Лишь то, что Цинчжи находился рядом, удерживало Людвига на грани: глухая, удушающая ярость, готовая вырваться наружу, разбивалась о само присутствие спутника. Задыхаясь от раздражения и давней, глубоко укоренившейся ненависти ко всему, что было связано с отцом, юноша на миг зажмурился. Восстановив внешнее хладнокровие, он развернулся с каменным лицом, будто отсекая от себя прошлое, и, сжав губы, молча пошёл наверх, ведя Цинчжи в свои покои.

Идший следом Цинчжи отчётливо ощущал, как вокруг юноши снова сгущается тяжёлая, мрачная аура. А ведь совсем недавно, во время их разговора, золотовласый маг немного оттаял. Но вести от Феликса о скором отъезде герцога Лио в такой критический момент вновь погрузили его в глухую апатию.

Ли Цинчжи тревожился. Войдя в комнату, он уже собрался высказать слова поддержки, как Людвиг опередил его.

— Извини, что тебе пришлось стать свидетелем этой сцены, — тихо, с трудом роняя слова, проговорил юноша, опустив взгляд.

Цинчжи опешил. Он никак не ожидал услышать извинений и тут же энергично качнул головой:

— Тебе незачем извиняться! В чём твоя вина?

После подслушанного разговора между Людвигом и старым дворецким Цинчжи прекрасно понял, насколько глубока пропасть между юношей и его родителем. Понял он и причину этого гнева: решение герцога Лио покинуть замок, когда его младшая дочь находилась на грани жизни и смерти, стало последней каплей.

Людвиг поднял глаза и встретил тёплый, преисполненный искренней заботы взгляд юного даоса. От этого взгляда у юноши сжалось сердце, а в груди вспыхнула бывалая, едва переносимая боль.

Он был похож на упавшего ребёнка: если рядом никого нет, тот молча поднимется, отряхнётся и пойдёт дальше, сколь бы ни сдирала боль ссадины. Людвиг всегда так и поступал. Но стоит ребёнку заметить сочувственный взгляд взрослого, как боль от падения мгновенно возрастает стократ, требуя выхода в слезах и жалобах.

Старые, сокрытые в самой глубине души раны, которые Людвиг годами научился сцепив зубы прятать от чужих глаз, сейчас словно выставили на палящий свет. Неподдельное сочувствие в тёмных глазах Цинчжи сработало как катализатор — привычная, затаённая боль стремительно забродила и захлестнула его с новой силой.

Людвиг давно свыкся с этим глухим страданием. Тёмные времена он хоронил в памяти, ни с кем не делясь. К привычной маске холодности он прибегал сознательно: сходство с отцом даровало иллюзию безопасности и силы. Чем старше он становился, тем непреклоннее казался окружающим. Но перед этим чистым, искренним юношей ему не нужно было притворяться.

Услышав это, погрузившийся в ещё более тяжёлые мысли Цинчжи вдруг заметил у изголовья кровати Людвига картину. На холсте была изображена семья из трёх человек: строгий золотовласый мужчина с волевыми чертами лица, рядом — женщина с удивительно знакомыми, ясными лазурными глазами, излучавшими тепло и нежность. Перед ними стоял маленький мальчик, тоже светловолосый и синеглазый. Полотно раньше висело в кабинете, но едва герцог вернулся, Людвиг перенёс его к себе.

— Он всегда был на границе, — тихо произнёс Людвиг, не отрывая взгляда от портрета. — Почти не бывал дома. Ни когда родился я, ни когда появилась Берилл... Мать растила меня одна. В этом замке.

— Она всегда оправдывала его занятость, — продолжил юноша, и взгляд его потускнел. — Родила меня без него, растила вместе со слугами и ни разу не упрекнула. Но когда рождалась Берилл... началось сильное кровотечение. Лучшие зельевары оказались бессильны, а её собственная магия почему-то угасла. Она умерла прямо здесь, в замке.

Он сглотнул подступивший к горлу ком:

— А Берилл, едва появившись на свет после таких тяжёлых родов, оказалась слишком слаба. Её магическое ядро истощилось ещё в утробе, и это подорвало её здоровье навсегда. И за всё это время, сколько бы дворецкий ни отправлял отцу срочных вестей, тот так и не вернулся.

Людвиг прикрыл глаза, заставляя себя подавить накатившую горечь:

— Но это не важно. Я сделаю всё, чтобы излечить Берилл. Найду лучших магических лекарей, чего бы это ни стоило.

В этот момент прохладных пальцев Людвига касалось неожиданное тепло. Изумлённо вскинув взор, он увидел, что Цинчжи сам сжал его хладную ладонь. В тёмных глазах даоса стояли слезы сочувствия и искренней боли за него.

— Всё обязательно будет хорошо, — мягко, но твёрдо произнёс Цинчжи, сжимая его пальцы ещё сильнее, будто передавая собственную уверенность. — Берилл обязательно поправится, вот увидишь!

Сердце Людвига замерло. Он ответно сжал ладонь Цинчжи. Когда их пальцы переплелись, оба ощутили, как по телу прошла лёгкая, трепетная дрожь.

Огненное тепло сплетённых ладоней разливалось по жилам, принося долгожданное успокоение. Затянувшееся молчание наполнялось новым смыслом, от которого щёки Цинчжи постепенно вспыхнули румянцем. Сначала он порывался выразить лишь дружескую поддержку, но теперь этот жест обретал совсем иной, заставляющий сердце отчаянно колотиться подтекст.

Смущённый, даос тем не менее не стал отнимать руки. Его прежняя неискушённость и сдержанность уступали месту бушующему чувству. Чувство, долго таившееся в глубине души, рвалось наружу, требуя быть высказанным прямо сейчас. Но Цинчжи удержал себя. Момент был слишком хрупким: Людвигу сейчас требовалось не признание в любви, а простое, тихое присутствие близкого человека.

«Я обязательно скажу ему... Позже, когда всё уладится», — подумал черноволосый юноша, ощущая, как горит его лицо.

Он и не подозревал, что юноша напротив точно так же замирает от каждого удара сердца, с замиранием духа ожидая именно этих слов.

***

Наступил вечер. Людвиг попросил Цинчжи отдохнуть, а сам отправился проведать сестру.

Хоть в замке Лио имелась масса свободных покоев, Людвиг даже не заикнулся о том, чтобы перевести гостя в гостевую комнату. Цинчжи, смущаясь и вспоминая прошлые неловкие моменты, проведённые в этой спальне, всё же постарался выбросить лишние мысли из головы. Сейчас были дела поважнее.

Видя тяжёлое состояние Берилл, он страстно желал приготовить то самое целебное снадобье для восстановления духовных корней, рецепт которого передала ему старшая соученица Цинлянь. Единственным недостающим ингредиентом оставалось перо Огненного Феникса.

Оставшись один, юный даос решил снова воспользоваться связью. Выйдя за пределы защитных барьеров Эйрмонта, он рассчитывал, что теперь его магия сработает и удастся связаться с горой Саньцин.

После нескольких напряжённых мгновений ожидания магический покров вспыхнул, и раздался знакомый голос:

— Цинчжи?

— Старшая соученица! — воскликнул юноша, просияв от радости.

Из прозрачной водяной завесы заклинания на него смотрело знакомое, строгое и родное лицо Цинлянь.

— Цинчжи, милый... — начала было она с тёплой улыбкой, но вдруг её лицо исказилось от ужаса. — Цинчжи, берегись!

Цинчжи мгновенно обернулся. В нос тут же ударил тошнотворно-сладкий, приторный аромат.

За его спиной из ниоткуда возникли две тёмные фигуры!

Не успел даос даже взмахнуть рукой или достать талисман, как едкая волна усыпляющего зелья парализовала волю. Голова отчаянно закружилась, сознание затянуло непроглядной тьмой.

«Нехорошо...» — успел подумать он перед тем, как рухнуть без чувств.

* «Цинчжи!!»* — отчаянный крик Цинлянь донёсся из магического марева, но она ничем не могла помочь.

Один из нападавших взмахом руки оборвал связь. В комнате воцарилась тишина.

Пара силуэтов действовала слаженно и молча. Под их ногами тень расползлась, превращаясь в зыбкую пространственную трещину. Один из незнакомцев подхватил обмякшее тело Цинчжи.

— Живее, чтобы не подняли шум, — вполголоса бросил Ноа и первым шагнул в мерцающий разлом.

Идший вслед за ним Джастус убрал флакон с зельем усыпляющего яда. Их плотные чёрные плащи и маски надёжно защитили похитителей от паров яда.

Хоть Амелия и отказалась участвовать в вылазке, а Ирбин был ранен, приказ Эмона оставался предельно чётким: заполучить Ли Цинчжи любой ценой.

Проникнуть в замок Лио казалось безумием — и сам герцог, и его старший сын славились невероятной мощью. Но Ноа и Джастус разработали идеальный план: дождаться, пока даос останется один, усыпить его высококлассным зельем и незаметно выкрасть с помощью пространственной магии.

То, что юноша в этот момент с кем-то связывался, стало неожиданностью, но мгновенно прерванный сеанс связи не должен был сорвать операцию.

***

Оказавшись за пределами замка, похитители стремительно бросились прочь. Ноа с зажатым в руках Цинчжи старался преодолеть как можно большее расстояние.

Им казалось, что вылазка прошла идеально и без лишнего шума. Однако не успели они пробежать и сотни шагов, как за их спинами соткалась жуткая, леденящая душу тень.

Ледяной, пропитанный лютой яростью голос заставил их замереть на месте:

— Куда это вы собрались с ним?

В то же мгновение воздух вокруг вспыхнул. Исполинский вал всесокрушающего, ревущего пламени с оглушительным гулом устремился им в спины.

А на руках у Ноа, преодолевая воздействие яда и мучительную головную боль, Ли Цинчжи начал медленно открывать глаза...

Эти твари дерзнули умыкнуть Ли Цинчжи прямо у него из-под носа!

Глядя на двух таинственных визитеров в темных балахонах, пытавшихся утащить бессознательного юношу, Людвиг ощутил, как внутри вспыхивает слепая, неукротимая ярость. Сжав зубы от закипающего гнева, он обрушил на похитителей неистовый шквал заклинаний, всеми силами стремясь вырвать юношу из их рук и вернуть себе.

Его огненные чары высочайшего уровня — жуткие, полные всеиспепеляющего гнева — рвали воздух, но Людвиг бдительно следил за тем, чтобы ни одна ослепительная вспышка не задела брюнета.

Сам же Ли Цинчжи, погруженный в глубокое беспамятство ядовитым снадобьем Джастуса, постепенно пришел в себя. Ноа стремительно уносил его прочь от замка Лио, и непрестанный гул битвы вместе с резкой тряской вырвали юношу из небытия.

Разомкнув веки, Цинчжи ощутил тупую, раскалывающую боль в затылке. Ткани тела налились свинцовой тяжестью, лишая малейшей возможности шевельнуться. Попытка поднять руку провалилась — тело не слушалось.

Разум прояснился, и юноша понял: его похитили. Сквозь полусомкнутые ресницы он попытался разглядеть обидчика, но плотная ткань черного капюшона надежно скрывала черты лица. Вырваться не было никакой возможности — проклятый яд сковал мышцы намертво.

Бессилие подступало к самому горлу, когда до ушей Цинчжи донесся знакомый, яростный крик Людвига, а следом обдало волной родного, нестерпимого жара.

«Людвиг... Он бросился в погоню!»

Сердце юноши встрепенулось. Превозмогая дурноту, он изо всех сил попытался удержать угасающее сознание и вгляделся в кроваво-красные сполохи, надеясь различить знакомый силуэт.

Однако Джастус вовремя заметил движение пленника. Чтобы избежать лишних помех, он на ходу ткнул пальцем прямо в межбровье Цинчжи. Повторное усыпляющее заклятие мгновенно пробило ослабшую защиту, и темноволосый юноша вновь погрузился в непроглядный сон.

Угасая, разум Цинчжи полнился тревожными мыслями. Осознание того, что Людвиг мчится на выручку, не принесло облегчения — напротив, душу сковал леденящий страх за друга.

Эти двое в черном были чрезвычайно опасны. Начать хотя бы с того, что они сумели беспрепятственно проникнуть в гущу замковой охраны, да еще и применили удушающую, не поддающуюся снятию отраву. Обычным чародеям такое не под силу.

Людвигу придется сражаться с ними в одиночку...

«Неужели он подвергает себя смертельной опасности?!»

Но ядовитый туман уже затопил сознание. Вопреки отчаянному сопротивлению и глухой досаде, Ли Цинчжи беспомощно канул во мрак.

Тем временем Людвиг, на миг ощутивший облегчение при виде очнувшегося Цинчжи, вновь пришел в неистовое неистовство, когда похититель бесцеремонно погрузил юношу обратно в беспамятство. Сердце златовласого мага болезненно сжалось, а в глазах зажегся огонь безжалостной расправы.

Однако противники не намерены были вступать в затяжной бой.

Один из магов стремительно выкинул вперед руки, направляя сокрушительный импульс не в Людвига, а прямо в твердь под ногами. Земля вздыбилась; мощный грязевой барьер поднялся из недр, принимая на себя огненный удар и перекрывая обзор. И тут же в плотной породе расползлись две зияющие, иссиня-черные пространственные плеши.

Едва сдержав натиск пламени, оба нападавших без промедления нырнули в мерцающие провалы.

Когда Людвиг снес выросшую на пути преграду, на месте негодяев уже никого не было. Впрочем, благодаря его стремительности провалы телепортации еще не успели схлопнуться до конца.

Златовласый юноша принялся действовать без колебаний.

То ли движимый непоколебимой верой в собственные силы, то ли безграничной тревогой за жизнь Цинчжи, Людвиг, не задумываясь ни на мгновение, шагнул вслед за врагами в непроглядную тьму магического разлома.

...

Он никак не ожидал, что по ту сторону пространственной прорехи его встретит до боли знакомый пейзаж.

Короткое ощущение невесомости, мимолетная тьма — и вот под ногами снова появилась твердь.

Людвиг осмотрелся. Кругом простирались чахлые, гниющие заросли, воздух пропитался зловонной сыростью, а ступни увязали в липкой болотной грязи.

Это были Сырые топи, лежащие невдалеке от Академии Эйрмонт. Но далеко не та их часть, где проходил Турнир Магического Обмена — чародей угодил в самую глушь, в непроглядные, затянутые сумерками дебри. Здесь царило гнетущее, мертвое безмолвие, словно ни одно живое существо не смело ступить на эту проклятую землю.

В тот же миг неподалеку возникли и похитители.

Они явно не рассчитывали на «хвост». Встретившись взглядом с ледяными, полными ненависти глазами юноши, оба замерли в оцепенении.

Джастус и вовсе не смог сдержать возгласа изумления:

— Как... Как ты сумел выследить нас?!

Им и в голову не приходило, что юный Людвиг, формально оставаясь лишь студентом Эйрмонта, уже давно достиг высшего среди учащихся пятого ранга. Его молниеносная реакция и непреклонная решимость позволили ему шагнуть в разлом до того, как магия пространственного круга окончательно рассеялась.

— Дело дрянь, — запаниковал Джастус, с опаской оглядываясь вокруг. Наклонившись к молчаливому спутнику, он нервно зашептал: — Что делать? Если завяжется драка, господин Эмон...

Ноа, доселе хранивший молчание, неожиданно усмехнулся. В его тихом смехе проскользнула лютая, колючая стужа.

— Раз уж так вышло, выбор у нас небольшой. Придется убить его. Покончим с щенком до того, как господин Эмон провидит вторжение.

Поняв напарника без лишних слов, Джастус торопливо извлек из-за пазухи целый набор флаконов с ядовитыми снадобьями. Было очевидно: юного мага они в живых не оставят.

В то же мгновение Ноа вскинул руку, и в его ладони заклокотала внушительная сила магии Земли.

Гнилая, пропитанная влагой гать под ногами пошла глубокими трещинами. Прямо под ступнями Людвига разверзлась зловонная трясина, готовая поглотить его без остатка.

Почувствовав смертельную угрозу, златовласый маг взмыл в воздух, уходя в сторону, и без промедления обрушил ответный шквал огня на похитителей.

Рядом с хозяином из алого марева соткался огненный некро-зверь. Вскинув морду, призванное чудовище с яростным ревом кинулось на врагов, изрыгая сгустки пламени.

Джастус оплошал: пламенный всплеск полоснул его по предплечью. Завопив от жгучей боли, он рухнул на одно колено, но страх перед провалом оказался сильнее. Зарычав, отравитель метнул в сторону Людвига припрятанное зелье и мгновенно развеял жидкость заклинанием, превращая ее в ядовитое облако.

Пока смертоносная взвесь устремлялась к цели, Ноа непрестанно сотрясал землю чарами, превращая каждый метр топей в смертоносную ловушку.

Оказавшись в кольце смертельной угрозы, Людвиг не поддался панике. Напротив, его разум сохранял ледяную ясность. Вглядываясь в разрушительные пассажи магии Земли — в то, как стремительно распадается пласт породы под ногами, — он узнал почерк, доступный лишь искушенным магистрам.

В душе зародилось смутное догадка. Златовласый юноша вскинул взор и с ледяной презрительностью произнес:

— Так это вы... кто-то из преподавателей?

Темная фигура на мгновение замерла. В следующий миг Ноа, все еще сжимая бессознательного Цинчжи, с запредельной лютостью обрушил на Людвига всю свою мощь. Ныне им движимо было одно стремление — заставить свидетеля замолчать навеки. Считая, что пленник надежно усыплен, опекун ослабил бдительность и полностью сосредоточился на убийстве.

И именно в эту минуту сознание Ли Цинчжи вновь прояснилось.

Яд, сковавший его тело, неожиданно встретил сопротивление. Внутри юноши словно разгорелся ласковый, родной очаг — живое тепло растекалось по жилам, разгоняя оцепенение и притупляя раскалывающую боль. Ядовитый морок стремительно отступал.

Ощутив прилив сил, Цинчжи заставил ци и магию циркулировать по каналам, пробивая остатки отравления.

Ноа первым ощутил движение пленника. Всегда ухмыляющийся маг вдруг мрачнел на глазах:

— Джастус. Твои зелья — дешевая дрянь?

Отравитель опешил, не веря собственным ушам:

— Быть не может... Я влил столько, что он должен был проспать целые сутки!

Пока они переругивались, Ли Цинчжи окончательно сбросил оковы сна. Первое, что предстало перед его взором — златовласая фигура среди всполохов огня.

С трудом собрав остатки сил, он выдохнул:

— Людвиг!

Маг мгновенно повернул голову. В его взгляде вспыхнула буря чувств, и он устремился к Цинчжи, презирая преграды.

Вокруг Людвига взвился небывалый по силе магический вихрь. Разверзлись небеса, и на главу похитителей обрушился заклятый Дождь Пламени — густые, пылающие капли, подобные каплям жидкой магмы, залили окрестности. И вновь смертоносный поток филигранно огибал место, где находился Цинчжи. Юноша не ощутил опаления — лишь родной, умиротворяющий жар, наполнивший душу покоем.

Пока Джастус и Ноа судорожно возводили защитные барьеры, Людвиг, не желая терять ни мгновения, выплеснул всю разрушительную мощь огненного стихийного дара. Огненный вал в мгновение ока испепелил Грязевой барьер Ноа и захлестнул чародеев.

— А-а-а-агх!

Слабый Джастус не смог удержать защиту — огонь мгновенно обуглил его плоть, вырывая дикий, исполненный муки вопль.

Ноа, хоть и сдержал основную часть удара своей магией, покрылся страшными ожогами. Лицо его смертельно побелело, и от нестерпимой боли пальцы сами собой разжались, выпуская пленника.

Чувствуя, что хватка ослабла, Цинчжи применил магию: из земли вырвалась Огненная Исполинская Лиана, с отмаши сбившая Ноа с ног. Оттолкнувшись, юноша устоял на ногах.

Оба похитителя рухнули на отравленную землю, корчась в стенаниях.

У Цинчжи все еще кружилась голова, и он едва не завалился навзничь, но сзади уже подоспел Людвиг. Сильные руки подхватили юношу, бережно и надежно укрывая в объятиях.

Тонкий, знакомый аромат ирисов мгновенно коснулся дыхания. Объятия Людвига дарили удивительное чувство покоя и тепла; Цинчжи и сам не понимал, почему рядом с этим человеком ему всякий раз становилось так легко и уютно.

— Ты не ранен? — едва ли не в ту же секунду спросил златовласый юноша.

— Нет, я цел, — ответил Ли Цинчжи.

Опасность, казалось, миновала: двое нападавших в чёрном без чувств лежали на земле. Глядя на своего спасителя, даос виновато пробормотал:

— Прости... Я снова создал тебе проблемы.

"Берилл ведь тяжело больна, Людвигу и без того хватало забот... Мне следовало быть осмотрительнее".

Но не успел юноша предаться самобичеванию, как раздался ровный, убаюкивающий голос Людвига:

— Ты ни в чём не виноват. Кто мог подумать, что они дерзнут напасть прямо в замке Лио?

Взор златовласого юноши стремительно леденел:

— Интересно, чего они добивались?

Цинчжи и сам находил происходящее абсурдным. С чего вдруг этим двоим понадобилось хватать именно его? Зачем?

Пока они обменивались короткими фразами, поверженный Ноа, чьё лицо под вуалью оставалось мертвенно-бледным, изо всех сил стиснул зубы. Скомплексовав остатки сил, он сгустил в ладони сгусток тёмной магии и швырнул его прямо в сторону Людвига и Цинчжи. Отдав всю без остатка скверну, Ноа окончательно лишился чувств и рухнул рядом с Джастусом.

Заметив движение Ноа, юноши мгновенно отпрянули, чуя угрозу, исходившую от безудержного потока тьмы. Но жуткая сила не отставала, с неистовой яростью устремившись за ними. Похоже, нападавшие отдали последние силы не ради побега — они во что бы то ни стало стремились убить своих противников.

Посчитав этот выпад лишь предсмертной агонией врага, Людвиг и Ли Цинчжи сходу воздвигли защитные магические круги. Однако тёмная сгустившаяся масса неожиданно обрела смутные очертания бесплотного духа. И едва Теневая Душа оформилась, как с удвоенным безумием рванулась к ним. Попытка заблокировать её не принесла успеха: дух без труда просочился сквозь защитные барьеры и молниеносно въелся в тело Людвига!

Златовласый юноша сохранил хладнокровие: вскинув руку, он попытался испепелить тварь огненными чарами. Но Теневая Душа оказалась лишь бесплотной тенью — пламя прошло сквозь неё, не причинив ни малейшего вреда.

Увидев, что мерзкая сущность мёртвой хваткой вцепилась в Людвига, Цинчжи встревоженно воскликнул:

— Как ты?!

Людвиг лишь качнул головой:

— Всё в порядке. Она лишь поглощает мою магию.

При этих словах перед глазами юноши мгновенно всплыли воспоминания о бедствии в Эйрмонте, когда из подземных разломов хлынули орды злых духов, жаждавших лишь одного — высосать магию до капли. Вглядевшись в Теневую Душу, Цинчжи с ужасом понял, что эта тварь невероятно похожа на тех монстров, но выглядит куда крупнее и обладает неуязвимостью к обычной магии.

Пока сущность жадно пила его силы, Людвиг старался сдерживать истощение, замедляя отток магии, и пытался сорвать с себя паразита. Даже сейчас он выглядел абсолютно невозмутимым, уверенным в собственной способности одолеть невзгоду, как делал это всегда.

Однако Цинчжи после событий в Эйрмонте прекрасно знал, чем чревато истощение магических сил. Чем глубже опустошался исток, тем необратимее становились последствия. Дворецкий Феликс рассказывал ему, что болезнь Берилл — следствие именно такого полного выгорания магического ядра в детстве, из-за чего она до сих пор не способна колдовать.

Теперь же тварь вцепилась в Людвига. Какой бы невероятной мощью тот ни обладал, выгорание ядра оставалось лишь вопросом времени. В отличие от обычных духов, этот паразит, похоже, лишился всех боевых навыков ради единственной цели — превратиться в идеальное орудие для поглощения магии.

Ужасающие мысли о разрушении ядра заставили Цинчжи похолодеть. Он отчаянно рвался на помощь, но обычные чары не действовали, а пальцы, пытавшиеся схватить призрачную тушу, бессильно рассекали воздух.

Лицо Людвига, невзирая на внешнее спокойствие, заметно побледнело. Каким бы титаном он ни был, непрекращающийся отток сил неумолимо приближал роковую черту. А выгорание грозило не просто потерей сознания. Магия, постоянно циркулирующая в теле чародея, питала всю его суть; её истощение разрывало ядро и разрушало плоть. Это неизбежно вело к коме, смерти или пожизненному калечеству.

Людвиг молчал, но Цинчжи понимал: этот гордец намерен встретить удар в одиночку. Златовласый юноша упорно пытался ухватить тварь, сгущая магию в пальцах, но Теневая Душа словно не замечала его усилий, с ненасытным остервенением высасывая последние капли энергии.

Ситуация становилась критической. В отчаянии Цинчжи вдруг осенило. Не теряя драгоценных мгновений, юноша мгновенно сконцентрировал на кончиках пальцев магию, смешанную с внутренней ци, и протянул руку к паразиту. Едва эта особая энергия коснулась Теневой Души, тварь встрепенулась. Почуяв нечто невообразимо привлекательное, она нехотя отклеилась от Людвига.

В следующее мгновение дух, словно изголодавшийся зверь, накинулся на Цинчжи, алчно впиваясь в его уникальную силу.

— Что ты делаешь?! — в ужасе воскликнул Людвиг, потрясённый тем, как быстро паразит переметнулся на юношу.

Однако Цинчжи ждал именно этого. Ещё во время нападения на Эйрмонт он заметил, что духовные сущности испытывают безумную тягу к его магии, преобразованной из истинной ци даосского самосовершенствования. Он осознанно отвлёк тварь на себя, надеясь спасти Людвига. К тому же Цинчжи рассчитывал, что богатый запас внутренней ци, накапливаемый с самого детства, позволит ему продержаться некоторое время — как и в прошлый раз.

Но он недооценил ненасытность духа. Въевшись в его тело, Теневая Душа породила столь сокрушительную тягу, будто обрела вожделенный сокровищный кладезь. Цинчжи даже не успел переплавить внутреннюю ци в магию — неистовый паразит за доли секунды разом выпил и магический запас, и весь барьер истинной духовной энергии!

Мгновенное и полное опустошение отозвалось во всём теле дикой, разрывающей болью. Силы мгновенно покинули даоса, сознание померкло, и он рухнул навзничь.

Подхватив оседающее тело, Людвиг вскрикнул, и в его голосе прозвучало сокрушительное отчаяние:

— Цинчжи!!

Осознание того, что даос пожертвовал собой ради него, вонзилось в сердце Людвига ледяным клинком. Видя умирающего юношу, златовласый маг ощутил дикий, неведомый прежде страх. Ему доводилось видеть жертв магического истощения, но никто из них не угасал столь стремительно. Вокруг брюнета не осталось ни малейшего всплеска энергии — его исток был опустошён досуха.

С налившимися кровью глазами Людвиг отчаянно пытался залить в тварь собственную магию, оттянуть её обратно, но напившаяся до отвала Теневая Душа вцепилась в Цинчжи мёртвой хваткой клеща. Поглотив последние капли истинной ци, разбухший дух соскользнул с тела юноши и растворился в сырой грязи.

Ли Цинчжи более не подавал признаков жизни. Магическое ядро даоса, без сомнения, разлетелось вдребезги. Сколько Людвиг ни пытался вливать свою силу в истощённое тело, плоть Цинчжи более не принимала магию, угасая на глазах. Наступил наихудший из возможных исходов.

Горло Людвига сжало спазмом, дышать стало нечем:

— Цинчжи... Я сейчас же доставлю тебя назад! Смотри на меня, слышишь?! Смотри на меня!..

Златовласый юноша, обычно столь сдержанный, бился в панике. Видя такую отчаянную заботу, Цинчжи почувствовал щемящую нежность, перемешанную с горькой тоской. Он понимал: жизнь стремительно уходит. Мучительная боль от полного выгорания, угасающий пульс и судорожные вдохи подсказывали, что конец неизбежен.

Глядя на Людвига, рвущегося спасти его и унести в Эйрмонт, даос на миг погрузился в водоворот светлых воспоминаний.

Быть может, то проплывала перед глазами предсмертная вереница образов, а может, прожитые дни и впрямь были прекрасны, но сердце сжалось от подступившей горечи. Вдруг стало невыносимо жаль: ведь он так много не успел совершить! Не успел вновь обнять Учителя Линшэня, Второго старшего соученика Цинсюаня, Старшую соученицу Цинлянь, всех родичей с горы Саньцин... Попрощаться с друзьями и наставниками из Эйрмонта, с Брюсом, с малышкой Берилл...

Но больнее всего жгла мысль о том, что главные слова, которые он так долго берёг для Людвига, теперь навсегда останутся несказанными.

— Всё... в порядке, — прошептал юноша побледневшими губами, пытаясь успокоить спутника.

Прижав его к груди, Людвиг с невероятной скоростью мчался в сторону Эйрмонта. На его обычно бесстрастном лице отпечаталась нескрываемая мука:

— Молчи! Не трать силы, просто отдыхай... Я донесу тебя, ты выживешь, непременно выживешь!..

Превозмогая пелену угасающего сознания, Цинчжи поднял взгляд на глубокие, как океан, синие глаза Людвига. Вновь взглянув в них — в эти очи, которые успел полюбить всей душой, — даос вдруг подумал, что сожаления бессмысленны.

Судьба оказалась жестокой: пройдя через множество недопониманий, они лишь недавно смогли развеять туман между ними, и Цинчжи потребовалось немало времени, чтобы осознать собственные чувства. Но стоило ему разобраться в себе, как небо лишило его времени для долгих признаний. Возможно, этот миг — его последний шанс побыть искренним.

Сколько он себя помнил, Цинчжи никогда не плакал. Беззаботный от природы, он редко принимал обиды близко к сердцу, предпочитая забывать боль и встречать любые невзгоды с улыбкой. Но сейчас глаза обожгло слезами.

Сжав в кулак остатки угасающей жизни, юноша решился. Никаких сомнений. Он скажет всё прямо сейчас.

— Людвиг... — даос посмотрел на удерживающего его юношу. — Раньше между нами было много недомолвок, но...

— Я знаю! — перебил тот с глухим отчаянием. — Я во всём виноват сам! Забудь об этом, не думай ни о чём, просто молчи...

Но Цинчжи уже не мог молчать. Дни, проведённые вместе после примирения, возрастили в его душе нежное чувство, достигшее ныне своей вершины.

— Нет, — с трудом проговорил брюнет, не сводя светлого, пронизанного последней искрой жизни взгляда с его глаз. — Ты ни в чём не ошибался.

Эти оленьи глаза светились такой детской чистотой и искренностью, что Людвиг на мгновение замер. Этот взгляд наяву вернул его в день их первой встречи. Тогда взъерошенный, полный жизни парнишка с разбега врезался в него и, подняв голову, посмотрел ровно так же — как смотрят самые яркие звёзды в ночном небе, заставляя сердце пропустить удар:

— Ой, простите великодушно! Я случайно!

Тот образ не потускнел с годами, напротив, стал лишь отчётливее. Казалось, это случилось лишь мгновение назад.

И в этой мгновенной паузе прозвучал слабый, но удивительно твёрдый голос Ли Цинчжи. Слова юноши обрушили последние защитные барьеры в душе Людвига:

— Лишь недавно я понял... Кажется, я полюбил тебя гораздо раньше, чем осознал сам. Так что... это были не ошибки.

Даос чуть заметно улыбнулся:

— Людвиг... ты мне нравишься.

Сбросив с души тяжкий груз, Цинчжи почувствовал невероятное облегчение. Печаль улетучилась; набравшись храбрости, он несмело коснулся пальцами руки Людвига.

Но услышать ответ ему было не суждено. Израсходовав последние силы, юноша угас. Веки его отяжелели, и он погрузился в непроглядную тьму.

Проваливаясь в небытие, Цинчжи ещё успел уловить отчаянные, сорванные крики Людвига. Цинчжи хотел прошептать, чтобы тот не корил себя, ведь это был его собственный выбор... Но сил не осталось даже на то, чтобы открыть глаза и смахнуть слезинку с бледной щеки златовласого мага.

— Цинчжи!.. Цинчжи, очнись!!

Однако никакие мольбы не могли вернуть жизнь тому, кто был дороже всего на свете. Пульс под пальцами окончательно затих, дыхание прервалось.

С прекращением его дыхания слёзы на щеках Людвига остыли, превратившись в горький лёд. В ушах стоял оглушительный гул, земля уходила из-под ног. Казалось, вместе с Цинчжи в непроглядную бездну погрузился весь мир.

— Цинчжи...

Но среди этой беспросветной тьмы Людвиг внезапно уловил едва заметное колебание.

Сердце его бешено заколотилось, пальцы мёртвой хваткой сжали ладонь брюнета.

На теле погибшего юноши, чьё сердце только что перестало биться, вновь вспыхнуло мягкое, едва ощутимое свечение магической энергии!

Мягкое, едва заметное свечение пролилось по телу Ли Цинчжи, и магическая энергия, ещё мгновение назад исчерпанная до самого дна, вновь начала едва слышно пульсировать в его жилах.

Людвиг, ощутив этот тихий всплеск, с неверующим изумлением сжал юношу в объятиях. И почти сразу пальцы его уловили под тканью чужого одеяния трепетное, ровное биение сердца и лёгкое дыхание.

Только что Ли Цинчжи лежал бездыханный: волшебство и духовная чжэньци полностью покинули его, а обессиленное тело больше не способно было запустить привычный круг перетекания сил. Однако годы ежедневных медитаций и упорных тренировок не прошли даром. Навык взаимопревращения магии и духовной энергии впечатался в саму суть его плоти, укоренился в мышечной памяти. Даже на краю гибели, когда оба источника истощились, организм сам, повинуясь глубокому инстинкту, отыскал крошечную искру и принялся заново выковывать утерянное.

Из-за крайней слабости эти первые капли энергии были совсем скудными. Но раз за разом, в привычном циркулировании, магия порождала чжэньци, а чжэньци подпитывала магию, умножая и укрепляя потоки.

Под воздействием живительной силы черноволосый юноша медленно пришёл в себя.

Разомкнув веки, Ли Цинчжи первыми же мгновениями встретил лицо Людвига. На нём мешались потрясение, затаённый страх и ликование. Золотоволосый юноша, обычно непреклонно-холодный и сдержанный, сейчас выглядел совершенно выбитым из колеи:

— Ты очнулся!

Едва взглянув на Людвига, Ли Цинчжи ощутил, как грудь захлестнула волна неистовой, щемящей радости от обретения того, что казалось навсегда утраченным. Повинуясь порыву, он крепко обнял Людвига в ответ. Знакомый, тонкий аромат ириса в мгновение ока окутал его со всех сторон, даря непередаваемое чувство глубокого покоя и ласкового тепла.

С самого дня их знакомства Ли Цинчжи шаг за шагом подбирался к закрытому сердцу юного аристократа и со временем за ледяной бронёй разглядел подлинную чуткость и доброту. Теперь же, когда и сам даос наконец бесповоротно осознал собственные чувства, разрозненные сомнения рассеялись. Их сердца бились в едином ритме, и тайное стало окончательно ясным для обоих.

Ли Цинчжи явственно слышал, как бешено колотится его собственное сердце, как волнение не утихает, а лишь разгорается с новой силой.

И тут до него дошло, насколько крепко, почти судорожно он прижимает к себе Людвига.

— Кхм...

Поняв, что увлёкся, Ли Цинчжи смущённо вспыхнул. Щёки обдало жаром. Он чуть ослабил хватку, собираясь сказать хоть что-то, чтобы сгладить момент, как вдруг в памяти яркой вспышкой всплыли собственные слова — то самое откровенное, предельно прямое признание, которое он выдохнул в лицо Людвигу, прощаясь с жизнью.

Тогда, на грани небытия, им двигало единственное желание: успеть раскрыть душу перед тем, как навеки сомкнутся глаза. Но теперь, вернувшись из тьмы, он ощутил, как сжигающий стыд моментально заливает лицо румянцем, а сердце пускается вскачь с удвоенной скоростью.

Смущённый до предела, даос попытался разжать руки, но Людвиг не позволил ему отстраниться. Он удерживал черноволосого юношу всё так же крепко, без малейшего намёка на желание отпустить.

Чувствуя, как дрожит тело золотоволосого мага, Ли Цинчжи ощутил мягкий укол в самом сердце. И тут же прямо у его уха прозвучал тихий, прерывистый голос:

— Какое счастье... Ты цел... Живой...

Вид бессознательного, не дышащего Ли Цинчжи нанёс Людвигу слишком глубокую рану. Потеряв его на мгновение, он теперь не мог заставить себя разорвать объятия — ему необходимо было ежесекундно убеждаться, что его даос действительно дышит и невредим.

Уловив эту редкую, ничем не защищённую уязвимость в обычно высокомерном юноше, Ли Цинчжи почувствовал, как к горлу подступает комок:

— Со мной всё в порядке, правда.

Смущение улетучилось. Осталось лишь горячее желание утешить того, кто только что перенёс смертельную муку из-за страха за него, и уберечь это драгоценное чувство.

Отбросив стеснение, Ли Цинчжи обхватил Людвига за плечи и крепче прижался к нему, даря максимально искренний и ощутимый отклик, способный развеять любые остатки тревоги.

— Всё позади. Правда, всё хорошо, — шептал даос, и с каждым словом, с каждым движением в груди крепла уверенность в собственных чувствах. — Не нужно больше тосковать.

Людвиг молчал долго, продолжая бережно прижимать его к себе, и лишь с тихим выдохом отозвался:

— Угу.

Но рук так и не разомкнул, согревая его своим теплом.

Сердце Ли Цинчжи стучало настолько бешено, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ранее они не раз касались друг друга, но теперь, когда признание было сделано, обычные объятия наполнились совершенно иным, откровенно волнующим смыслом.

Дружеское тепло уступило место трепетному, едва уловимому электричеству. Прежде даос проявлял поразительную слепоту ко всякого рода двусмысленным касаниям, но сейчас его чувства обострились до предела.

В конце концов, чувствуя, что ещё немного — и он сгорит на месте от смущения, Ли Цинчжи набрался храбрости и приподнял голову, встречаясь взглядом с Людвигом:

— Нам... надо возвращаться. Я уже восстановился, к тому же оставаться здесь опасно.

Золотоволосый юноша чуть опустил свои глубокие синие глаза и лаконично кивнул:

— Хорошо.

На самом деле они пробыли в объятиях от силы пару минут, но Ли Цинчжи, оглушённому открывшейся правдой и стеснением, показалось, будто прошла целая вечность.

Немного придя в себя, они собрались покинуть глухие Сырые топи. Места здесь были дикие и таили не одну скрытую угрозу.

Однако стоило Ли Цинчжи извлечь меч Чэнъин и уже заготовить слова приглашения для совместного полёта, как за их спинами раздался странный, подозрительный шорох.

Людвиг, чьё внимание до этого было полностью приковано к даосу, мгновенно среагировал и устремил проницательный взгляд в сторону источника звука.

Окружающие топи снова погрузились в звенящую тишину, словно ничего и не было.

Но маг продолжал цепко всматриваться в полумрак. Он точно знал: кто-то или что-то следит за ними.

Ли Цинчжи тоже уловил чужое, липкое присутствие. Ощущение пристального взгляда заставило его перехватить рукоять Чэнъина поудобнее и встать плечом к плечу с Людвигом, настороженно обводя взором кажущуюся вымершей топь.

Вслед за коротким затишьем из глубины болот вновь донёсся смутный, зловещий звук.

Поняв, что их разоблачили и прятаться бессмысленно, из-за исполинских, высохших стеблей болотных растений медленно выступили две фигуры.

И Людвиг, и Ли Цинчжи тут же приготовились к бою.

Новоприбывшие были облачены в точно такие же чёрные балахоны, как и прошлые нападавшие. Однако даос сразу заметил: по сложению они отличались от тех двух, что недавно развеялись в прах.

Один из них выглядел ощутимо ниже и щуплее, почти хрупким. Второго сложением можно было сравнить с прежним врагом, но его походка и манера держаться были совершенно иными.

Людвиг тоже мгновенно оценил разницу, однако сомнений не оставалось: эти существа принадлежали к одной и той же тайной организации.

Глаза золотоволосого мага обдало ледяным холодом:

— Кто вы такие?

Голос его звучал как удар клинка. Ли Цинчжи приподнял меч, слегка нахмурился и приготовился сражаться до последнего дыхания. Что бы ни случилось, он не отступит и выберется из этих топей вместе с Людвигом!

Однако вопреки ожиданиям, двое в чёрном не стали вступать в прямой поединок.

Они приближались в полном молчании, пока не остановились на некотором отдалении. Затем с кончиков их пальцев одновременно сорвались густые струи тёмной, отвратительной энергии, от одного вида которой тошнило.

Людвиг и Ли Цинчжи приготовились отразить заклятие, но тёмные сгустки устремились прямо в мшистую землю.

В то же мгновение из почвы с гулким треском вырвалась гигантская чёрная рука. Подобно Теневой Душе, эта Исполинская Рука Теневого Когтя не имела плотного тела — она казалась полупрозрачной, но от неё веяло концентрированным, удушливым хладом смерти.

Ли Цинчжи и Людвиг стремительно отскочили назад, выходя из-под огромной тени. Нападавшие же, призвав призрачную ладонь, замерли, не предпринимая больше никаких действий. Казалось, поединок их вовсе не интересовал.

Более того, Теневой Коготь полностью проигнорировал Людвига, стоящего ближе, и с невероятной скоростью рванулся прямо к Ли Цинчжи. Его цель изначально была одна.

Ни Людвиг, ни сам даос не ожидали такой колоссальной скорости. Ли Цинчжи попытался уклониться, уйдя в сторону, но тёмная ладонь мгновенно сгребла его и взмыла в воздух.

— Ли Цинчжи!

Сердце Людвига ушло в пятки. Он тут же обрушил на Коготь каскад боевых заклятий, пытаясь вырвать юношу из плена.

Однако сущность оказалась так же коварна, как и Теневая Душа: любая магия, попадавшая в неё, немедленно поглощалась без остатка.

Ли Цинчжи едва только пришёл в себя после полного опустошения. Повторная потеря сил могла стать для него роковой!

Людвига охватила отчаянная ярость. В это же время сам Ли Цинчжи, зажатый в тёмной хватке, внезапно ощутил странное изменение внутри своего тела.

Едва соприкоснувшись с его плотью, Теневой Коготь попытался с жадностью впитать его магию и чжэньци. Но на этот раз юноша не ощутил привычной слабости. Силы не вытекали из него безвозвратно.

Напротив, где-то в глубине его истоков вспыхнул яркий, ободряющий жар, который стремительной волной охватил всё его существо.

В следующий миг произошло невероятное: Коготь не просто не сумел высосать энергию — он корчился и судорожно извивался, точно от тяжелейшего ожога!

Ещё при пробуждении Ли Цинчжи чувствовал, что его новорождённые потоки энергии обрели особое качество. Теперь же, когда эта обжигающая сила выплеснулась наружу, он окончательно понял, что именно изменилось в его организме.

Энергия, к которой так стремилась тьма, превратилась для неё в смертоносный, испепеляющий яд.

Воспользовавшись тем, что заставивший Коготь страдать от боли на мгновение обрёл плотность, взлетевший вслед за ними Людвиг мощным ударом ноги отбросил корчащуюся ладонь и подхватил Ли Цинчжи, унося его в безопасную зону.

Новая, уникальная сила даоса нанесла тёмной сущности сокрушительный урон: исполинский Теневой Коготь мгновенно утратил былую спесь и начал стремительно таять.

Не упуская ни секунды, Людвиг и Ли Цинчжи ударили дуэтом. Высокоуровневые огненные заклинания Людвига слились с заклятием огненных исполинских лиан Ли Цинчжи, несущими в себе ту самую опаляющую силу. Встречный шторм пламени разнёс ослабленный Коготь на куски, превратив его в дымящееся облако тёмного пара, которое тут же развеялось в воздухе.

Наблюдавшие за этим двое в чёрных балахонах заметно опешили. Они явно не рассчитывали, что их мощная техника будет уничтожена столь быстро и безжалостно.

Впрочем, вступать в бой они по-прежнему не собирались. Осознав поражение Когтя, неизвестные молча развернулись и бросились прочь.

Вокруг них закружились вихри тёмной энергии, и спустя мгновение обе фигуры растворились в воздухе, активировав высокоуровневые чары пространственного перемещения. Они исчезли так же бесследно, как и появились.

Проведя врагов взглядом, Ли Цинчжи не мог не отметить странность их поведения. Эти двое не искали битвы — они словно явились лишь для того, чтобы натравить на них Коготь, а потерпев неудачу, тут же сбежали без малейшего колебания.

И пока они уходили, Ли Цинчжи, внимательно следивший за движениями одного из отступавших, вдруг уловил в его походке нечто до боли знакомое. Однако сообразить, кто именно напомнил ему этот силуэт, он так и не смог.

Людвиг же продолжал удерживать заклинание наготове, и лишь убедившись, что проход запечатался и опасность миновала, позволил магии угаснуть.

— Пошли, — спокойно проговорил золотоволосый юноша, поворачиваясь к даосу. — Нужно возвращаться. Здесь слишком опасно.

Ли Цинчжи, согласный с тем, что в этих проклятых топях лучше не задерживаться, кивнул и встал с ним бок о бок:

— Хорошо. Вернёмся вместе.

***

Вскоре они миновали опасные участки Сырых топей и без происшествий добрались до замка Лио.

Поскольку Ли Цинчжи сам предложил лететь вместе, а Людвиг без колебаний согласился, они вновь — впервые за долгое время — совершили перелёт на одном мече.

И стоило магу сойти с лезвия Чэнъина на землю, как щёки черноволосого даоса вспыхнули густым румянцем.

Да и сам Людвиг выглядел необычно неловким.

Хотя после бегства из опасных топей оба ощущали облегчение, простое, казалось бы, совместное путешествие на этот раз ощущалось совершенно иначе.

После того как тайное стало явным и оба открыли свои сердца, прежняя непринуждённость испарилась.

В самом начале их знакомства наивный даос мог без тени смущения просить Людвига держаться за него покрепче. Но теперь даже случайное прикосновение чужих пальцев заставляло его сердце замирать, обретая совершенно иной, интимный подтекст.

Людвиг будто бы тоже почувствовал эту перемену: он не стал, как в прошлый раз, обнимать Ли Цинчжи за талию, а лишь слегка опёрся ладонью о его плечо. Но даже столь сдержанный контакт заставлял даоса краснеть до кончиков ушей.

Под грохот собственного пульса Ли Цинчжи только и оставалось радоваться, что он стоит спиной к Людвигу и тот не видит его пылающего лица.

Чего Ли Цинчжи не знал, так это того, что Людвиг, хоть и проявил чуткость и не стал обнимать его за стан, всё равно не мог выбросить из головы воспоминания о том первом полёте. Он живо помнил гибкую, невероятно тонкую талию юноши, подтянутые мышцы и явственные ямочки на пояснице, идеально ложившиеся под его ладонь...

Людвиг, привыкший во всём соблюдать аристократическую холодность и сдержанность, изо всех сил заставлял себя сохранять хладнокровие и не предаваться столь вольным мыслям.

Но они только что признались друг другу в самых глубоких чувствах, находились так близко, что ощущали бешеный, радостный стук чужого сердца.

В итоге, ступив на территорию замка Лио, оба юноши стояли с абсолютно пунцовыми ушами.

Сладкое, пылающее смущение плотным коконом окутало их, будоража души небывалыми доселе переживаниями.

Убрав клинок, черноволосый юноша смущённо кашлянул, собираясь что-то сказать, и поднял взгляд. Его взор тут же встретился с синими, точно бездонное озеро, глазами Людвига — тот тоже не сводил с него глаз.

Осознание этого заставило уши Ли Цинчжи вспыхнуть с новой силой. Он снова сипло кашлянул, тщетно пытаясь унять сбившееся дыхание.

Это было совершенно новое, ни на что не похожее чувство — будто в груди металась сотня испуганных духовных кроликов, поднимающих невообразимый суматошный вихрь, успокоить который было совершенно не в его силах.

Пока юноши переглядывались, намереваясь что-то сказать, их тихий разговор прервал знакомый голос.

— Молодой господин Людвиг! Молодой господин Ли! — Дворецкий Феликс, не скрывая волнения, поспешил к ним навстречу. Исчезновение воспитанников на целый час заставило старого слугу изрядно понервничать. — Наконец-то вы вернулись!

Людвиг сдержанно кивнул и тут же задал главный мучивший его вопрос:

— Как Берилл?

Цинчжи тоже замер, с тревогой уставившись на дворецкого.

— Барышне Берилл гораздо лучше, — порадовал их Феликс. — Она всё ещё без сознания, но прежняя смертельная слабость ушла. Иде приготовил высокоуровневое восстанавливающее зелье, и оно, похоже, подействовало.

Отлегло у обоих. Людвиг заметно расслабился, а Цинчжи выдохнул с облегчением, хотя лёгкая забота всё ещё сжимала сердце.

— Хорошо, — произнёс Людвиг. — Я зайду к ней чуть позже. Передай Иде, пусть ждёт меня у её дверей.

— Будет исполнено, — дворецкий низко поклонился и удалился.

Оставшись наедине с Цинчжи, Людвиг повернулся к нему. В глазах юноши промелькнула тёплая волна; он слегка опустил взгляд и тихо проговорил:

— Тебе нужно отдохнуть. Я велел Феликсу приготовить всё необходимое. Иди к себе, а я навещу Берилл и позже зайду.

— Я с тобой, — порывисто отозвался Цинчжи.

Людвиг мягко качнул головой и ласково коснулся его волос, успокаивая жестом:

— Ты сегодня истощён. Переведи дух. Навестишь её завтра — Берилл и сама не захочет, чтобы ты изнурял себя.

Заботливый тон Людвига не оставлял места для возражений. Цинчжи, как бы ему ни хотелось убедиться во всём самому, сдался:

— Ладно. Тогда я к себе.

— Иди, — Людвиг взглянул на него с непривычной серьёзностью. — Стража замка удвоена. Я буду рядом. Если что-нибудь случится — сразу дам о себе знать. А когда вернусь, мы всё подробно обсудим и попытаемся понять, что произошло.

— Угу! — Цинчжи кивнул. Из головы всё не выходили сегодняшние события, и его терзали загадки, разгадать которые вместе с Людвигом казалось лучшим решением.

***

Поднявшись к себе, Цинчжи обнаружил на постели аккуратно сложенный, чистый банный халат. На этот раз вещь была точнёхонько по размеру — явно не из гардероба Людвига.

Цинчжи взял ткань, и щёки его невольно вспыхнули. Мысли вернулись к тому дню, когда ему пришлось облачиться в слишком большую одежду Людвига и спать с ним в одной постели. Тогда он ещё не понимал, отчего от простой близости друга перехватывает дыхание и смущение заливает лицо. Теперь же, когда всё стало предельно ясно, горячая волна накатила с удвоенной силой.

Поняв, что мысли уносят его куда-то не туда, юноша поспешно сжал халат и укрылся в купальне.

Под струями горячей воды Цинчжи зажмурился. То ли от пара, то ли от нахлынувших чувств кончики его ушей полыхали пламенем. Горячие капли смывали накопившуюся усталость, но жар на щеках так и не спадал.

Свежий и умытый, Цинчжи вернулся в комнату. Казалось бы, после двух жестоких схваток и полного опустошения духовных сил он должен был валиться с ног. Однако тело наполняла необычайная бодрость.

Сев на кровать, юноша скрестил ноги и погрузился в медитацию. Направив внутренний взор к истинной ци, он достал даосский венчик, в который был встроен его магический жезл, и попробовал пустить силу по каналам.

И тут его ждало открытие. Как и сам артефакт, объединивший две природы, его собственное духовное нутро изменилось.

Раньше Цинчжи лишь учился трансформировать магическую энергию в ци и обратно — они существовали параллельно, перетекая одна в другую. Но теперь, после того как резервы были выпиты досуха, возродившаяся сила спеклась воедино. Возникло нечто совершенно новое.

Эта третья энергия плавно циркулировала по меридианам: в ней ощущалась и родная мягкая теплота истинной ци, и стремительный, своенравный поток магии.

Прислушиваясь к новому чувству, Цинчжи ощутил, как из глубины груди разливается благодатное тепло. Оно не обжигало, а дарило удивительный покой и чувство глубокой защищённости — то самое чувство, которое возникало у него рядом с Людвигом.

Желая проверить природу этой силы, Цинчжи решил сотворить простое заклинание. Он сформировал в ладони обычный Огненный Шар — крошечный пляшущий язычок, от которого обычно не бывало никакого вреда.

Но стоит лишь новому потоку силы коснуться заклинания, как низкоуровневое заклятие Огненного Шара со скрежетом и гулом вспыхнуло яростным, ревущим столбом пламени!

Цинчжи едва успел обрубить поток и развеять чары. Сердце заколотилось в груди: ещё бы секунда — и от обстановки спальни в замке Лио остались бы одни угольки.

«Ничего себе...» — юноша перевёл дыхание. Объединённая сила оказалась неизмеримо мощнее всего, чем он владел прежде. Но почему магия и ци вообще слились воедино?

Первым делом он подумал об Учителе Линшэне, вырастившем его. Увы, связь с горой Саньцин давно прервалась — на горе Саньцин тоже было не так спокойно, как казалось. Зато Цинчжи вспомнил, что прямо перед нападением разговаривал со Старшей соученицей Цинлянь!

«Беда! Я же забыл предупредить её, что со мной всё в порядке!» — Цинчжи отругал себя за рассеянность и быстро активировал передаточный талисман, направив в него истинную ци.

Водяное зеркало вспыхнуло, и на нём тут же проявился лик Цинлянь в даосском одеянии.

— Цинчжи! — воскликнула она с облегчением. — Ты цел?! Не ранен?

— Всё хорошо, со мной ничего не случилось! Не волнуйся, старшая соученица, — поспешил успокоить её юноша.

Но Цинлянь только нахмурилась:

— Кто были те люди? Зачем они тебя схватили и как ты выбрался? Я себе места не находила! Ещё немного, и пришлось бы докладывать Учителю. Если бы Учитель узнал, он бы сам за тобой отправился!

При мысли об Учителе Линшэне Цинчжи аж закашлялся:

— Кха-кха! Старшая соученица, только не Учителю, молю!

Появись Линшэнь здесь, Цинчжи точно досталось бы за нерадивость и наивность. И одно дело — выслушивать наставления наедине, и совсем другое — позориться на глазах у Людвига.

Цинлянь, уловив его смущённые мотивы, по-доброму усмехнулась:

— Ладно-ладно, пока промолчу. Но ты обязан рассказать мне всё по порядку.

Делать было нечего. Цинчжи подробнейшим образом изложил события дня, упомянув и таинственных похитителей, и неожиданное слияние духовных сил.

Слушая его, Цинлянь становилась всё более серьёзной.

— Слияние магии и ци... — задумчиво проговорила она. — Я попробую расспросить Учителя при случае. Он должен знать природу этого явления.

— Спасибо! — Цинчжи благодарно кивнул и тут же поинтересовался: — А как дела на Саньцин?

Ранее директор Огастес упоминал, что духовные жилы на Саньцин нестабильны.

— Есть небольшие трудности, — ответила Цинлянь. — Но мы справляемся, так что не бери в голову. Главное — береги себя там и не влезай в неприятности, понял?

— Понял! — улыбнулся Цинчжи. Помявшись, он решил воспользоваться случаем и спросить о главном: — Кстати, насчёт рецепта для исцеления духовного корня... Ты говорила про Перо Огненного Феникса, но его нигде не найти. Может, есть какой-нибудь аналог?

— Есть, — уверенно отозвалась Цинлянь.

Глаза Цинчжи вспыхнули надеждой:

— Какой?!

— Рог огненного цилиня. Обладает той же силой.

Юноша бессильно опустил плечи:

— Старшая соученица... Да где же я сыщу рог огненного цилиня?!

Что феникс, что цилинь — божественные звери из древних преданий, встречи с которыми не дождёшься и за сотню лет.

— Ну, где он обитает сейчас, я и сама не ведаю, — сочувственно вздохнула Цинлянь. — Ходили слухи, что сотню лет назад его видали у подножия Саньцин, но с тех пор — ни слуху ни духу.

Цинчжи приуныл:

— Выходит, и тут тупик... Придётся искать другие пути.

В этот момент на заднем плане раздался громкий мужской голос:

— Цинлянь, ты с кем там?

— С Цинчжи говорим, — откликнулась девушка.

Подошедший Второй старший соученик, Цинсюань, едва взглянул на водяной экран, как лицо его перекосилось от праведного гнева:

— Ах ты мелкий паршивец! Верни моих каменных львов!

Цинчжи виновато почесал затылок:

— Э-э... Извини, Второй соученик, но Сяо Цзо и Сяо Ю я вернуть не смогу...

Они ведь теперь его духи-призывы!

Цинсюань задохнулся от возмущения и принялся выжимать Цинлянь из кадра:

— Всё, отключайся! Пора идти вести занятия для младших! Нечего тратить время на этого разбойника, глаза б мои его не видели!

Судя по всему, на Саньцин, несмотря на суету, жизнь текла своим чередом. Видя привычные перепалки соучеников, Цинчжи невольно улыбнулся. На душе стало намного легче.

Завершив сеанс связи, Цинчжи задумчиво замер. Ситуация постепенно налаживалась: они с Людвигом вернулись невредимыми, Берилл пошла на поправку, а на родной горе всё было под контролем.

«Не время поддаваться унынию, — решил юноша. — Надо действовать».

Пусть пока не удалось достать ингредиенты для снадобья, надежда не угасла. Сомнения рассеялись, уступив место твёрдой решимости. Рядом были друзья, а в груди зрела новая, неведомая прежде сила.

Не в силах больше сидеть в четырёх стенах, Цинчжи решил вопреки совету Людвига наведаться к Берилл — хотя бы взглянуть на неё одним глазком.

Он встал, подошёл к двери и потянул её на себя.

Но едва створка распахнулась, Цинчжи обомлел.

На пороге стоял незнакомец. Высокий, статный мужчина с золотистыми волосами и суровыми, словно высеченными из гранита чертами лица. От него веяло холодом и такой тяжёлой, давящей аурой, что у юноши перехватило дыхание.

Незнакомец смерил Цинчжи ледяным, испытывающим взглядом и чеканно произнёс:

— Так это ты — Ли Цинчжи?

Холодный, пронизывающий взгляд незнакомца заставлял невольно съёживаться.

Ли Цинчжи, почувствовав на себе эту тяжесть, откликнулся на ледяной голос и растерянно кивнул:

— Да, это я...

Мужчина не отводил взора, и в его глазах блеснуло сложное, едва уловимое чувство. Он смотрел на юношу, но словно видел сквозь него кого-то другого — образ из далекого прошлого.

Помолчав несколько секунд, он заговорил снова. Голос остался тем же — ровным и сухим, — но сказанные слова заставили Цинчжи оцепенеть:

— Я Лио. Отец Людвига.

Первое оцепенение сменилось пониманием.

Присмотревшись, Цинчжи не мог не заметить явного сходства: те же сияющие золотистые волосы, та же сдержанная, отстранённая холодность. Вот только от старшего Лио веяло куда большей суровостью. Людвиг, даже оставаясь сдержанным, рядом с Цинчжи всегда выглядел намного мягче.

Едва Ли Цинчжи собрался с мыслями, чтобы вежливо поприветствовать отца своего друга, как в конце коридора мелькнул знакомый силуэт.

— Людвиг?.. — с удивлением вырвалось у юноши. — Как ты здесь оказался?

Он помнил, что золотовласый маг должен был оставаться внизу, рядом с Берилл.

Словно почувствовав незримую угрозу, Людвиг стремительно подошёл и встал подле Цинчжи, мгновенно скрестив взгляд с отцом, который явно собирался продолжить разговор.

Родные по крови, они встретились взорами, и воздух между ними в то же мгновение натянулся, подобно струне.

Даже Цинчжи, обычно не слишком чуткий к чужим межличностным трениям, отчетливо ощутил тугую, тяжелую враждебность между Людвигом и герцогом Лио.

Они сцеплялись взглядами, словно перед боем: в обоих взорах читались требовательность, неприязнь и скрытая ярость.

Людвиг сдерживался хуже. Юноша, обычно безупречно воспитанный и гордый, теперь даже не пытался скрыть своего раздражения. Его брови сошлись к переносью, а в голосе прозвучала открытая неприязнь:

— Что тебе нужно?

Мужчина напротив, во всём подобный сыну, но обладавший куда более властной и зрелой суровостью, ответил на этот выпад ледяным прищуром. Наглость Людвига явно пришла ему не по нраву.

Лицо герцога окаменело, а в глазах блеснула давящая, непреклонная сила:

— Так ты разговариваешь с отцом? — сухо проронил он. — Похоже, Феликс за эти годы окончательно испортил твое воспитание.

От такой открытой враждебности у Цинчжи выступил холодный пот. Поначалу он волновался из-за простой вежливости перед первой встречей со старшим Лио, но теперь от этого мандража не осталось и следа. Он знал, что отношения Людвига с отцом далеки от идеала, но не подозревал, что между ними пролегла настолько глубокая пропасть. Герцог казался слишком непреклонным и суровым — казалось, он готов в любой миг обрушить на сына наказание.

Но Людвиг и не думал отступать. В ответ на упрёк отца он лишь ядовито усмехнулся:

— Наверное. Ты ведь никогда не бывал дома. Не ты учил меня манерам и всему остальному. С какой стати мне тебя уважать?

Герцог Лио явно не ожидал от сына подобной дерзости. Лицо его исказилось от вспыхнувшего гнева, и он мгновенно занёс руку для удара:

— Ты!..

Стоявший рядом Ли Цинчжи, не спускавший глаз с обоих, сразу понял, чем грозит этот жест. Сердце у него сжалось. Страх за Людвига пересилил всё остальное — юноша рванулся вперёд, закрывая друга собой.

Людвиг тоже заметил замах отца. Он уже сжал кулаки, намереваясь дать отпор, как вдруг с изумлением увидел, что черноволосый даос — тот, кого он берёг пуще собственного сердца — без колебаний заслонил его своим телом!

— Оставь его! — вскрикнул Людвиг.

Цинчжи вовсе не собирался слепо принимать удар. Заслонив Людвига, он ловко подался в сторону, и ладонь герцога со свистом рассекла воздух.

Удар был бы страшной силы. Понимание этого отозвалось в душе даоса вспышкой праведного гнева. Сжав кулаки, Цинчжи снизу вверх вперил взгляд в высокого, статного герцога, от которого веяло непререкаемой властью:

— Как вы можете поднимать руку на собственного сына?!

Герцог ответил с холодной суровостью:

— Он заявил, что я его не воспитывал. Я лишь исполняю его желание. Мой сын не настолько слаб, чтобы развалиться от строгой руки.

Эти слова больно отозвались в памяти Цинчжи. Он вспомнил, как Людвиг рассказывал ему про прошлое: мать умерла рано, отец годами пропадал на границах, а осиротевшие дети росли в холодном, пустом замке. Каково это — совсем ребенком заботиться о маленькой сестрёнке в полном одиночестве и отсутствии любви?

И теперь этот человек — отец, который должен был защищать их и быть рядом — без тени сожаления бросает в лицо сыну такие жестокие, ранящие слова!

Грудь Цинчжи сжало от щемящей боли за Людвига. Он больше не мог сдерживаться. Ни уважение к титулу герцога, ни статус отца не могли заставить его молчать. Даос был твёрдо намерен защитить то, что считал правильным.

— Всё вовсе не так! — выкрикнул Цинчжи.

Обычно сдержанный и мягкий, он заговорил страстно, отчаянно, выплескивая всю накопившуюся обиду за друга:

— Это не воспитание! Вы ни секунды не думали о том, что чувствует Людвиг! Бросили детей в пустом замке, заставили их расти в полном одиночестве, а теперь явились и смеете упрекать его за это?! Вы считаете, это правильно?!

Глаза юного даоса горели ясным, праведным гневом. В его непреклонном, честном взгляде была такая сила, что и Людвиг, и герцог Лио на мгновение замерли.

Слова Цинчжи эхом отозвались в тишине коридора. Герцог вгляделся в эти темные, горящие решимостью глаза — и вдруг смутное воспоминание вихрем пронеслось в его голове. Он уже видел этот взгляд. Точно такие же глаза когда-то смотрели на него с той же отчаянной, незыблемой верностью.

*"Лио, забирай их и уходи!!"*

Давно похороненные образы захлестнули сознание старшего Лио. Взгляд парня пробудил призраков прошлого — кровь, боль и горечь Битвы Элементов, которые время так и не смогло стереть.

На мгновение герцог словно вернулся в ту страшную ночь решающего сражения. Он снова почувствовал на руках тяжесть младенца, завернутого в окровавленные пелены. Последний наказ, прощальный завет... А затем фигура того, кто доверил ему дитя, растворилась в дыму и пепле под руинами Древа Мира.

Под рев магических зверей и плач соратников они одержали победу. Но радости не ощущал никто.

Ибо потеряно было не меньше, чем завоевано.

Вскоре Цинчжи заметил, как суровое выражение лица герцога изменилось. В его глазах мелькнуло нечто глубокое и непонятное — смесь боли, скорби и раздумий.

Даос ждал новой вспышки гнева, ждал, что герцоговский напор сокрушит его, а скандал разгорится с новой силой. Но, к его изумлению, Лио ничего не ответил. Он молча смотрел на черноволосого юношу ещё несколько мгновений, а затем отвёл взгляд, погрузившись в собственные мысли.

Не проронив больше ни слова — ни сыну, ни ему, — герцог Лио развернулся и прошёл мимо, скрывшись в глубине коридора.

Людвиг замер в замешательстве. Он слишком хорошо знал тяжелый нрав отца и никак не ожидал, что тот просто уйдет.

Юноша был готов к худшему. Когда Цинчжи закрыл его собой, Людвиг думал лишь об одном — уберечь даоса от отцовского гнева. Он собирался оттащить юношу себе за спину, вступить в схватку, если потребуется... Но отец, услышав пылкую речь черноволосого мага, не стал спорить. Он ушёл, и выражение его лица сменилось с гнева на странную задумчивость.

Почему?

Цинчжи тоже растерялся. Он ждал жестокого отпора, криков, но коридор погрузился в тишину, словно ничего и не было.

Это совершенно не вяжется с той удушающей злобой, что висела в воздухе секунду назад.

Впрочем, несмотря на недоумение, даос облегченно перевёл дух. Главное — герцог ушёл, и ссора прекратилась.

«Обошлось... Слава небесам, обошлось».

Убедившись, что буря миновала, Цинчжи повернулся к Людвигу.

Золотовласый юноша не сводил с него глаз. Их взгляды встретились.

— Извини... — проговорил Людвиг. Обычно сдержанный и невозмутимый, сейчас он выглядел измотанным, в углах его глаз залегла глубокая усталость. — Тебе пришлось стать свидетелем этого свинства.

Сердце Цинчжи сжала глухая, щемящая нежность.

Прежде Людвиг почти никогда не открывал перед ним душу. Лишь недавно, доверившись Цинчжи, он рассказал о своём мрачном, одиноком детстве.

А слова герцога — кем бы тот ни приходился юноше — безжалостно сорвали повязку со старой, незаживающей раны.

Видеть эту боль было почти невыносимо.

В глазах Цинчжи защипало. Он невольно протянул руку, желая касанием прогнать эту тьму, утешить Людвига, но не успел: тёплая, сильная ладонь юноши перехватила его пальцы, крепко сжав их в своих.

Сердце Цинчжи пропустило удар.

Он вскинул взгляд на Людвига. В тишине коридора отчётливо звучал только один звук — размеренный, частый стук его собственного сердца.

Удар, ещё удар...

Чувства, захлестнувшие Ли Цинчжи, больше не поддавались контролю. Осознав это, он перестал сдерживаться — шагнул ближе и крепко обнял Людвига.

Внезапный порыв, исполненный желания утешить, заставил юного мага замереть. Впрочем, Людвиг быстро расслабился: он успел привыкнуть к искренней, пылкой открытости даоса, и теперь его душу заполнил долгожданный покой.

Они молчали, но эти объятия дарили вместо давящего прежнего одиночества чувство тепла и безопасности.

Людвиг понимал: Цинчжи заботится о нём так, как умеет. Раньше он ни за что не признался бы, что нуждается в поддержке, но сейчас просто сжал юношу в ответ, забыв обо всём на свете.

Уловив тонкий травяной аромат, исходящий от Цинчжи, Людвиг почувствовал, как глухая тревога окончательно отступает.

— Спасибо, — тихо проговорил он.

Сердце Цинчжи сладко замирало от тепла чужих рук. Голос мага раздался у самого его уха:

— Спасибо, что ты рядом.

Прежняя холодность Людвига растаяла, уступив место непривычной мягкости. Щёки Цинчжи вспыхнули, а в груди разлилось смутное, головокружительное счастье.

Слушая частый стук собственного сердца, он смущённо улыбнулся.

Никто из них не спешил разжимать рук.

Лишь спустя долгое время Людвиг ласково погладил тёмные волосы юноши.

— Уж поздно, — прошептал он. — Ты отдал слишком много сил. Отдохни.

Он всё ещё переживал из-за истощения духовной энергии Цинчжи и хотел, чтобы тот восстановился.

Понимая его заботу, Цинчжи всё же спросил:

— А ты?

Людвиг опустил взгляд и тихо, но твёрдо ответил:

— Я ещё побуду с Берилл. Ложись.

Вспомнив о тяжести состояния девочки, Цинчжи серьёзно кивнул:

— Хорошо. Но и сам береги себя, иначе Берилл огорчится, если проснется и увидит тебя изнурённым.

Впервые за день на губах юного мага мелькнула тень улыбки.

— Я знаю, — отозвался он.

Попрощавшись с Людвигом и вернувшись в свою комнату, Цинчжи долго не мог успокоиться: мысли о Берилл не давали ему покоя.

Переживания за девочку лишь сильнее подстёгивали желание как можно скорее приготовить целебное снадобье. Пусть его действие и не было всемогущим, но старшая соученица Цинлянь уверяла, что этот секретный состав способен восстановить даже разрушенную духовную основу. Симптомы Берилл сходились слишком точно, и даос верил: снадобье сработает. Недаром же он с таким трудом доставал редчайшие ингредиенты!

Вот только...

— Эх, — вздохнул обычно жизнерадостный Цинчжи. — И где мне искать рог огненного цилиня?..

По словам Цинлянь, в последний раз божественного зверя видели на горе Саньцин целый век назад. С тех пор легендарное создание, столь же редкое, как и Огненный Феникс, не оставляло никаких следов.

Старшая соученица даже расспрашивала об этом учителя Линшэня. Старейшина признался, что и сам годами пытался отыскать хоть какую-то зацепку в Саньцин, но безуспешно. Выходит, грозный зверь забредал на Саньцин лишь однажды, а затем навсегда исчез.

Понимая, насколько призрачна надежда, Цинчжи мрачнел всё больше. Неразрешимая задача намертво засела в его голове.

Одолеваемый тревогой, он поначалу и думать не мог о сне, но накопившаяся за день тяжесть взяла своё. Мягкая постель, заботливо приготовленная Людвигом, манила уютом.

В конце концов юноша сморщился и провалился в зыбкую дремоту, так и не найдя решения.

Внезапно подушечки его пальцев ощутили резкий холод — словно к ладони прикоснулось что-то ледяное.

Цинчжи, спавший чутко, тут же распахнул глаза и оторопел:

— Сяо Цзо, Сяо Ю?..

Перед ним стояли два каменных льва.

— Как вы здесь оказались?

Львы лишь ластились к его руке, утыкаясь прохладными каменными мордами в ладонь. Стало ясно, кто растревожил его сон.

Погладив Сяо Цзо по голове, Цинчжи усмехнулся:

— Неужели я призвал вас во сне?

Духи-звери не умели говорить и лишь игриво припали к полу, не сводя взглядов с хозяина.

Цинчжи потянулся было к Сяо Ю, как вдруг оба льва вспыхнули слепящим огненным всполохом и исчезнули. Комнату мгновенно заполнил нестерпимый жар.

Не успел юноша опомниться от неожиданности, как воздух раздробил оглушительный, сотрясающий стены рёв.

Сердце даоса заколотилось. Озираясь, он приготовился к опасности.

В то же мгновение перед ним восстала исполинская тварь, объятая пламенем. Её раскатистый рык заставлял содрогаться само пространство, а сокрушительная аура подавляла волю. От одного взгляда на царственный, устрашающий лик древнего зверя кровь стыла в жилах.

Похоже, Сяо Цзо и Сяо Ю, испугавшись невероятной мощи, сбежали обратно в призывной круг.

Но разглядев незваного гостя подробнее, Цинчжи обомлел:

— Это...

Зверь ступал по пылающим алым лотосам. Львиная голова, драконий хвост, облачные узоры на шкуре и острые когти...

— Огненный Цилинь?!

Божественный зверь из древних сказаний явился прямо перед ним!

Забыв о страхе перед сокрушительной силой, Цинчжи, ведомый лишь страстным желанием достать рог, несмело протянул руку:

— Настоящий Цилинь...

Не успели его пальцы коснуться зверя, как воздух обжёг кожу неугасимым пламенем.

Волшебный жар захлестнул его с головой.

В следующий миг Цинчжи вздрогнул и распахнул глаза. Лоб покрылся испариной, сердце бешено колотилось, а всё тело горело, точно в лихорадке.

Вокруг царила тишина. Покой пустой комнаты не нарушало ничто — ни пламя, ни древний зверь. Это был лишь сон.

Но даже осознав иллюзорность увиденного, Цинчжи долго не мог утихомирить бьющийся в груди восторг.

Видение казалось невероятно осязаемым: языки пламени, плясавшие на шкуре, величественная аура, заставлявшая трепетать...

Цинчжи покачал головой:

«Что днём на уме, то ночью во сне...»

Сяо Цзо и Сяо Ю мирно отдыхали в своих сферах. Желание добыть ингредиент сыграло с ним шутку.

Посидев немного в темноте, он снова лёг, но сон больше не пришёл.

Образ пылающего Огненного Цилиня выжегся в его памяти. Кровь бурлила, а в глубине души разгорался странный, непреодолимый отклик — будто искры из сна пробрались в самое его сердце...

***

Тем временем в самых дебрях Сырых топей.

— Хочешь сказать... тёмная магия на него не действует? — раздался сдавленный, старческий голос.

Ирбин склонил голову:

— Именно так. Мы с Амелией призвали Теневой Коготь. Он начал высасывать из мальчишки магию, но неожиданно в том пробудилась иная сила — особая энергия, с которой мы никогда прежде не сталкивались.

Из мрака неропливо выступила ссутуленная фигура. Старик воззрился на зеленоволосую волшебницу своими выцветшими серо-зелёными глазами:

— Амелия, это правда?

Девушка помедлила, после чего со сложным выражением лица кивнула:

— Да. Как только эта сила пробудилась, Теневой Коготь потерял над ним власть. Он не смог поглотить её.

Но вместо гнева или досады в тусклых глазах Эмона вспыхнул азарт. Дряблые веки не могли скрыть жадного восторга.

— Ха-ха-ха... Отлично! Просто замечательно!

Тёмный маг взмахнул рукой, и в воздухе соткались десятки иллюзорных зеркал. На них мелькали сцены из жизни Ли Цинчжи: его поступки, друзья, частые встречи...

Старый колдун пристально разглядывал улыбчивого черноволосого даоса и тёплый круг его близких. Губы мага исказились в зловещей, хищной ухмылке.

Кажется, он точно знал, какой крючок заставит клюнуть этого ученика по обмену из Эйрмонта.

Зеленовласая девушка, всматривавшаяся в марево иллюзии, где мелькали силуэты преподавателей и учеников Эйрмонта, нахмурилась. Догадка о замысле Эмона отозвалась в её душе тяжелым, смутным чувством.

Вдруг Эмон взмахнул рукой, и магический импульс разбил изображение на сотни мелких осколков. На его губах заиграла ещё более явная, хищная усмешка.

Под его жутковатый, тихий смех над Сырыми топями начала сгущаться непроницаемая тьма. Подобно щупальцам, теневой туман стал медленно расползаться во все стороны, воплощая в жизнь чью-то злую волю.

От этого зрелища сердце Амелии болезненно сжалось. Глядя на мёртвые магические искры, гаснущие на земле, девушка крепко сжала кулаки, пытаясь подавить нарастающий хаос в мыслях и сосредоточиться на распоряжениях Эмона.

«Всё ради отца и матери...»

Повторив про себя эти слова, Амелия ненадолго прикрыла глаза, скрывая смятение, и постаралась придать лицу выражение полного спокойствия.

***

В замке Лио Ли Цинчжи проснулся, когда солнце уже поднялось высоко над горизонтом.

Хотя вчерашний день выдался изнурительным, а ночью он в ужасе очнулся от сна об Огненном Цилине, сейчас усталости не было и в помине. Напротив, в теле ощущалась необычайная лёгкость, а вид за окном наполнял душу умиротворением.

Цинчжи и сам не мог бы объяснить причину этой бодрости, но отдыхалось ему явно лучше, чем накануне. Что же до образа Огненного Цилиня — невероятно живого, будто настоящего, — то этот сон до сих пор не отпускал его.

Чёрноволосый юноша задумчиво разглядывал синеву неба, а перед его глазами всё ещё стоял величественный облик священного зверя. После этой ночи Цинчжи чувствовал, что пленивший его образ превратился в глубокую, непреодолимую тягу.

«Существует ли Огненный Цилинь на самом деле?..» — тихо пронеслось в его мыслях.

Скрип открывающейся двери заставил его отвлечься от раздумий. Повернув голову, Цинчжи узнал вошедшего и невольно расплылся в улыбке:

— Людвиг!

Златовласый юноша кивнул и подошёл ближе. На его обычно бесстрастном лице проскользнула едва заметная забота:

— Как тебе спалось?

— Замечательно! — с лёгким смешком откликнулся Цинчжи, чувствуя, как настроение поднимается ещё выше.

По лицу Людвига было видно, что от этих слов ему стало немного спокойнее, однако Цинчжи замечал: тревога не покинула Главного ученика. Состояние Берилл оставляло желать лучшего, и груз ответственности давил на него. Цинчжи прекрасно понимал его чувства — окончательно вздохнуть спокойно они смогут лишь тогда, когда девочка пойдёт на поправку.

Впрочем, Людвиг быстро взял себя в руки. Встретившись взглядом с Цинчжи, он заговорил о деле:

— Вчерашнее похищение в Сырые топи... и эта их странная магия, поглощающая ману, — он ненадолго замолк, обдумывая мысль, а затем продолжил: — Не думаю, что это случайность.

Цинчжи мгновенно уловил, к чему он клонит:

— Вот и я о том же! — подхватил он. — Эти люди в чёрном высасывают ману точь-в-точь так же, как нежить, напавшая на Эйрмонт!

— Уверен, между ними есть прямая связь, — согласился Людвиг. — За твоим похищением и нападением на академию стоит одна и та же сила. Об этом нужно незамедлительно доложить в Эйрмонт.

Как Главный ученик, Людвиг сразу распознал нити единого заговора. Из чувства долга перед академией и ради безопасности Цинчжи он обязан был обо всём рассказать директору Огастесу и наставникам, держащим оборону. Пока зачинщик кризиса не найден, о возвращении юных магов к занятиям не могло быть и речи.

Людвиг посмотрел на юношу, и в его взоре промелькнула непривычная мягкость:

— Я сегодня же отлучусь в академию. Ты оставайся здесь и отдыхай. Я уже приказал Феликсу усилить охрану замка, а если что-то случится — сразу вернусь.

Он помешкал и добавил:

— Я обойдусь быстро.

Подобное обещание было совсем не в его стиле, но сдерживать чувства в присутствии Цинчжи становилось всё сложнее. Невольная забота прорывалась сама собой.

К удивлению Людвига, чёрноволосый юноша отрицательно качнул головой. Встретив его взгляд своими ясными, открытыми глазами, он твёрдо произнёс:

— Нет.

От этого взора сердце Людвига на мгновение замерло, а безупречно холодный рассудок сбился с мысли.

— Почему? — вырвалось у него.

Цинчжи мягко улыбнулся:

— Я не отпущу тебя одного. Мы пойдём вместе.

Простая фраза, произнесённая с такой решимостью, прозвучала удивительно тепло и искренне.

Людвиг ощутил, как от этого простого порыва оттаивает сердце, но взявшая верх привычка защищать заставила его возразить:

— Нет, тебе лучше остаться. В Эйрмонте всё ещё небезопасно.

Людвиг искренне опасался за его жизнь, но Цинчжи вовсе не намеревался позволить ему в одиночку встречать скрытую во тьме угрозу.

— Вот именно потому, что там грозит опасность, мы и должны идти вместе, — возразил Цинчжи. А затем его строгий вид растаял, и он искренне, светло рассмеялся: — К тому же я давно там не был. Я правда скучаю по Эйрмонту!

Глядя на эту сияющую улыбку и слушая всё более отчётливый стук собственного сердца, Людвиг не удержался от ответной мягкой улыбки и кивнул:

— Хорошо. Пойдём вместе.

Пускай их и сопровождали, а в окрестностях Эйрмонта дежурили сильнейшие преподаватели из числа высших магов, безопасной академию назвать пока было нельзя. Тайна недавнего нападения всё ещё оставалась нераскрытой, поэтому ни Ли Цинчжи, ни Людвиг не теряли бдительности.

Получив разрешение от дежурных преподавателей и войдя на территорию под их пристальными взглядами, Цинчжи замер на мгновение. Вид знакомых аллей и корпусов отозвался в его душе тихим трепетом.

Когда госпожа Уэнди, преподававшая у него зельеварение, заметила его и подошла узнать, как его дела, Цинчжи почувствовал укол грусти пополам с теплом.

Прежде жизнь в Эйрмонте казалась такой безмятежной. В памяти ещё свежи были уроки, смех и проказы с сокурсниками. Поначалу, не зная местных порядков, он то и дело попадал в неловкие положения, но ученики с факультета Растений с радостью втягивали его в свои забавы.

Преподавателям эта суматоха доставляла немало головной боли, хотя они и не роптали.

Лишь когда директор Огастес, усомнившись в защищённости прав иностранного ученика по обмену, вывесил официальное объявление, озорники немного утихли. Впрочем, затишье длилось недолго: вскоре ребята придумали новые развлечения, и на факультете Растений вновь всё перевернулось вверх дном...

При воспоминании об этих днях губы Цинчжи тронула слабая улыбка. Дни, проведённые в Эйрмонте, навсегда запечатлелись в его сердце. И мгновения, разделённые с Людвигом, и радость общения с другими учениками и учителями — всё это стало драгоценным достоянием, которым он искренне дорожил.

Но светлые мысли омрачила память о катастрофе. Небо над академией затянуло непроницаемой хмарью, смех сменился зловещим шепотом злых духов, а полные жизни сокурсники один за другим падали на землю без сил, истощённые до предела...

На душе у Цинчжи стало тяжело.

Людвиг, словно угадав его настроение, опустил взгляд и произнёс:

— В академии ещё остаются раненые ученики. Здесь дежурят лучшие мастера лечебных снадобий, так что они под присмотром. Не хочешь их навестить?

Цинчжи удивлённо уставился на него. Не успел он толком осознать этот порыв, как золотовласый юноша пояснил:

— Насколько я помню, первокурсники с твоего факультета Растений всё ещё здесь. В прошлый раз я видел их в лазарете.

Цинчжи сразу понял, к чему тот клонит. Взглянув на Главного ученика, он почувствовал, как сердце наполняется благодарностью за эту негласную чуткость, и кивнул:

— Да. Я очень хочу их навестить.

Он давно скучал по друзьям с факультета Растений, и желание увидеть их вспыхнуло с новой силой. К тому же Брюс и остальные в последнее время словно сквозь землю провалились — из-за искажений магического поля вокруг Эйрмонта свитки связи не работали. Появившаяся свободная минута лишь усиливала беспокойство.

— Хорошо, — кивнул Людвиг. — Иди в лазарет. А я пока зайду к директору Огастесу. Нужно завершить кое-какие дела и доложить о том, с чем мы столкнулись в тот день.

Цинчжи запнулся:

— Может, я сперва пойду с тобой к директору?

— Не стоит, — мягко, но уверенно возразил Людвиг. — Ступай к друзьям. Я и сам со всем справлюсь.

Дежурные преподаватели позволили им войти с условием, что через два часа они покинут территорию — оставаться в Эйрмонте после захода солнца было слишком опасно. Людвиг хотел, чтобы Цинчжи успел сделать то, о чём так долго мечтал.

Уступив его мягкому напору, Цинчжи направился к лазарету. Волнение приятной волной отозвалось в груди: пусть он ещё не знал, кого именно застанет, сама мысль о встрече заставляла сердце биться чаще.

Проводив его взглядом до самых дверей лазарета, Людвиг облегчённо вздохнул. Лишь когда фигура юноши скрылась из виду, он развернулся и неторопливо пошёл к кабинету директора.

Дорога была давно знакома. Обменявшись парой слов с дежурным преподавателем и подтвердив статус ученика факультета Растений, Цинчжи прошёл внутрь.

Он знал, что встретит сокурсников, но не ожидал, что с первых же секунд наткнётся на до боли знакомое лицо.

— Цинчжи! — раздался громкий, радостный возглас.

Цинчжи вздрогнул, резко развернулся и встретился взглядом с шатенистым юношей.

— Брюс?! — ахнул он.

Не ожидая увидеть друга в стенах академии, Цинчжи поспешно подошёл ближе, разглядывая его с тревогой:

— Ты сильно ранен? Ты долго не выходил на связь, и я думал, что ты отлеживаешься дома. Собирался навестить тебя на днях!

Брюс смешливо качнул головой и с шутливым усердием продемонстрировал бицепсы. Вид у него был вполне цветущий:

— Да я давно в норме! Сил хоть отбавляй. Вот и вызвался помогать учителям — рук не хватает, а дома сидеть скучно.

С этими словами шатен без лишних церемоний сжал друга в объятиях:

— Эх, всё в академии хорошо, да только связываться с внешним миром не выходит. Я уж думал, ещё нескоро увидимся, сам собирался подговорить кого-нибудь выпустить меня наружу... А ты взял и пришёл!

Он будто спустил с цепи накопившиеся слова — стоит заговорить, и не остановишь.

Цинчжи облегчённо вздохнул, радуясь, что с приятелем всё в порядке:

— Вот оно что... А я уж перепугался, думал, ты до сих пор в постели.

— Ха, скажешь тоже! Я не настолько слабак, — хмыкнул Брюс, слегка смущённо почесав затылок.

По правде говоря, в тот день он едва не погиб от истощения магии, но, к счастью, очнулся в укромном уголке. Хотя помнил, что падал на открытом месте. Наверное, кто-то из добрых сокурсников оттащил его в безопасную зону.

Разговор разгорался всё сильнее, Брюс с жаром делился пережитым страхом и подробностями того жуткого дня, как вдруг двери палаты отворились, и на пороге возник ещё один знакомый юноша.

Веснушчатое лицо Мэттью расплылось в широкой ухмылке:

— О, Цинчжи! Ты какими судьбами?

— Мэттью? — удивился Цинчжи.

— Слышу, тут шум и гам, — усмехнулся тот. — Дай, думаю, зайду. Что обсуждаете? А то я со скуки увядаю!

Он бестрепетно плюхнулся прямо между Цинчжи и Брюсом.

Брюс недовольно скривился, но сгонять гостя не стал, а вместо этого принялся в лицах расписывать Цинчжи, сколько бед натворил Мэттью, помогая в лазарете, и как учитель Эрнест раз за разом отчитывал его за «медвежьи услуги».

Слушая их перепалку, Цинчжи ощущал, как в душе разгорается забытый огонёк тепла. Эта неунывающая живая атмосфера посреди недавнего хаоса была поистине бесценна.

За окнами лазарета кипела работа. Преподаватели магии Земли восстанавливали повреждённые здания, бережно латая каждую трещину на стенах Эйрмонта. Им помогали старшекурсники. Далеко не все предпочли сбежать по домам во время бедствия — многие остались, чтобы защитить и восстановить родную академию.

Среди трудившихся Цинчжи замешкался взглядом на представителях ученического совета во главе с Мели и Кэтрин. Неподалёку плечом к плечу с учителями работали Хорас и Карл — давние соперники, сейчас забывшие о розни.

Видя, как шаг за шагом академия восстаёт из руин, и слыша рядом звонкий смех друзей, Цинчжи почувствовал, как тяжёлые тучи, давившие на сердце, наконец рассеиваются.

Всё наладится. Нужно лишь найти виновника этой катастрофы и покончить с ним.

«Интересно, как там Людвиг?» — подумал Цинчжи, устремив взор к корпусу администрации. Таинственный незнакомец, напавший на них, наверняка связан с атакой на академию...

***

Тем временем Людвиг уже подошёл к кабинету директора Огастеса.

Толкнув тяжёлую дверь, он собирался с порога доложить о происшествии, но застыл как вкопанный.

В комнате находился ещё один человек, чьё лицо было ему слишком хорошо знакомо.

Брови Людвига болезненно сошлись на переносице.

Что он здесь делает?

Людвиг направлялся к кабинету директора Огастеса, намереваясь во всех подробностях рассказать о происшествии в Сырых топях. Он шёл с твёрдой решимостью обсудить надвигающуюся угрозу и дальнейшие шаги, но менее всего ожидал увидеть здесь человека, чей силуэт был ему знаком до боли.

«... Что он тут делает?!»

Не успел юноша вымолвить ни слова, как мужчина вскинул взгляд. В его глазах не проскользнуло и тени удивления.

Оба молчали. Невероятное внешнее сходство лишь подчёркивало пропасть между отцом и сыном, а воцарившаяся в комнате тишина стала настолько плотной, что её, казалось, можно было осязать. Напряжённую паузу разбил смешок директора:

— Ха-ха-ха! — Огастес перевёл взгляд с Людвига на герцога Лио. — Какое совпадение! Вы пришли в одно и то же время.

Однако ни юный Людвиг, ни его отец не разделили веселья. Взоры обоих оставались ледяными. На лице Людвига и вовсе застыло мрачное выражение — так смотрят на заклятого врага, а не на родного отца.

А ведь по дороге сюда юноша рассчитывал не только доложить о событиях в Сырых топях, но и выведать у Огастеса тайны, скрывающиеся за нападением на Эйрмонт. Он стремился защитить Ли Цинчжи. Пусть они с Цинчжи и догадывались, что все последние бедствия связаны между собой, их домыслы оставались лишь гипотезами. Только директор, обладавший полнотой информации, мог пролить свет на истину.

И вот, едва расставшись с Цинчжи, Людвиг столкнулся с собственным родителем.

С чего бы этому холодному, отстранённому человеку бросать дом, когда Берилл тяжело больна? Неужели ради этого визита?

— Садитесь оба, — наконец произнёс Огастес, и атмосфера немного разрядилась. — В конце концов, вы пришли ради одного и того же.

Людвиг вздрогнул. На мгновение его охватило замешательство. Он не предполагал, что отец преследует ту же цель — докопаться до истоков тьмы, нависшей над Континентом Элементов.

После краткой внутренней борьбы золотовласый юноша опустился в кресло. Желание защитить Цинчжи и разобраться в происходящем перевесило личную обиду.

***

В это же время в лазарете витала совсем иная атмосфера. Пережив смертельную опасность, юноши быстро оттаяли, и угрюмое молчание сменилось оживлённой болтовнёй. Пополуденное солнце пробивалось сквозь оконные стёкла, заливая палату мягким золотом. На миг показалось, будто вернулись те беспечные дни, когда они наслаждались юностью в стенах тихой академии, а не находились среди полуразрушенных корпусов после пережитой катастрофы.

В воздухе вновь витала надежда. Идущие на поправку ученики добровольно помогали преподавателям восстанавливать Эйрмонт.

Ученический совет и остальные ребята трудились снаружи. Брюс и Мэттью, хотя ещё не вполне оправились от ран, сгорали от нетерпения и предложили Цинчжи присоединиться к общим работам. Юный даос встретил эту идею с радостью: он с первого взгляда на суетящихся во дворе магов захотел внести свой вклад, но не хотел бросать друзей.

И всё же Цинчжи не удержался от сомнений:

— Вы уверены? Может, стоит ещё отдохнуть? Я и сам могу пойти!

В ответ Мэттью и Брюс синхронно подскочили с кроватей и сделали круг по палате, демонстрируя богатырское здоровье:

— Да мы в полном порядке!

— Вот именно, — с самым серьёзным видом подтвердил Брюс, повернувшись к Цинчжи. — Все там работают, а мы будем в тепле отлёживаться? Восстановление Эйрмонта — и наше дело тоже!

Всегда беспечный Мэттью сурово наморщил нос, отчего веснушки на его щеках стали ещё заметнее:

— Точно-точно! Пусть наш ранг и невысок, но мы тоже любим академию!

— Кхм!.. — Брюс от неожиданности заходился кашлем, а затем спешно перевёл тему: — Пошли скорее, поможем!

Глядя на них, Цинчжи невольно улыбнулся и кивнул:

— Хорошо, пойдёмте.

Едва выйдя из лазарета, они столкнулись с активистами студсовета. Короткостриженая девушка мгновенно заметила юного даоса и радостно воскликнула:

— Ли Цинчжи!

Стоявшая за её спиной длинноволосая девушка приветливо улыбнулась.

Цинчжи искренне обрадовался встрече. За время отсутствия он успел соскучиться по друзьям, с которыми сблизился в Эйрмонте:

— Привет!

Не успел он пройти и нескольких шагов, как увидел наставницу Уэнди, преподававшую его любимое зельеварение, а также знакомых ребят с Факультета Растений. Девушка с синим конским хвостом с помощью магии подсобляла ученическому совету в расчистке завалов. Заметив Цинчжи, она тепло улыбнулась:

— Ли Цинчжи! Ты вернулся?

Юноша смущённо посмотрел на наставницу, которая всегда опекала его, и на окликающих его однокурсников:

— Учитель Уэнди! Я пришёл навестить всех вас... Вы так усердно трудитесь!

Оказалось, столь многие решили остаться и восстанавливать родные стены, не пожелав отсиживаться по домам.

Именно в этот миг Цинчжи осознал, насколько глубокий след оставил Эйрмонт в его душе. Местные жители и маги оказались куда сплочённее и сильнее, чем он думал. Катастрофа не сломила их — напротив, они сплотились, чтобы заново отстроить свою обитель.

Помогая друзьям и обмениваясь шутками, юный даос почувствовал, как блуждавшие в его душе сомнения наконец обретают ясность. Мрак и сырость, постепенно заполнившие сердце из-за череды бедствий, отступили под лучами тёплого солнца.

Вместе с решимостью к нему пришло чувство глубокого доверия к этому коллективу. Цинчжи понял, что дух учителей и учеников Эйрмонта несломим, и ощутил, что его самого давно признали своим. Поначалу он казался всем чудаковатым иностранцем, и его поступки неизменно вызывали удивление. Но теперь, плечом к плечу восстанавливая академию с помощью магии, Цинчжи почувствовал: его приняли. Без оглядки, без недоумения — с искренним пониманием и теплотой.

Невольно ему вспомнились белоснежные журавли в бездонном небе горы Саньцин. Чувство покоя и дома, которое раньше дарила ему лишь родная обитель, теперь отзывалось и здесь, в Эйрмонте.

Спустя некоторое время, когда Людвиг вышел во двор, Цинчжи вместе с учениками факультета Растений переносил массивную каменную плиту. Юный даос мастерски управлялся с гибкими стеблями; остальные ребята не уступали ему, и сотворённые магией лианы быстро и плавно потащили тяжелогруз назад.

Стоявшая неподалёку Мели задорно рассмеялась:

— Отлично! Облегчили мне работу, спасибо!

Цинчжи хотел было отмахнуться, но боковым зрением уловил знакомую фигуру. Юноша вскинул взгляд и тут же столкнулся с пронзительными, бездонно-синими глазами.

— Людвиг!

Его радостный голос перекрыл шум толпы и достиг ушей золотовласого мага. Взгляд Цинчжи мгновенно вспыхнул ясным светом, и это проникло Людвигу в самое сердце. На его обычно бесстрастном лице проскользнула мягкая улыбка.

Студенты и члены ученического совета проследили за взглядом Цинчжи и обомлели. Мели, так и не успев поприветствовать Главного ученика, замерла с открытым ртом, ослеплённая этой редкой, непривычной улыбкой.

Она прищурилась и с ужасом шепнула стоящей рядом Кэтрин:

— Это точно наш Главный ученик?.. Он что, умеет так улыбаться?

Брюс, находившийся среди учеников факультета Растений, и вовсе сжался:

— Зачем сюда идёт Главный ученик?.. — В его памяти Людвиг всё ещё оставался суровым стражем порядка, беспощадным к нарушителям.

И лишь длинноволосая Кэтрин тихо хихикнула, ничего не ответив.

Людвиг, кажется, совершенно не замечал обращённых на него изумлённых взглядов. Он шёл прямо к Цинчжи, пока расстояние между ними не сократилось до шага. Когда он встретился с открытым, горячим взором юного даоса, его собственное сердце отозвалось глухим, сильным ударом.

— Да, — тихо выдохнул он. — Я вернулся.

В этот миг два сердца, оказавшись рядом, без слов поняли чувства друг друга.

***

В кабинете директора тем временем царила тишина. После ухода Людвига Огастес ещё долго беседовал с герцогом Лио. Выслушав гостя, белоголовый маг не скрывал изумления. Поразмыслив, старец решил открыть хранителю границ древние тайны.

***

Смеркалось. После трудового дня ученики и наставники отправились отдыхать. Члены ученического совета успели перекинуться с Людвигом несколькими словами. Хотя ребята по-прежнему немного попшались перед ним, в их глазах читалось глубокое уважение.

Когда работы завершились, Мели всё ещё пыталась удержать Цинчжи разговорами, словно стремясь выговориться за все прошедшие дни. Однако наступил вечер, и едва девушка собралась увлечь юного даоса новой темой, как чья-то твёрдая рука бесцеремонно увлекла Цинчжи прочь.

— Э?! — Мели подняла глаза и увидела, как золотовласый Главный ученик с самым серьёзным видом уводит юношу, не оставляя ни шанса на возражения.

Опомнившись, она забыла о субординации и возмущённо крикнула:

— Господин Главный ученик!!

Ребята с факультета Растений тоже подхватили:

— Ли Цинчжи! Ты куда?!

Но юный даос лишь виновато улыбнулся и мгновенно скрылся из виду — Людвиг применил заклятие полёта на невероятной скорости.

***

Вернувшись в замок Лио, Людвиг посмотрел на Цинчжи, всё ещё светившегося от радости. Сердце мага дрогнуло, и он снова едва заметно улыбнулся:

— Ты сегодня очень рад?

Цинчжи и не думал скрывать чувств. Он кивнул и ответил:

— На душе стало намного легче, когда я увидел, что все в порядке. И все так старательно восстанавливают академию!

Один пополудень среди учителей и друзей прогнал из его души остатки тревоги.

Видя радость Цинчжи, Людвиг и сам испытывал облегчение. Но вскоре он вспомнил о разговоре в кабинете Огастеса. Лицо мага сделалось серьёзным: предстояло обсудить нечто важнейшее, о чём нельзя было умалчивать. Даже он, всегда хладнокровный, дрогнул, услышав весть от директора.

— Цинчжи, мне нужно кое-что сказать тебе.

Заметив перемену в его тоне, Цинчжи мгновенно понял: дело серьёзное и, вернее всего, связано с визитом к директору Огастесу.

Он серьёзно посмотрел на Людвига и кивнул:

— Хорошо. Говори.

В этот миг оба юноши приняли негласное решение — встретить любые испытания вместе. Набравшись сил и решимости, они были готовы стать друг для друга надежным щитом. Никто из них не желал оставаться в стороне, опекаемым и слабым; каждый стремился уберечь того, кто стал ему дороже всего на свете.

Но именно в то мгновение, когда Людвиг собрался пересказать услышанное от Огастеса, он вдруг ощутил едва уловимую правильность.

Над замком Лио медленно сгустилась зловещая туча. Из неё беззвучно просочилась белесая, похожая на тень сущность.

Эта бестелесная Теневая Душа бесшумно скользнула к земле и, пользуясь темнотою, устремилась вглубь замка — туда, где на одре болезни покоилась маленькая Берилл...