Виктор Берс 

Я проснулась с именем «никто».

Я даже не знаю, сколько мне лет.

Мои воспоминания — ничто,

В них шум ветра и двух солнц свет.

Я ищу в каждом ржавом обломке

Чёрточки лиц,обрывки фраз.

Эхо памяти твердит:«Помни,

Твои корни — песок и грязь».

(Припев)

Кто встроил в меня эту тоску по дому,

Которого нет?

Кто дал мне меч, но отнял волю?

Мои сны — чей-то секретный проект?

Я звёзды считаю на ржавом потолке,

Мечта — это точка вдали…

А может, меня и нет более?

И меня просто создали?

Я чувствую во снах чужую волю,

Напев,что звучит столько лет.

Он зовёт вдаль и твердит мою роль.

Он лжёт: «Ты — свет».

Но какой я свет,если я — пустота,

Одинокая грусть у костра?

Орбитальная станция «Предначертание» размещенная рядом с Джакку не существовала ни в одной базе данных Новой Республики или Первого Ордена, который пятнадцать лет назад начал вторжение из неизведанных регионов. Официально здесь не было ничего. В самом сердце станции работала лаборатория, где один человек завершал дело всей своей жизни.

Алекс постарел. Седые волосы, лицо, изрезанное морщинами и шрамами тридцати лет тайной войны. Но взгляд оставался острым, а движения — точными. Он стоял в полутёмном зале перед криокапсулой, положив ладонь на её поверхность. Не с нежностью — с оценкой мастера, завершающего своё творение.

Это был не тот примитивный саркофаг, в котором тридцать лет назад хранилась Седьмая Сестра. Это было произведение искусства — результат десятилетий работы лучших умов галактики. На стенах светились голограммы мозговых карт невероятной сложности, генетические деревья, схемы нейронных сетей, которые потребовали суперкомпьютера для расчёта.

Три года прошло с того дня, когда Алекс принял имя Лор Сан Текки. Три года, которые изменили не только его самого, но и всю галактику — хотя большинство её обитателей об этом даже не подозревали. 

Официальная история была проста и обнадёживающая. Новая Республика одержала окончательную победу над остатками Империи. Последние моффы были изгнаны в Неизведанные Регионы или капитулировали. Галактика наконец обрела мир. Новое правительство торжественно провозгласило начало новой эры процветания и свободы.

Алекс знал, что это лишь иллюзия победы. Предстояли ещё испытания, которые превзойдут всё, что было до этого. Но пока галактика праздновала, он работал.

За эти три года было основано более тысячи тайных колоний. Не военных баз или торговых постов — поселений нового типа. Каждая представляла собой самодостаточную общину, где мандалорские мастера обучали отобранных людей основам технологии воли. Где дети росли, изучая не только традиционные науки, но и принципы Пути. Где создавались первые образцы техники, работающей не на стабилизированных мидихлорианах, а на сфокусированном намерении оператора.
Некоторые действовали более открыто. Официально эти поселения числились как сельскохозяйственные кооперативы, исследовательские станции или религиозные общины. Последнее было особенно удобной маскировкой.

— Из пророчества о Трёх Клинках

***

Сегодня я пришёл в Место Молчания в последний раз. Не как воин, ищущий знамений перед битвой, не как вождь, желающий узнать судьбу племени. Я пришёл как последний свидетель умирающего мира, чтобы задать единственный вопрос, который имеет значение: есть ли будущее у разума во вселенной?

Алекс просматривал ежемесячную сводку, которую составлял для внутреннего архива Терсика. Голограмма медленно вращалась над проектором, демонстрируя карту галактики, раскрашенную в цвета войны. Территории Новой Республики, Территории Моффов, нейтральные системы со своей властью и зоны хаоса, где не существовало никакой власти, кроме права сильного.

За прошедший год последнего стало больше.

Алекс опустился на пол, скрестив ноги, и закрыл глаза. Не для того, чтобы настроить кристалл — он уже пробовал это сотни раз. Каждая попытка заканчивалась одинаково: камень оставался безжизненным, не отзывающимся. Нет, сейчас он хотел понять, почему не может настроить его. Что-то фундаментальное ускользало от него, какой-то принцип, лежащий глубже техники.

Он погрузился в медитацию, но не искал видений будущего или мудрости прошлого. Он слушал настоящее. Слушал тишину в Силе, которая наступила после смерти Императора.

И в этой тишине он почувствовал скольжение своего сознания по вероятностям.

Ритм.

Привычный, словно сердцебиение, пульс продолжал отзывался в ткани галактики. Это был не образ, не видение — это был принцип, частота, на которой продолжала вибрировать сама реальность. Он почувствовал, что это сам ритм времени.

Полгода прошло с той ночи, когда вторая Звезда Смерти была уничтожена над лесной луной Эндор. Полгода с момента, когда Император пал в шахту реактора.

Алекс стоял у панорамного окна их дома на Терсике, держа в руках чашку остывшего кафа. За стеклом расстилался мирный пейзаж — холмы, покрытые  травами, далекие горы в утренней дымке. Идиллия, которая казалась издевательством на фоне того, что творилось в галактике.

Верена сидела за столом, просматривая сводки новостей. Ее лицо было сосредоточенным, но Алекс видел напряжение в линии плеч, в том, как она сжимала стилус. Последние полгода состарили ее — не внешне, а внутренне. В глазах появилась усталость, которой не было раньше.

Алекс проснулся от тихого писка коммуникатора, но не сразу открыл глаза. За окнами их дома на Терсике царила глубокая ночь, и рядом с ним мирно спала Верена, уткнувшись лицом в его плечо. Ее дыхание было ровным, теплым на коже. В такие моменты весь остальной мир казался далеким и неважным.

Писк повторился, настойчивее.

Алекс осторожно высвободился из объятий Верены, стараясь ее не разбудить, и потянулся к коммуникатору. Сообщение было от его человека во флоте повстанцев. Обычно тот не беспокоил без крайней необходимости, особенно среди ночи.

Алекс потер виски, переваривая прочитанное. Четыреста триллионов жизней. Неужели это можно было скрыть? Четверть галактики отрезали и будто её и не было. Государственный аппарат, который был на это способен, должен был превосходить даже имперский. Он давно знал, что история пишется победителями, но это... это было чем-то большим. Тут не было победителей. Это была операция по стиранию самой памяти о катастрофе.
На кристалле оставались еще файлы. Он открыл следующий.
***
Из личных записей Мандалора первого