Когда Ли Цинчжи очнулся от глубокой дремоты, экипаж уже стоял без движения.

Окончательно освободившись из объятий сна, юноша сладко потянулся: давненько ему не удавалось выспаться так хорошо. Во сне было удивительно спокойно и уютно, не хотелось даже открывать глаза — казалось, он отдыхает на мягчайшей перине.

И лишь полностью придя в себя, Цинчжи сообразил, что заснул прямо в карете.

Вспомнив, что под боком сидит Людвиг, юноша смутился собственной оплошности. Он уже собрался было что-то сказать, как вдруг осознал: поза, в которой он проснулся, выглядит более чем странно.

Почуяв неладное, Цинчжи с немым изумлением осторожно повел затекшей шеей и повернул голову. Находка окончательно повергла его в шок:

«Я... я что, проспал всю дорогу, уткнувшись Людвигу в плечо?!»

Ошарашенный даос, ощутив, как к щекам приливает жар, мгновенно выпрямился с молниеносной быстротой и спешно забормотал слова извинений, не смея взглянуть на златовласого друга:

— Извини! Я заснул и... не слишком сильно придавил тебе плечо?

Знакомство с Людвигом длилось уже достаточно долго, и Цинчжи прекрасно знал, как тот не любит чужих прикосновений. Помыслить о том, что творилось на душе у юноши после столь долгого телесного контакта, было попросту страшно.

Впрочем, догадаться о настоящих мыслях Людвига сейчас едва ли смог бы хоть кто-то.

Златовласый юноша лишь молча скользнул по нему долгим взглядом, а затем отвернулся, будто ничего не произошло:

— Пошли.

Цинчжи облегченно перевел дух. Он хотел было добавки к извинениям, но слова Людвига заставили его понять: карета остановилась уже давно и, вероятно, простояла без движения немалый срок.

От этой мысли щеки вспыхнули с новой силой:

— Ах, мы уже прибыли? Надобно было просто разбудить меня...

Едва они вступили на подножку кареты, старый дворецкий Феликс, услышав его слова, добродушно улыбнулся:

— Ничего страшного, господин Ли. До начала бала еще есть время, вы как раз успели немного отдохнуть.

Людвиг же с хранением невозмутимой мины на лице хранил полное молчание. С самым бесстрастным видом он увлек Цинчжи к замку, в котором устраивали празднество, словно задержка экипажа его вовсе не касалась, а дворецкий Феликс действовал исключительно по собственной инициативе.

Цинчжи, разумеется, легко поверил этой видимости, решив, что Феликс нарочно позволил им подремать подольше. Перестав ломать над этим голову, он последовал за Людвигом к незнакомому величественному зданию, хотя в груди все еще теплился стыд за неловкую оплошность.

К счастью, Людвиг, похоже, нисколько не разозлился, что заставило Цинчжи окончательно перевести дух.

«Должно быть, раз мы стали добрыми друзьями, Людвиг просто не придает подобным мелочам значения», — подумал он, и смущение в его душе сменилось умиротворением.

Вскоре они переступили порог замка.

Едва войдя в просторные холлы, Цинчжи уловил доносившиеся откуда-то из глубины плавные звуки скрипки. Бал уже начался: гости прогуливались с бокалами в руках, легко беседуя и обмениваясь любезностями под неспешную мелодию.

Но стоило Людвигу переступить порог, как оживленные разговоры моментально стихли. Присутствующие один за другим поворачивали головы, устремляя взгляды на златовласого юношу.

Шедший рядом Цинчжи мгновенно ощутил эту тяжесть чужого внимания, которую невозможно было игнорировать.

В зале зашептались. Цинчжи не мог разобрать отдельных слов за гулом голосов, но угадать, кто стал главной темой этих пересудов, труда не составляло.

Он невольно взглянул на Людвига, но лицо того оставалось привычно холодным и безучастным, будто эти сотни пристальных глаз его вовсе не касались.

Несмотря на то что все внимание залы было приковано к его персоне, Людвиг лишь опустил взор к своему спутнику:

— Проголодался?

Цинчжи опешил, но тут же качнул головой:

— Да нет... А почему ты спросил?

— Ты так пристально на меня смотришь, — ответил Людвиг. — Я решил, ты хочешь узнать, где стоят угощения.

Цинчжи не удержался от легкой улыбки. Не успел он ответить, как к ним подскочил слуга в ливрее и с глубоким поклоном поднес поднос с двумя хрустальными бокалами:

— Господин Людвиг, добро пожаловать.

Цинчжи с любопытством глянул на прозрачную жидкость. По правде сказать, заморского вина ему пробовать еще не приходилось. Впрочем, страстью к хмельному, в отличие от второго старшего соученика Цинсюаня, он не отличался, но пригубить ради интереса был не прочь.

Людвиг на мгновение помедлил, однако взял два бокала и один из них протянул Цинчжи:

— Сделай пару глотков, но не увлекайся.

Принимая хрусталь из его рук, Цинчжи удивленно усмехнулся:

— Это еще почему? Оно что, такое крепкое?

Златовласый юноша едва заметно изогнул уголок губ и тихим голосом произнес:

— Опасаюсь, как бы мне не пришлось тащить тебя домой на загривке.

Цинчжи обомлел: молчаливый и сдержанный Людвиг вдруг начал с ним шутить! На душе стало тепло, но юноша все же смущенно возразил:

— Вовсе нет! Я вообще-то отлично держу хмель.

Их отношения неприметно для них самих стали куда ближе и глубже, чем оба могли себе вообразить.

Пока они беседовали, из глубины зала к ним стремительно приблизился юноша с ярко-рыжими волосами.

— Людвиг! — весело окликнул он, подходя ближе. В его узких раскосых глазах плясали радостные искорки. — Наконец-то ты пришел! Отец ждет тебя в кабинете, хочет переговорить по важному делу.

Рыжеволосый находился в прекрасном расположении духа:

— Сам понимаешь, дело наверняка касается границы. Он ведь только позавчера оттуда вернулся.

Едва дослушав речь приятеля, Людвиг вновь напустил на себя привычную холодность, а между его бровей залегла хмурая складка:

— Я понял.

Повернувшись к Цинчжи, он тихо произнес:

— Отдохни пока здесь, я отлучусь ненадолго. Если что-то случится — сразу отправь мне магический свиток.

Понимая, что у Людвига появились неотложные дела, Цинчжи послушно кивнул. Вскоре златовласый юноша вместе с рыжеволосым поднялся по парадной лестнице на второй этаж.

Лишь когда фигура Главного ученика скрылась из виду, гости позволили себе отвести взгляды. Впрочем, те, кто только что притворялся увлеченным беседой, теперь в открытую принялись обсуждать его появление, даже не пытаясь понизить голос. До ушей оставшегося в зоне отдыха Цинчжи сквозь плач скрипки легко долетали обрывки фраз:

— Я так и знал, что он придет, хотя не думал, что так поздно.

— Его же сам Энтони приглашал, так какая разница, когда появляться?

— А я думал, он проигнорирует бал. В прошлый раз даже Джудис не смогла вытащить его. Надо признать, Энтони силен, раз заставил Людвига явиться. Он ведь почти не посещает подобные сборища!

Пересуды не утихали, как вдруг кто-то глянул наверх и, изменившись в лице, зашептал соседям:

— Заткнитесь живо, Энтони спускается!

Цинчжи отвлекся от чужих разговоров и поднял взор: рыжеволосый юноша, только что уводивший Людвига, действительно неспешно сходил по ступеням.

— Энтони! — Те, кто только что судил о нем за глаза, расплылись в угодливых улыбках. — Отличный бал! А чего ты один спустился? Где Людвиг?

Рыжеволосый со вздохом качнул головой:

— Отец увязался с разговорами, вот мне и пришлось уйти. Нудятина, у старика язык без костей.

Стоявшие рядом гости тут же льстиво закивали:

— Ха-ха, твой отец просто очень ценит Людвига!

— Еще бы, — самодовольно подхватил Энтони. — Отец и герцог Лио дружат уже полсотни лет. Хоть герцог пока и не вернулся, рано или поздно он покинет рубежи.

С возвращением хозяина вечера гости вернулись к бокалам и светским беседам, а Цинчжи так и остался стоять один в стороне с бокалом вишневого напитка, чувствуя себя немного неуютно. До него то и дело долетали обрывки чужих речей, и почти все они так или иначе вращались вокруг поднявшегося наверх Людвига.

Присутствующие на балу вовсе не были почтенными старцами, как предполагал Цинчжи; напротив, собралась в основном молодежь его возраста. В толпе даже мелькнули знакомые лица — кажется, соученики из Эйрмонта, правда, не с его факультета Растений.

Цинчжи стоял в тени, и до поры до времени никто не обращал на него внимания.

Как вдруг шатен, стоявший рядом с Энтони, громко произнес:

— Кстати, вы слышали? Вчера вечером двое старшекурсников третьего ранга устроили драку, так Людвиг разукрасил их так, что родному отцу не узнать!

Веснушчатый юнец подхватил тему:

— Ой, да чего тут удивляться? Людвиг всегда такой.

— Наш ледяной Главный ученик, — с усмешкой выплюнул веснушчатый. — Что бы он ни вытворял, директор Огастес и пальцем не поведет. Да и студенты молчат — он ведь сын самого герцога Лио, разве я не прав?

Глядя на глумливую ухмылку юноши, Цинчжи насупился. В груди волной поднялось невольное возмущение.

Он-то твердо знал: Людвиг никогда не пользовался своим положением, чтобы творить произвол!

Все уважают его исключительно за чувство ответственности и непревзойденную силу. И хотя с нарушителями он не церемонится, но уж точно не стал бы жестоко избивать людей ради забавы!

Это же чистой воды навет и злые сплетни!

Цинчжи уже едва сдерживал гневливый порыв. Но Энтони, восхищавшийся Людвигом, услышав эти слова, неожиданно кивнул в знак согласия:

— Само собой! Людвиг — не ровня прочим.

В его голосе даже проскользнула гордость:

— Ни меня, ни его не наказали бы за какую-то мелочь. Подумаешь, проучить пару нерадивых младших!

В этот момент веснушчатый юноша по имени Иэн внезапно перевел взгляд в сторону и спросил:

— Кстати, я видел, что Людвиг пришел не один. Кто этот парень с ним, не знаете?

Цинчжи, не ожидавший, что речь зайдет о нем, обомлел. В тот же миг он ощутил на себе с десяток любопытных и колких взглядов.

— Вон тот, у стены. Это еще кто?

Вскоре раздался пренебрежительный голос Энтони:

— А, этот восточный студент по обмену. Видел его на церемонии открытия. Вылез на трибуну вместе с Людвигом исключительно благодаря протекции, из себя ничего не представляет.

— Вот как? — улыбнулся один из приятелей Энтони, показавшийся Цинчжи знакомым. — А я слышал, на испытаниях он получил ранг «два-А». Для их факультета результат более чем внушительный.

Рыжеволосый Энтони насупился и, круто повернувшись, направился прямо к Цинчжи.

Даос не ожидал, что привлечет к себе внимание, да еще и спровоцирует такое агрессивное шествие. Он замер в легком замешательстве, раздумывая, чего от него хотят.

Толпа за спиной Энтони, предвкушая зрелище, двинулась вслед за ним.

Высокомерный рыжий юноша смерил его тяжелым взглядом, но заговорил первым веснушчатый Иэн, широко ухмыляясь:

— Зачем Людвиг приволок тебя с собой? Вы что, друзья?

Не успел Цинчжи вымолвить и слова, как задавший вопрос громко расхохотался:

— Ха-ха-ха, неужто угадал?! На вашем факультете ведь с дисциплиной совсем беда, а ты там едва ли не главный заводила. Как ты вообще мог с ним сойтись? Радуйся, что он тебя еще полуживым не сделал!

Затем Иэн наигранно прикрыл рот ладонью, с трудом давя смешок:

— Или ты просто испугался кулаков Людвига и теперь бегаешь за ним, как послушная шестерка?

услышав это, Энтони поморщился и с недовольством оборвал приятеля:

— Хорош паясничать, Иэн! Людвигу не нужен такой никчемный прислужник.

Цинчжи, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев, прямо посмотрел на обступивших его юношей:

— Людвиг не такой.

Его взор задерживался на веснушчатом Иэне:

— Если он и наказывает студентов, то только за дело — когда они нарушают правила Академии. И делает это строго по уставу, а не калечит людей ради забавы, как вы тут рассказываете.

— Вы... вы совсем его не знаете.

Поджав губы, Цинчжи не проявил ни капли страха или робости. Он лишь хотел озвучить то, что считал правдой.

Однако едва он закончил, Иэн замер на мгновение, а затем зашелся громким, раскатистым хохотом. Этот смех, резкий и бесцеремонный, грубо впился в плавную мелодию скрипки. Гости стали оглядываться на их группу, заметив, как Энтони и его компания окружили одинокого восточного юношу.

Отсмеявшись и утерев слезу, Иэн повернулся к Энтони:

— А парнишка-то с заскоком! Выгораживает Людвига совсем как ты!

Лицо Энтони мгновенно потемнело. Ощутив себя отчасти осмеянным, он смерил Цинчжи ледяным взглядом:

— Ты всего лишь залетный студент по обмену, поступивший по знакомству! И думаешь, раз нашел себе покровителя в лице Людвига, то тебе все позволено?

— Как ты смеешь открывать рот? Неужели веришь, будто Людвиг станет заступаться за такое пустое место, как ты?!

Но вопреки ожиданиям толпы, оскорбленный даос не вспылил и не струсил. Сделав паузу в пару секунд, он вдруг... серьезно кивнул и с абсолютно искренней улыбкой посмотрел в глаза рыжеволосому:

— А ведь ты прав. Людвиг действительно мне очень помогает. Он — мой самый лучший друг.

— Так что да, он обязательно за меня заступится, — Цинчжи лучезарно улыбнулся Энтони. — Мы ведь с ним друзья!

Вся компания онемела.

Энтони, рассчитывавший, что опозоренный юноша подбоченится и уберется прочь, столкнулся с этой открытой, чистой улыбкой. Чужое добродушие встало у него поперек горла, да так, что он чуть не задохнулся от злости:

— Ты...

«Как у этого восточника хватает наглости быть столь толстокожим?!»

Простая искренность оказалась самым сокрушительным оружием: спесивый дворянин стоял, не в силах вымолвить ни слова от кипевшего внутри возмущения.

Иэн и остальные юноши тоже застыли в ступоре, абсолютно не понимая, как вести себя дальше.

Чем искреннее отвечал Цинчжи, тем сильнее их выпады походили на удары по мягкой подушке — никакого урона, лишь нелепый вид.

Пока задыхающийся от гнева Энтони пытался собраться с мыслями для нового ответа, с лестницы плавно сошла высокая златовласая фигура. Людвиг сразу устремил взор на толпу.

Заметив, что Энтони с приятелями обступили Цинчжи, и без того хмурый Главный ученик нахмурился еще сильнее:

— Что вы здесь устроили?

Иэн, еще минуту назад беспечно поливавший его грязью, моментально изменился в лице. Ухмылка испарилась, он опустил глаза и сделал шаг назад, будто не имел к происходящему никакого отношения.

Энтони тоже отвел взгляд от Цинчжи и, попытавшись выдавить подобие спокойствия, посмотрел на Людвига:

— Мы... просто разговаривали.

Людвиг подошел ближе. Он не творил заклинаний, но одна его аура заставляла окружающих невольно трепетать.

Заступив за Цинчжи, он заслонил его своей спиной от чужих недобрых и любопытных взглядов.

— Нам не о чем разговаривать, — хмуро отрезал Людвиг. — У вас что, своих дел нет?

Энтони вспыхнул от стыда, вынес эту унизительную сцену с огромным трудом и лишь спустя пару секунд выдавленно процедил:

— Есть... Да, есть.

С этими словами он круто повернулся и поспешно удалился. Иэн и остальные, видя, что их предводитель отступил, не дерзнули оставаться на месте и юркнули в глубь зала, дабы не навлечь на себя гнев Главного ученика.

Когда они скрылись, Цинчжи снизу вверх взглянул на Людвига:

— Ты чем-то расстроен?

Едва златовласый юноша спустился с лестницы, Цинчжи сразу уловил витавшую вокруг него подавленность. По прибытии на бал Людвиг тоже не лучился радостью, но сейчас его вид казался совсем мрачным.

Людвиг помедлил, а затем тихо вздохнул:

— Ничего особенного. Просто узнал кое-какие неприятные вести.

Поняв, что друг не хочет развивать эту тему, Цинчжи лишь понимающе кивнул. Затем он глянул вслед ушедшему Энтони, от которого вдалеке осталось лишь размытое пятно:

— Он тоже твой друг?

Людвиг опустил на него взор:

— Разумеется, нет. С чего ты взял? Что он тебе наговорил?

Цинчжи качнул головой:

— Да ничего такого. Просто мне показалось, что люди вокруг тебя совсем тебя не знают. Все, что они говорят — сплошная глупость.

Цинчжи просто хотел поделиться своими мыслями, но не ожидал, что Людвиг ответит так быстро.

Златовласый юноша посмотрел на него. Его голос прозвучал как бы шутливо, но интонации разобрать было трудно:

— Вот как? А ты, стало быть, хорошо меня знаешь?

Цинчжи на мгновение опешил. Задумавшись на пару секунд, он открыто посмотрел на друга и произнес от всего сердца:

— Не скажу, что знаю лучше всех, но уж точно получше них.

И с этими словами светлая улыбка озарила его лицо.

Глядя на эту ясную улыбку, Людвиг ощутил, как где-то в глубине души будто пробился солнечный луч, разогнавший мрачные тучи.

— А ты уверен в себе, — сохраняя внешнюю невозмутимость, проговорил Людвиг, хотя уголок его губ невольно тронула едва заметная улыбка.

Бал тем временем вступал в свою праву. Под плачущие и возвышенные рулады пианино все больше гостей оставляли бокалы и разговоры, пары кружились в танце, подчиняясь ритму музыки.

Глядя на танцующих, Цинчжи почувствовал, как любопытство к новому и неизвестному перевешивает смущение. Желание попробовать захлестнуло его, и он невольно повернулся к златовласому другу — самому близкому человеку в этом мире, который единственным мог согласиться на такую забаву:

— Давай тоже попробуем!

Охваченный азартом, юноша упустил из виду одну важную деталь: на заморских балах танцевали исключительно мужчины с женщинами. Однополые пары встречались крайне редко, да и то — от безысходности, когда не удавалось найти кавалера или даму.

А Людвиг уж точно не принадлежал к числу обделенных вниманием.

Людвиг опустил взор на сияющего юношу. Услышав приглашение, он сначала опешил, но затем в душе всплыло странное чувство: он словно заранее знал, что Ли Цинчжи выкинет нечто подобное.

Глаза даоса блестели, он смотрел на него снизу вверх, точно милый пушистый щенок, с надеждой ждущий ласки. Отказать такому взгляду было выше человеческих сил.

С точки зрения разума Людвиг понимал, что на публичном мероприятии ему не следует соглашаться на столь откровенное приглашение.

Однако уже через секунду он услышал собственный голос, прозвучавший с легкой теплотой:

— Ладно.

Цинчжи, кажется, даже не заметил перемены в его настроении. Получив согласие, он чуть не подпрыгнул от радости и мгновенно подался ближе, пытаясь повторять движения за другими парами.

Но тут же осознав, что этот танец требует переплетения рук, юноша смущенно замер и взглянул на Людвига, собираясь спросить, не против ли тот:

— А можно мне...

Не успел он договорить, как златовласый юноша привычным движением протянул руку и накрыл его ладонь. Сухое тепло ахнуло сквозь кожу. В момент, когда их пальцы переплелись, сердце Цинчжи по непонятной причине вдруг заколотилось частыми, звонкими ударами.

Их ладони идеально совпали. Широкая рука Людвига почти полностью укрыла его пальцы, а легкое щекотное прикосновение подушечек отозвалось в груди Цинчжи трепетом, будто кто-то провел по сердцу невесомым пером, заставляя пульс окончательно выйти из-под контроля.

Музыка нарастала, и Цинчжи плавно качался в такт шагам Людвига.

Несмотря на то что любопытство поначалу вытеснило всякую робость, чем дольше они кружились, тем сильнее пылали щеки Цинчжи. Он и сам не мог понять, отчего это происходит.

И пусть этот бал начался с нелепых сплетен и неприятных встреч, когда зазвучала музыка и их руки сцепились в танце, оба юноши вновь подарили друг другу незабываемые, светлые мгновения.

И пусть они пока не разобрались в собственных чувствах, эти минуты оставались бесценными для каждого из них.

Людвиг дорожил этим моментом. Он искренне верил, что в оставшиеся дни каникул черный даос снова придет к нему.

Зачем? Да не все ли равно. Если Ли Цинчжи так уж хочется провести эти праздники вместе, он, так и быть, сжалится и согласится.

Думая об этом и глядя на смущенного Цинчжи, Людвиг ощутил, как его настроение само собой стало светлым и легким.

Однако златовласый юноша и помыслить не мог, что в последующие дни каникул Ли Цинчжи... бесследно исчезнет!

Он не откликался даже на магические свитки. Все передаточные чары, отправленные Людвигом за эти дни, сгинули без вести, точно камни, брошенные в бездонную пучину.

И когда издерганный до крайности Людвиг наконец увидел Цинчжи, пропавший на полнедели даос во весь опор летел на мече высоко в небе над Эйрмонтом! Было видно, что он куда-то ужасно спешит, и проносился так быстро, что даже не заметил стоящего внизу Главного ученика.

Но что заставило Людвига сжать зубы от закипевшей ярости, так это то, что за спиной пропавшего даоса восседал знакомый шатен. Спутник Цинчжи крепко обнимал его за плечи и что-то непрестанно с хохотом болтал ему на ухо.

А спешивший Цинчжи, выслушав пару фраз, весело расплылся в ясной улыбке. По их беззаботному и довольному виду с головой было видно: они отлично провели эти дни где-то на стороне, радуясь жизни и совершенно позабыв о его существовании!

Людвиг, несколько дней сходивший с ума от беспокойства, мгновенно почернел лицом. В его душе бушевал такой дикий, противоречивый ураган эмоций, что разум отказывался слушаться:

«Вообще-то это Я — его парень!»

Больше всего Людвига донимала досада. После бала Ли Цинчжи сам пообещал заглянуть в замок Лио на днях.

В итоге юноша весь каникулярный период просидел в четырёх стенах. Он отклонил с десяток приглашений — и крупных, и мелких, — но так и не дождался даже тени черноволосого даоса. Что уж говорить про свитки передачи голоса, оставшиеся без ответа!

На словах Людвиг уверял себя, будто ему вовсе не важно, приедет ли Цинчжи. На деле же, прождав несколько дней впустую, он почувствовал, как недоумение сменяется глухой досадой, а та — тревожным опасением: уж не случилось ли чего?

И вот теперь, наблюдая, как Ли Цинчжи в обнимашку с приятелем весело рассекает небеса над Эйрмонтом на летающем мече — не просто болтая, а расположившись на лезвии в весьма двусмысленной близости, — Людвиг ощутил, как накопленная тревога стремительно перерастает в нечто совершенно иное.

***

Сам же Цинчжи в этот момент изо всех сил спешил до звонка доставить Брюса в аудиторию Факультета Растений. Ему было не до разглядывания окрестностей, поэтому пристального взгляда золотистоволосого друга он не заметил.

Что же на самом деле произошло за эти дни? Описать сумбур двух прошедших суток несколькими словами было бы непросто.

В голове царила путаница. Пока метеор с двумя пассажирами нёсся к учебным корпусам, перед взором Цинчжи всплывали события не недавнего хаоса, а того самого вечера, когда закончился бал.

Тогда они с Людвигом только вышли из танцевальной залы. Пусть движения юного даоса оставляли желать лучшего — он то и дело сбивался с ритма и даже успел оставить пару следов на белоснежных сапогах партнёра, — тот, вопреки обыкновению, сохранял удивительное добродушие. Всегда язвительный Главный ученик на сей раз не обронил ни единой колкости. Он лишь молча и спокойно вёл его в танце, одну композицию за другой.

В круговороте вальса Цинчжи ловил на себе многочисленные взоры. Впрочем, он списал это на известность своего спутника, даже не задумываясь, что совместный танец с ним мог вызвать подобные толки. Простаку Цинчжи и в голову не приходило, насколько решительный шаг сделал Людвиг, ответив согласием на его торопливое приглашение на глазах у всей академии.

Окрылённый приятным вечером, Ли Цинчжи по пути к карете с улыбкой делился впечатлениями:

— А ведь это куда увлекательнее, чем я думал! Танцевать оказалось так весело. Почему тебе раньше казалось это скучным?

Людвиг сохранял невозмутимый вид, но его ответ заставил юношу вспыхнуть от смущения:

— Действительно, забавно. Особенно та часть, где мне во всеуслышание оттаптывают ноги.

Цинчжи виновато опустил взгляд на обувь аристократа. Поняв, сколько раз успел наступить на чужие носки, он в смущении почесал затылок:

— Ох, прости... Я ещё плоховато освоил шаги. Давай, когда приедем, я сам всё почищу.

Они уселись в экипаж. Оказавшись рядом с юным даосом, Главный ученик повернулся к нему. В замкнутом пространстве кареты всё ещё витало заманчивое тепло, оставшееся после их близкого танца.

— Если ты заберёшь работу у Феликса, бедняге придётся уволиться, — со свойственной ему иронией заметил золотистоволосый юноша. — И что тогда? Поселишься в замке Лио?

Цинчжи усмехнулся. Он отлично знал, что за этой колкостью не кроется ни капли зла, а потому охотно подхватил шутку:

— Зачем же увольнять? Пойду в садовники. Выделишь мне каморку?

Людвиг тихо хмыкнул и, качнув головой, отвернулся к окну. Сдержанная улыбка, тронувшая его губы, на сей раз не угасла мгновенно, как бывало обычно.

Цинчжи любил видеть друга таким — спокойным и улыбающимся. Он долго заворожённо смотрел на утончённый профиль аристократа, мысленно очерчивая силуэт и синеву глубоких глаз, пока снаружи не раздался почтенный голос дворецкого:

— Господин Людвиг, нам направляться в Эйрмонт или сразу в замок?

Юноша вздрогнул и отвёл взгляд. Встретившись глазами с юным аристократом, Цинчжи неожиданно ощутил странный укол неловкости.

Людвиг, не заметив его непонятного смущения, проговорил:

— Ты толком ничего не съел на балу. Поехали со мной, поужинаем. Берилл наверняка ждёт. — Он сделал паузу и добавил спустя пару секунд: — Она упоминала, что не видела тебя уже несколько дней. Если захочешь остаться на ночь... это тоже возможно.

Искренний и незамысловатый даос совершенно не уловил скрытого намёка на ночёвку. Вспомнив о маленькой Берилл, он лишь почувствовал угрызения совести:

— А, тогда едем быстрее! Я обещал навещать её почаще, да всё никак не получалось из-за этих промежуточных испытаний. Хорошо, что удалось выкроить время!

Людвиг с трудом скрыл лёгкое разочарование от того, что Цинчжи принял приглашение на ужин, но проигнорировал предложение остаться. Впрочем, врождённая гордость не позволила ему настойчиво повторить зов.

— Ну... поехали, — тихо отозвался юноша.

Вскоре они прибыли в замок Лио, где Ли Цинчжи наконец присоединился к совместной трапезе с Людвигом и малышкой Берилл. Девочка, ждавшая этой встречи несколько дней, даже помогала кухарке — по крайней мере, пряную зелень для сладкого супа она нащипала лично.

Задержка лишь придала ужину особой теплоты. Под звонкий смех Берилл обед втроём прошёл невероятно оживлённо. Цинчжи любил душевные компании, а когда за столом сходятся двое столь разговорчивых людей, устоять не смог бы даже самый застёгнутый на все пуговицы аристократ. Людвиг, несмотря на свои безупречные манеры, волей-неволей оказался вовлечён в их общую весёлую беседу.

Он так и не решился сдержать восторженную Берилл. Наблюдая за тем, как черноволосый юноша и его маленькая сестра наперебой хохочут, Людвиг на мгновение ощутил удивительное, полное покоя счастье, которое ни с чем не хотелось делить.

Когда трапеза подошла к концу, Цинчжи понял, что пора знать честь. Задерживаться допоздна в чужом доме было неловко — тем более сейчас, когда дополнительные занятия с Людвигом закончились.

Сохраняя в душе тепло этого вечера, он поднялся, чтобы попрощаться.

Девочка выглядела расстроенной:

— Брат Цинчжи, ты правда уходишь в академию? Оставайся переночевать!

Цинчжи с улыбкой качнул головой и хотел было ответить, как заметил, что Людвиг, доселе молча вытиравший губы салфеткой, внезапно замер и устремил на них пристальный взгляд.

Даос вопросительно посмотрел на хозяина дома, ожидая, что тот что-нибудь скажет. Однако золотистоволосый юноша тут же отвёл глаза, сменив выражение лица на безучастное.

Так и не поняв причины этого странного жеста, Цинчжи мягко ответил девочке:

— Прости, мне правда пора в академию. Не стоит утруждать ваш дом лишними хлопотами.

— Да какие же это хлопоты! — надулась Берилл. — Я так хотела поиграть с тобой ещё пару дней! А то... — Она понизила голос и, мельком глянув на брата, шепнула: — Брат постоянно занят, я боюсь его отвлекать...

Цинчжи не удержался от доброго смешка. Он догадывался, что между братом и сестрой просто кроется лёгкое недопонимание:

— Поверь, Людвиг тоже с радостью проведёт с тобой время. Но я обязательно приеду проведать тебя в ближайшие дни, идёт?

Едва эти слова сорвались с его губ, как глаза двоих присутствующих за столом «золотых котов» — и маленького, и большого — мгновенно вспыхнули.

Если Людвиг ещё изо всех сил пытался изобразить равнодушие, то Берилл скрывать радость не стала и смущённо воскликнула:

— Ура!

На прощание девочка вручила Цинчжи куклу-мальчика в новеньком комбинезоне, заявив, что это залог его обещания.

Разглядывая сине-белый наряд куклы, юноша ловил себя на мысли, что эти цвета кажутся ему странно знакомыми. Он и не подозревал, что юная мастерица кукольной моды выступала главным советником Людвига, когда тот заказывал для него целый гардероб изысканных нарядов.

Вернувшись в свою комнату в академии, обессиленный Цинчжи взглянул на алхимическую печь, и усталость как рукой сняло. Он подошёл к алтарю и извлёк из потайного отделения за печью пожелтевший листок.

Экзамены позади, и у него наконец появилось время изучить секретный рецепт, полученный от старшей соученицы Цинлянь. Этот состав, подобранный ею по описанию симптомов Берилл, мог стать единственным спасением от истощения духовных сил девочки.

Если избавить её от недуга, Берилл сможет жить полноценной жизнью и обучиться магии, к которой её так тянуло. Помнится, она с таким искренним восторгом разглядывала Каменных Львов...

К тому же, исцеление сестры наверняка сбросит тяжёлый груз с плеч Людвига.

Представив, как с лица невозмутимого аристократа сходит вечная тень заботы, Цинчжи почувствовал новый прилив решимости.

Впрочем, изучив рецепт внимательнее, он нахмурился: ингредиенты требовались редчайшие.

Главной составляющей являлось перо Огненного Феникса. Но о каких фениксах могла идти речь, если Цинчжи не встречал их даже на родной горе Саньцин? Учитель Линшэнь когда-то сказывал, что эти дивные птицы обитают за девятью небесами, и узреть их дано лишь тем, кто достиг вершины культивации.

«И где мне искать этого феникса?» — озадаченно подумал даос.

Тут в памяти всплыли недавние слова Брюса: «Через пару дней сходим на рынок! Там столько всякой диковины! А на чёрном рынке вообще продают органы редких волшебных тварей. Даже если ничего не купим, хоть поглазеем!»

«Едва ли даже на самом знаменитом чёрном рынке Элементального континента найдёшь перо феникса...» — усомнился Цинчжи.

И всё же, за неимением лучших идей, он решил попытать счастья: а вдруг удастся добыть хотя бы остальные компоненты?

Однако на следующее же утро Брюс утянул его к себе в родовой замок. Там уже кипела подготовка к празднику: избавившись от экзаменационной зубрежки, счастливый шалопай собрал однокурсников с Факультета Растений и устроил буйное веселье на весь день.

Отсутствовали лишь немногие, включая Амелию — зеленоволосая девушка предупреждала, что будет занята, так что Брюс был готов к её отсутствию.

Студенты, давно страдавшие под строгим взором Главного ученика, наконец вырвались на свободу. Цинчжи вновь пришлось обучать их незамысловатым восточным забавам.

К вечеру юный даос валился с ног от усталости, а в голове всё крутились мысли об ингредиентах для снадобья. В отведенной ему комнате он мгновенно погрузился в глубокий сон.

На следующий день его опять разбудил неуёмный Брюс.

— Подъём! Сегодня идём на рынок! Я сто лет не гулял там с друзьями! К тому же... — Брюс загадочно понизил голос, хотя тут же с головой выдал секрет: — Мы заглянем на чёрный рынок! Вот где настоящая веселуха!

Сонливость Цинчжи как рукой сняло. В надежде раздобыть нужные травы он быстро собрался:

— Идём!

Экипаж доставил их в самый центр шумного торжища. Однако вместо того чтобы разглядывать пёстрые витрины, Цинчжи вдруг осознал: он не связывался с Людвигом уже почти сутки.

«Запустить, что ли, свиток передачи голоса?» — заколебался он. Но тут же усомнился: «А не помешаю ли я его отдыху?»

Брюс заметил задумчивость приятеля:

— Ты чего завис? Пошли смотреть шмотки!

— Да вот думаю, не отправить ли Людвигу весточку... Мы ведь не общались с самого начала каникул.

Шатен уставился на него с искренним изумлением:

— Зачем?! Когда ты перед экзаменами ушёл в учёбу, ты мне тоже по нескольку дней не писал! Эй, друг, настоящие парни не заморачиваются из-за пары дней молчания. Да и вообще, когда два парня ежедневно шлют друг другу голосовые послания — это как-то... приторно, не находишь? Я вот тоже домой уехал, но не шлю же тебе весточки каждые пять минут!

Цинчжи лишь неопределённо пожал плечами. Слова Брюса не принесли облегчения — напротив, в душе засела странная, непонятная тревога. Он и сам не мог разобрать причины этого смутного беспокойства.

В итоге от мысли о передаче сообщения пришлось отказаться, хотя лёгкий осадок так и остался где-то на дне сердца.

— Ладно, забей! — Брюс сжал его плечо и потащил вперёд. — Сначала тихонько проберемся на чёрный рынок!

Сверяясь с тайной картой, добытой Брюсом неизвестно где, они свернули с главной улицы в тихий переулок. Городской шум постепенно утихал, а окружающие дома выглядели всё более запущенными.

В конце тупика перед ними предстали массивные чёрные ворота, увитые сухими, скрюченными лианами.

Брюс коснулся дерева волшебной палочкой.

Секунду спустя створки растворились, обратившись клубами чёрного дыма — знак того, что проход открыт.

Переглянувшись, приятели перешагнули порог... и мгновенно оказались в совершенно ином пространстве.

Вместо мрачной подворотни их оглушил многоголосый гул торговцев. Улицы были запружены народом не меньше, чем на обычном городском рынке. Вот только товары, разложенные на прилавках, не имели ничего общего с обыденными вещами.

В отличие от торговых рядов на городской площади, где зазывалы улыбались каждому прохожему, на черном рынке ютились весьма подозрительные личности. На лицах и открытых участках тел у многих темнели свежие шрамы.

Не успел Ли Цинчжи толком оглядеться, как Брюс наклонился к его уху и шепнул:

— Тут полно охотников на магических тварей. Забивают редкую дичь, а потом сбывают самые ценные потроха и органы. Народище тертый, силы им не занимать. Держись настороже и лучше не нарывайся.

Цинчжи сочувственно кивнул, хотя его внимание уже целиком захватило пестрое изобилие вокруг.

На обычных уличных лотках самым экзотичным товаром были разве что пышные магические цветы, полезные бытовые безделушки, общедоступные фолианты да милые ручные зверушки. Здесь же продавалось то, о чем Цинчжи даже в книгах не читал.

В тяжелых железных клетках, словно дикие хищники, бились жутковатые бутоны; они с чавканьем заглатывали куски сырого мяса, сваленные прямо поверх стеблей. По соседству хаотичными кучами лежали странные артефакты, по одному виду которых невозможно было догадаться об их назначении.

Древние, пожелтевшие фолианты пылились прямо на земле. Их замысловатые названия Цинчжи разбирал с трудом — видать, рукописи имели многовековую историю.

Но сильнее всего притягивали взгляд прилавки в глубине рынка, уставленные засушенными частями редких магических существ.

Завороженный, Цинчжи сделал несколько шагов вперед и замер подле стеклянного флакона, внутри которого парил ледяной кристалл.

Торговец с глубоким шрамом через весь глаз заметил его интерес и тут же принялся расхваливать товар:

— Подходи, парень, не пожалеешь! Ледяной кристалл листовой мыши — вещь поистине бесценная! Сочетает в себе стихии Воды и Растений, от любого яда спасет!

У Цинчжи прояснился взгляд:

«Надо же... Неужели эта штука способна заменить свойства тысячелетнего снежного лотоса? Вдруг и впрямь сгодится? Все равно в этих краях настоящий лотос днем с огнем не сыщешь».

Пока даос раздумывал, Брюс протянул ему кубок:

— На, горло промочи.

Цинчжи решил, что приятель купил напиток еще на улице, и даже не заподозрил, что тот приобрел на черном рынке какое-то сомнительное зелье. Мучимый жаждой, юноша с благодарностью принял кубок, сделал глоток сладковатой жидкости и достал монеты, оставленные учителем Линшэнем, чтобы расплатиться за кристалл.

Забрав флакон из рук продавца, он вдруг почувствовал, как к голове подступает тяжелая, одурманивающая дремота.

А торговец, получив деньги, продолжал навязывать товар:

— У меня тут еще много добра! Не хочешь взглянуть? Вот, к примеру, осколок яйца огненного дракона. Или чешуйка русалочьего зверя — прочная, красивая! Подаришь девушке как оберег, она и от беды защитит, и удачу привлечет...

Но Цинчжи его уже не слышал. Сознание стремительно угасало, перед глазами все поплыло. В следующую секунду мир окончательно померк, и даос провалился в беспамятство.

За мгновение до того, как погрузиться во тьму, он успел заметить, как к ним со всех ног бежит дворецкий Брюса, скрывавшийся до этого в тени.

***

Очнулся Цинчжи в спальне усадьбы Брюса.

Голова раскалывалась. Поморщившись, юноша дотронулся до лба и тут же нащупал рядом с собой флакон с парящим кристаллом. Вспыхнувшее воспоминание о черном рынке заставило его замереть в глубоком замешательстве:

«Постой-ка... Как я здесь оказался? Я же только что покупал зелья... Если флакон тут, значит, мне это не приснилось».

Пока он пытался сообразить, что произошло, в дверном проеме показался дворецкий. Встревоженно взглянув на гостя, старик спросил:

— Вы очнулись?

Увидев знакомое лицо, Цинчжи немного успокоился, но смущение никуда не делось:

— А... где Брюс? Мы ведь должны быть на ярмарке... Почему мы дома?

Тут он вспомнил, как потерял сознание и перед самым отключением видел спешащего к ним дворецкого. Неужели случилась беда?

От этой мысли голову сдавило еще сильнее.

Старик виновато вздохнул:

— Молодой господин Брюс и вы по неведению выпили на черном рынке чересчур ядреное сонное зелье. К счастью, вреда здоровью оно не нанесло, вы просто проспали несколько дней.

— Проспали?! — Цинчжи ахнул.

— Да. Вы только-только пришли в себя. Молодой господин Брюс очнулся буквально пару минут назад в соседней комнате. Прошу простить меня, это целиком моя оплошность.

Цинчжи, осознав сказанное, перебил его:

— Постойте... Какое сегодня число? Сколько мы проспали?!

Неужели они умудрились просрать все каникулы за полнейшей ерундой? И ладно отпуск — они что, прогуляли первые дни занятий?!

Дворецкий запнулся, а затем ответил:

— Сегодня двадцатое число. С момента вашей отключки прошло трое суток. Остальные студенты уже разъехались по домам, да и учеба вот-вот начнется. Я как раз искал способ привести вас в чувство... Впрочем, лекарство само прекратило действие через три дня. Так что занятия вы, к счастью, не пропустили...

Не дослушав дворецкого, Цинчжи вскинул взгляд на настенные часы. Стрелки неумолимо приближались к цифрам, и даос в ужасе подскочил на кровати:

— Проклятье! Уже полдевятого!

Занятия в Эйрмонте начинались ровно в девять! У них оставалось всего полчаса, чтобы доехать до академии, иначе их внесут в списки опоздавших!

Судорожно натягивая одежду, Цинчжи на ходу выскочил в коридор и распахнул дверь в спальню Брюса. Шатен сидел на кровати с видом величайшего мученика — судя по всему, он только что осознал, что проспал весь каникулярный отпуск. Увидев Цинчжи, Брюс медленно повернул к нему лицо, на котором читалось абсолютное отчаяние:

— Цинчжи...

— Наш отпуск!..

— Не надо было слушать того проклятого торгаша! На черном рынке только и мечтают, что надуть доверчивых зевак...

Видимо, продавцы решили пошутить над юнцами и всучили им усыпляющий отвар.

Но Цинчжи некогда было предаваться унынию. Выхватив из-за спины меч Чэнъин, он рябчиком крикнул:

— Потом поплачем! Натягивай штаны! До занятий полчаса, мы сгорим на контроле!

Брюс мгновенно выскочил из ступора и стал судорожно одеваться. Из коридора донесся голос дворецкого:

— Молодой господин Брюс, карета подана, можем выезжать!

Брюс засуетился еще сильнее:

— До девяти полчаса! Мы ни за что не успеем на экипаже!

Цинчжи решительно качнул головой:

— Забудь про карету. Мой Чэнъин куда быстрее! Полетишь со мной!

Глаза Брюса вспыхнули:

— Точно! Как я сам не додумался?!

Спустя пару мгновений они уже стояли на лезвии меча. Дворецкий, поджидавший их у кареты, лишь рот разинул, когда Цинчжи вместе с Брюсом со свистом взмыл в небо и исчез за облаками.

Одежда на обоих сидела накось, волосы растрепались, но парням было не до опрятности — главное не попасться Ученическому совету на воротах.

Спрятанный на поясе Цинчжи флакон с ледяным кристаллом от бешеной скорости отчаянно болтался, но узел держал крепко.

Едва часовая башня Эйрмонта огласила окрестности звоном, извещавшим о начале девятичасовых занятий, меч Чэнъин на бреющем полете пересек главные ворота.

Опасность миновала. Парни перевели дух, и Брюс виновато пробормотал:

— Прости меня, Цинчжи... Из-за моей глупости мы профукали весь отдых.

Цинчжи, хоть и чувствовал некоторую досаду, постарался бодриться:

— Да ладно тебе. В первый день мы отлично погуляли, да и на черном рынке побывали. Там и впрямь полно любопытных вещей.

— Это точно! — Брюс ухмыльнулся. — Жаль только, меня уложили первым же зельем на самом входе!

Цинчжи усмехнулся шутке друга, но внезапно почувствовал на себе чей-то тяжелый, пристальный взгляд.

Спину обдало ледяным холодом. Юноша опустил глаза и внизу, неподалеку от ворот, увидел знакомую фигуру.

К ним с мрачной, как грозовая туча, миной шагал Людвиг.

Цинчжи, все еще паривший в воздухе, замер в растерянности. Глядя на потемневшее лицо золотовласого друга, он вдруг вспомнил, что не выходил с ним на связь несколько дней подряд.

В душе Цинчжи зашевелилось неловкое чувство вины. К тому же за его спиной сидел Брюс, который от души хохотал и крепко обнимал даоса за талию, чтобы не свалиться. Сцена со стороны выглядела... весьма неоднозначно. Словно его застукали за чем-то непотребным — пусть и в исключительно дружеском смысле.

Цинчжи смущенно притормозил меч. Едва Людвиг приблизился к ним, даос собрался было все объяснить, но золотоволосый юноша даже слушать не стал. С ледяным выражением лица он швырнул ему в руки знакомый яркий свиток с золотым тиснением:

— Превышение скорости и опасная транспортировка пассажира на территории академии. Официальное предупреждение.

Цинчжи механически подхватил красную бумагу. Глядя на «старого знакомого», даос невзначай вспомнил первые дни учебы — ведь именно этот свиток стал первой вещью, которую он получил от Людвига.

Пока Цинчжи предавался воспоминаниям, Главный ученик развернулся на каблуках и удалился с безупречной холодной отстраненностью, не задержавшись ни на мгновение.

Брюс, до этого боявшийся даже вздохнуть, наконец облегченно выдохнул:

— Уф, обошлось... Опять просто предупреждение. Надо же было так влипнуть — столкнуться с Главным учеником прямо на въезде!

Однако Цинчжи радости приятеля не разделял. Он хотел объявить другу причину своего исчезновения, но Людвиг ушел так быстро...

«Наверное, он просто занят, — успокаивал себя Цинчжи. — Все-таки утро первого дня учебы, у Ученического совета всегда завал на дежурствах».

Поразмыслив, он немного отмяк и решил не принимать холодность друга близко к сердцу.

***

Однако в последующие дни Цинчжи так и не удалось пересечься с Людвигом. На него самого свалилась гора дел.

Вскоре после возобновления занятий он получил голосовой свиток от директора Огастеса. Сидя на уроке, Цинчжи разглядывал полученную от Людвига красную бумажку, когда перед ним возник свиток с печатью директора. Даос невольно сжался от нехорошего предчувствия:

«Свиток от директора? Что-то стряслось?»

Распечатав послание после уроков, он услышал мягкий голос Огастеса:

«Ли Цинчжи, по итогам промежуточной аттестации состоится общеакадемическая линейка. Тебе предстоит выступить с речью от лица всех первокурсников. Подготовься как следует. Не переживай, а если станет совсем страшно — заходи ко мне, поболтаем».

Первым делом Цинчжи связался со своим наставником:

«Это точно происки учителя Линшэня! Иначе с чего бы директору Огастесу выставлять меня перед всей академией?!»

Цинчжи, обычно старавшийся не беспокоить наставника по пустякам, активировал связной талисман. Едва в воздухе соткался образ старого даоса, юноша выпалил:

— Учитель! Ну сколько можно просить директора Огастеса о покровительстве? У меня и так всё отлично! Не нужно давать мне столько возможностей выступать, пусть лучше отдадут тем, кому это нужнее!

Линшэнь озадаченно почесал бороду:

— Выступать? Я слова о речи Огастесу не говорил. Впрочем, твоими оценками за экзамены он со мной поделился.

Старик довольствовался поглаживанием бороды, но по привычке решил предостеречь своенравного ученика:

— Сдал неплохо, но не задирай нос, продолжай усердно культивировать. Похоже, обучение среди местных мастеров идет тебе на пользу.

Но Цинчжи его уже не слушал. Все его мысли были заняты предстоящей речью:

«Значит, это идея самого директора?.. Выходит, отвертеться не выйдет?»

Промежуточная линейка — это вам не приветственное слово на открытии. Цинчжи выступал от лица всего Факультета Растений, и текст требовалось написать самому — содержательный, убедительный, чтобы не опозорить свой факультет.

Особенно после того, как однокурсники восторженно хлопали его по плечу со словами:

— Цинчжи, жги! Покажи этим заносчивым магам силу нашего факультета!

Шли дни. Цинчжи ломал голову над докладом и попутно пытался разыскать Людвига, чтобы рассказать о приключениях на каникулах. Но пересечься им так и не удалось. Золотоволосый юноша, похоже, тоже был загружен подготовкой к выступлению — от Факультета Огня явно делегировали именно его.

Даже если Цинчжи замечал Людвига в коридорах, тот мгновенно разворачивался и уходил с ледяным видом, будто не замечая даоса.

В конце концов Цинчжи отправил ему голосовой свиток, где подробно описал всё, что произошло за эти дни. Но ответа так и не последовало.

«Он наверняка просто завален работой», — убеждал себя Цинчжи.

Но как бы он ни старался сохранять спокойствие, отсутствие связи с Людвигом угнетало. На душе с каждым днем становилось все тяжелее.

***

Так продолжалось вплоть до дня торжественной линейки. Глядя на огромный зал, забитый студентами Эйрмонта, Цинчжи заставил себя встряхнуться и в последний раз пробежал глазами по заготовленному тексту.

Возможно, сработал прошлый опыт, а может, поддержка друзей помогла, но мандража, как на первом курсе, не было. Лишь легкая собранность.

Покачав головой, он заметил неподалеку Людвига, тоже повторявшего речь. Сердце Цинчжи сжалось от тоски, но он тут же взял себя в руки.

Настала его очередь. Сфокусировав на себе тысячи взглядов, Цинчжи поднялся на трибуну.

— Здравствуйте, — четко произнес он. — Я Ли Цинчжи, и сегодня я представляю первокурсников Факультета Растений...

Пока он говорил, среди зрителей шептались:

— Надо же, от остальных факультетов вышли старшекурсники, и только от Растений — первокурсник.

— Ага. От Огня — старший Людвиг, от Земли — Карл. Тот еще забияка, конечно, но четвертый ранг просто так не дают.

— А у Цинчжи вроде всего второй ранг?

— Второго, но ранга «А»! Мне ребята с Растений сказывали: среди новичков он в числе лучших.

— Ну да... У меня на первом испытании вообще был только первый ранг «А». А он, считай, приехал с Востока, магии отродясь не ведал, и такой стремительный прогресс!

— И все равно до Главного ученика ему далеко. Помнишь, у Людвига при первом же испытании был редчайший третий ранг «А+»? А потом на каждом экзамене только «А+». На второй год сразу пятый ранг получил!

— Еще бы! Наша учительница Якоб, которая ведет культурологию, и та всего пятого ранга. А максимум для студента — седьмой ранг. Говорят, пару лет назад один парень с Факультета Разума взял эту планку. Уверен, Людвиг скоро тоже доберется до седьмого.

Когда представители факультетов закончили речи, на трибуну поднялся директор Огастес.

— Дорогие ученики! — добродушно улыбнулся старик. — Экзамены позади, но не стоит ослаблять рвение. В ближайшие полмесяца нашу академию посетит делегация из нашей братской Академии Данатек. Вместе мы проведем Турнир Магического Обмена! Главное — это дружба и взаимная выгода.

Зал взорвался оживленным гулом. Турнир с другой академией! Для первокурсников это звучало невероятно захватывающе.

Огастес представил сопровождающего преподавателя:

— Разрешите представить: представитель Данатека, учитель Ноа!

На сцену поднялся шатен с невероятно кротким и приятным лицом:

— Здравствуйте всем. Я Ноа, преподаватель из Данатека.

Зал зааплодировал, но обсуждения турнира не стихали.

После окончания линейки Брюс буквально горел энтузиазмом, обсуждая состязания с Цинчжи и Амелией:

— Вот это будет зрелище! Наверняка от обеих школ выставят сильнейших магов!

Цинчжи слушал его с интересом, но внезапно его взгляд зацепился за знакомую золотую шевелюру неподалеку.

Людвиг стоял в нескольких шагах и тоже смотрел прямо на него.

За прошедшие дни это был их первый настоящий контакт глазами. Цинчжи почувствовал, как сердце ёкнуло.

— Вы идите, у меня тут кое-какое дело, — бросил он Брюсу и Амелии. — Догоню вас в аудитории.

— Ладно, только не задерживайся, а то лучшие места займут! — крикнул Брюс, уходя.

***

Цинчжи обернулся. Золотоволосый юноша все еще стоял там. Но едва Цинчжи сделал шаг к нему, Людвиг развернулся и быстро пошел прочь по пустому коридору, словно не заметил движения навстречу.

— Людвиг! — громко окликнул его Цинчжи.

Фигура впереди замерла. Людвиг медленно повернулся.

Его лицо оставалось холодной маской, но внутри бушевал ураган. В то утро, на рассвете первого дня семестра, он ждал Цинчжи у ворот, сгорая от беспокойства из-за трехдневного молчания. А в итоге увидел, как даос прилетел на мече в обнимку с Брюсом, весело смеясь.

В тот миг Людвиг почувствовал, что его ожидание было бессмысленным. Все эти пылкие признания, нежные речи... Неужели даос просто играл с его чувствами?

Его сердце ныло от тупой боли. Он думал, что проявляет снисходительность к чужеземцу, а на деле увяз по самые уши, пока сам Цинчжи легко переключился на кого-то другого.

И вот теперь этот парень снова бежит за ним. Зачем?

Людвиг подавил захлестнувшую его обиду и спросил сухо:

— Что тебе нужно?

Цинчжи подошел ближе. На душе у него было паршиво. Он чувствовал вину за то, что пропал, да еще и не сдержал обещание навестить Берилл.

— Прости... — искренне произнес Цинчжи. — Я не выходил на связь эти дни, потому что...

Он не успел договорить.

Всегда сдержанный, надменный Людвиг вдруг потерял самообладание. На его ледяном лице проступила вспышка отчаянной, пылающей ярости.

Он тыкнул пальцем в грудь Цинчжи и, сжав зубы от закипевшей ревности, процедил:

— Садиться на него разрешено только мне!

Ли Цинчжи покрылся холодным потом. Его мысли спутались, а разум отказался принимать услышанное.

Простояв в ступоре несколько секунд, ошарашенный даос выдохнул:

— Ч-что?!

— Он что... имел в виду мой меч?!

Мысли Ли Цинчжи неслись вскачь. Чем больше юный даос обдумывал эту странную догадку, тем более разумной она казалась. Включая логику на полную мощность, Цинчжи постепенно сообразил: золотоволосый приятель, скорее всего, намекает на происшествие двухдневной давности.

Тогда Цинчжи в спешке мчал Брюса в академию на верном клинке и на свою беду столкнулся с Людвигом.

Главный ученик не стал устраивать сцен: с абсолютным бесстрастием выписал предупреждение и сразу ушел. Другой на месте Цинчжи посчитал бы такое поведение нормальным, но даос, успевший сойтись с юношей поближе, четко чувствовал — Людвиг держится вовсе не так, как обычно. При рядовых обстоятельствах тот обязательно перекинулся бы с ним хотя бы парой фраз.

И вот теперь, слыша эти иносказательные слова, Цинчжи окончательно прозрел. Легкая досада, мучившая его последние дни, сменилась непонятным смятением и нервозностью.

В вопросах чувств Цинчжи всегда отличался редкой недогадливостью. Но сейчас, когда друг высказался столь прямолинейно, даже он понял: Людвиг... снова приревновал?

Укрепившись в этой мысли, даос наконец осознал причину той странной, уколовшей его отчужденности. Ну конечно! Обычная дружеская ревность — отсюда и сухость.

Слегка прокашлявшись, чтобы вернуть самообладание, Цинчжи кивнул:

— Хорошо... Я понял.

Что бы ни стряслось, сперва стоит успокоить Людвига. Тот редко открывал перед ним душу столь недвусмысленно, и хотя Цинчжи застали врасплох, ему вовсе не было неприятно. Напротив, хотелось, чтобы Людвиг и впредь делился с ним переживаниями напрямую. Именно так ведь и поступают настоящие друзья.

Потому просьба золотоволосого юноши не показалась даосу дикой. Напротив, он проникся к ней полным пониманием.

Людвиг же, глядя на темноволосого юношу, чувствовал, как рушатся его ожидания. Он-то полагал, будто Цинчжи нарочно отдалялся, охладев к их чувствам. Но взгляд даоса светился искренностью — нет, ему явно было не всё равно.

Вот только настораживало другое: между ними не ощущалось ни капли романтического трепета. Цинчжи смотрел прямо, открыто и до того простодушно, будто они обсуждали какой-то житейский пустяк. Никакой чуткой, интимной атмосферы, неизбежной при подобных разговорах.

Слова согласия прозвучали, но в душе Главного ученика поселилось липкое сомнение. Интуиция подсказывала: здесь кроется какая-то ошибка...

Цинчжи, в свою очередь, тоже уловил неладное. Заметив, как опустился взгляд юноши и как потемнело его лицо, даос усомнился в своей догадке. Людвиг — гордый, холодный и сдержанный — не стал бы так близко к сердцу принимать мелкую дружескую размолвку. Это абсолютно не в его духе.

Значит... дело вовсе не в банальной ревности между приятелями?

Первоначальная гипотеза рассыпалась в прах. Цинчжи попытался зайти с другой стороны, но зашел в тупик. В повисшем молчании у обоих мелькнула одна и та же мысль: «Неужели мы друг друга не поняли?»

Ощутив эту неловкость, оба осознали: нужен серьезный разговор. Но Людвигу, чьи эмоции только что били через край, гордость не позволяла продолжить расспросы, а Цинчжи попросту смутился.

В итоге Людвиг, тщетно пытаясь взять себя в руки, лишь ровно произнес:

— Я пойду.

Цинчжи, чьи мысли путались ничуть не меньше, лишь кивнул:

— Хорошо.

Вернувшись в свою комнату, Цинчжи так и не смог выбросить случившееся из головы. Поразмыслив, он окончательно убедился: им необходимо объясниться.

Он уже собирался отправляться на поиски Людвига, когда перед ним вспыхнул звуковой свиток.

На бумаге строгим почерком было выведено: * «Думаю, нам стоит поговорить начистоту»*.

У Цинчжи отлегло от сердца. Он тут же начертал ответ:

* «Да, я тоже так считаю. Ты свободен? Могу прийти прямо сейчас»*.

Оба полагали, что предстоящая беседа расставит точки над «i» и сблизит их. Ни один из них не подозревал, насколько далёкими друг от друга оказываются их представления о происходящем.

***

Тем временем в глубине зыбучих топей, что простирались за Туманной долиной, зеленый силуэт бесшумно скользнул сквозь пелену.

Амелия сняла чары сокрытия. Путь ей указывал сгусток теневой души — серо-черный призрак, который, приведя девушку в глухие чащобы, нырнул прямо в землю и сгинул.

В тот же миг влажная почва болот расступилась, обнажая зияющий провал. Не колеблясь ни секунды — будто совершала это уже сотни раз, — Амелия шагнула в непроглядную тьму.

Едва ее ноги коснулись твердой земли, из мрака донесся мягкий мужской голос:

— Пришла.

Под землей ее поджидал не один человек.

— Амелия, ты опоздала, — сухо заметил мужчина с идеально зачесанными назад волосами.

— Появились неотложные дела, — выдержав паузу, ответила девушка.

Джастус окинул ее холодным взглядом:

— В последнее время ты постоянно занята. Неужели Господин поручил тебе тайное задание?

Шатен с доброжелательной улыбкой поспешил вмешаться:

— Полно тебе, Джастус. Давайте к делу.

— Но Ирбина здесь нет, — нахмурился тот. — Как он узнает о наших планах? Снова посылать кого-то в подземелье? Это слишком рискованно, нас раскроют.

Ноа лишь качнул головой:

— В подземелье идти не придется. Я доставлю его сюда.

С этими словами в ладонях Ноа забурлила могучая магия земли. Грязь под их ногами зашевелилась, и из нее вылепилась фигура. Спустя мгновение перед ними стоял Ирбин — тот самый, что должен был томиться в Цепях Подавления Магии!

Амелия изумленно вгляделась в сереброволосого юношу. Она прекрасно знала, насколько нерушимы Цепи Подавления Магии Эйрмонта, и не могла поверить, что Ноа так легко вызволил узника. Но приглядевшись, поняла: кожа этого «Ирбина» покрыта жутковатыми бурыми трещинами, словно заскорузлая глина.

Это был лишь двойник, вылепленный магией земли. Настоящий Ирбин из своей камеры мог говорить с ними через это изваяние.

Девушка мысленно перевела дух.

Стоявший во главе собрания Ноа мягко улыбнулся:

— Похоже, все в сборе. Что ж, изложу наш замысел. Почва подготовлена. Настал час сокрушить Эйрмонт. Наш Господин желает, чтобы во время Турнира Магического Обмена мы ударили по академии, посеяли там разруху, а высвобожденную энергию элементов собрали и преподнесли ему.

Ирбин нахмурился, и с его глиняного лица осыпалась струйка песка:

— Я всё ещё заперт. Как я выбраться-то должен?

— Не суетись, — утихомирил его Ноа. — У Господина всё продумано. Но сперва от тебя потребуется кое-что ещё. Где то Семя Увядания, что передала тебе Амелия?

— При мне, — откликнулся Ирбин.

— Отлично. Оно уже пропиталось дыханием твоего источника воды. Отдай его мне.

Глиняный двойник залез в карман и выудил темное зернышко. Попав в руки Ноа, Семя Увядания вспыхнуло мягким, но отчетливым голубоватым свечением — оно напиталось магией своего хозяина.

Как опытнейший зельевар, Джастус мгновенно разгадал замысел:

— Ты хочешь извлечь его душу? Но где ты возьмешь подходящий сосуд?

Амелия и Ирбин тоже уставились на Ноа, ожидая ответа.

— О, об этом не беспокойтесь, — беззаботно ухмыльнулся Ноа. — В плотских оболочках недостатка не будет. Зачем, по-вашему, я набрал столько учеников для поездки в Эйрмонт?

Он поднял зерно. Стоило ему направить магию, как из Семени Увядания выскользнул нитевидный голубой сгусток. Бережно подхватив чужую душу, Ноа с хищной ухмылкой взглянул на Ирбина:

— Когда начнется турнир, я помещу эту нить в тело одного из моих студентов. Ты получишь полный контроль над его плотью и сможешь крушить Эйрмонт вместе с нами. Развлекайся сколько душе угодно.

Улыбка Ноа оставалась обворожительной, но от слов веяло могильным холодом:

— Наказ Господина однозначен: каждый в Эйрмонте должен познать беспросветный ужас.

Ирбин хищно оскалился:

— О да. Я его не подведу.

Джастус поправил очки:

— В таком случае я продолжу подготовку к проникновению. Защитный барьер с тыла Эйрмонта в последнее время ослаб. Из-за турнира преподаватели потеряли бдительность.

Слушая заговорщиков, Амелия не спускала глаз с голубоватого огонька в руках Ноа, и мысли ее становились всё мрачнее.

— Кстати, — подал голос Джастус. — Недавно на черном рынке я снова пересекся с тем восточным студентом. Парень по глупости выпил сонного зелья у торговца. Я уже хотел сцапать его, да дворецкий подоспел слишком быстро. Этот чужак вечно путается у нас под ногами. Может, убрать его от греха подальше?

Ноа на мгновение задумался:

— Я видел его в главном зале Эйрмонта. Пока не стоит. Когда мы ворвемся в академию, ему всё равно некуда будет бежать. Лишний шум нам ни к чему.

— А он забавный, — подал голос Ирбин. — Мой дух пару раз подбирался к нему. В этом мальчишке таится странная сила, она меня манит. Было бы жаль просто так пустить его в расход... Лучше отдайте его мне. Выкачаю из него всю духовную силу и преподнесу Господину — отличный выйдет подарок!

Амелия мрачнела с каждым словом. Заметив её вид, Ирбин съязвил:

— О чем задумалась, Амелия? Лица на тебе нет.

Девушка совладала с собой и глухо ответила:

— Думаю о Берилл. Джастус больше не может следить за ней в замке.

Мужчины переглянулись.

— Верно, — согласился Ноа. — За девчонкой нужен глаз да глаз. Если к ней вернется магия и она покинет замок, быть беде.

— У них теперь новый аптекарь, — нахмурился Джастус. — Они насторожились, подобраться снова будет непросто.

Ирбин ядовито усмехнулся, глядя на зеленые волосы Амелии:

— Какая жалость, Амелия! Будь твои предки живы, с Источником Древа не возникло бы столько хлопот. Странно выходит: Источник Древа достался не тебе, а девчонке из клана Лио. Не будь ты такой бездарной, нам бы не пришлось годами держать ребенка в заточении... Скажешь, я не прав?

Амелия побледнела от ярости. Выхватив из воздуха чары, она вскинула руку — и к Ирбину устремились десятки шипастых лиан, способных мгновенно разорвать плоть.

— Ирбин, уймись, — пресек перепалку Ноа, смахнув лианы заклятием земли.

— Да я же шучу, расслабься! — хохотнул сереброволосый.

— Заткнись, — прошипела Амелия, одарив его убийственным взглядом. — Я знаю, что делать.

Джастус покачал головой:

— Хватит грызться. Главное — предстоящее нападение. Но и за восточным студентом стоит присмотреть.

Ноа кротко улыбнулся, хотя взглядом можно было заморозить пламя:

— Джастус прав. Время пришло. Давайте же вместе насладимся тем, как Эйрмонт погружается во тьму.

***

За несколько дней до начала турнира Ли Цинчжи снова отправился на черный рынок за компанию с Брюсом.

Брюс рвался туда, потому что прошлый поход из-за усыпляющего зелья вылетел у него из памяти, а Цинчжи искал ингредиенты для снадобья. Одной лишь ледяной друзы для рецепта не хватало.

Особо редким материалом оставалось Перо Огненного Феникса. Цинчжи понимал, что шанс найти на западном базаре перо священного восточного феникса стремится к нулю, но все же надеялся на чудо.

За день прогулок они накупили немало полезных вещей. Даос нашел несколько местных аналогов, способных заменить второстепенные компоненты, но главной цели так и не достиг.

Перо Огненного Феникса несло в себе пламя, не угасавшее три тысячи лет. Только оно могло выжечь въевшийся хлад из тела Берилл и вернуть ей жизненные силы. Перо красной певчей птицы, которое он использовал раньше, давало лишь слабый согревающий эффект — для тяжелой болезни девочки этого явно не хватало.

Вернувшись в академию, Цинчжи с досадой разглядывал свой алхимический котелок. Время торопило: чем быстрее он сварит лекарство, тем скорее Берилл поправится.

«Придется завтра утром отвлечь учителя Линшэня и отправить ему письмо, — решил Цинчжи. — Может, у старейшины найдется совет».

Делать вечером всё равно было нечего, и юный даос решил навестить Берилл. Он обещал заглянуть к ней еще на каникулах, но из-за кучи дел так и не добрался.

Прихватив с кровати милого игрушечного человечка в сине-белом комбинезоне — подарок Берилл, — Цинчжи улыбнулся.

«Заодно поговорю с Людвигом. Мы ведь хотели объясниться, да все случая не выпадало».

Пока даос спешил в поместье Лио, Людвиг пребывал в крайне угнетенном состоянии.

От герцога Фале пришли вести: герцог Лио — его отец — возвращается с границы.

Человек, который годами избегал родного дома, внезапно решает вернуться... Почему именно сейчас?

Перед глазами золотоволосого юноши встал суровый, ледяной силуэт отца. Воспоминания отозвались тупой болью в груди, погружая Людвига в привычное чувство беспросветного одиночества.

Наложилось и переживание за Цинчжи. Людвиг до сих пор сгорал от стыда, вспоминая их недавнюю стычку. Он впервые высказался настолько прямо и откровенно — до безумия, до потери лица! Дворянское воспитание не прощало подобной разнузданности. В тот момент он будто потерял разум.

Но вместе с сожалением пришло и пугающее осознание: этот темноволосый даос стал для него слишком важен.

«Не слишком ли я даю волю чувствам?»

Рядом с Цинчжи Людвиг будто выбирался из мерзлого склепа в солнечный сад, где таяли все его защиты. Но стоило даосу проявить хотя бы капли сдержанности или отстраненности, как надменная гордость Главного ученика взбунтовалась. А известие о возвращении отца и вовсе грозило швырнуть его обратно во тьму и отчуждение.

Людвиг сжал кулаки, глядя на Берилл, которая мирно читала книгу, ничего не подозревая о скором приезде родителя.

В этот момент из холла донесся знакомый, звонкий голос:

— Людвиг! Ты дома?

Главный ученик вскинул голову. Дворецкий Феликс как раз провожал Цинчжи в гостиную.

Берилл отложила книгу и просияла:

— Братец Цинчжи!

— Прости, Берилл, я так долго не находил времени проведать тебя, — даос с улыбкой вручил ей игрушку.

— Ничего! Я знаю, что вы с братом заняты. Главное, что ты пришел! — девчушка прижала куклу к груди.

— Я буду приходить чаще, — пообещал Цинчжи. — Но сейчас мне нужно поговорить с твоим братом. Поиграешь пока у себя? Сяо Цзо и Сяо Ю тоже с тобой.

— Хорошо! Не буду вам мешать шептаться! — Берилл хитро улыбнулась и под конвоем старого Феликса ушагала в свою комнату.

Людвиг молча наблюдал за происходящим. Он не ожидал, что Цинчжи явится сам, да еще и с намерением поговорить. По правде говоря, Людвиг подсознательно избегал этой встречи, боясь окончательно убедиться в том, что юноша к нему остыл.

Потому он снова надел привычную маску холодной недоступности, защищая уязвимую гордость.

Цинчжи вздохнул, собираясь с духом. Пора было рассеять эту туманную неловкость.

— Людвиг... Нам нужно поговорить. Ты ведь тоже заметил? Между нами происходят странные вещи.

Людвиг помолчал, затем сухо кивнул:

— Да. В наших отношениях возникли проблемы.

Цинчжи попытался улыбнуться, разряжая обстановку:

— Ну, думаю, ничего страшного. Наверняка это просто недоразумение.

Однако лицо Людвига оставалось непроницаемо-серьезным:

— Согласен. Недоразумение.

Взгляды юношей встретились. Синева глаз Людвига всегда завораживала Цинчжи — чистая, глубокая, точно полуденное небо. Даос невольно засмотрелся, в очередной раз задаваясь вопросом, почему именно к этим глазам его так тянет.

А Людвиг, встретив этот чистый, пристальный взгляд, ощутил, как растаивает его ледяная броня. Решение созрело мгновенно: хватит увиливать. Пора выложить карты на стол.

— Я долго думал над этим, — произнес золотоволосый юноша, и в его голосе проскользнули непривычно теплые, искренние нотки.

Сердце Цинчжи почему-то заколотилось вдвое быстрее, а к щекам прилила краска.

— Что касается твоих прежних признаний... — продолжал Людвиг, глядя ему прямо в глаза. — Похоже, я готов их принять. И теперь нам следует...

Цинчжи замер, словно пораженный молнией.

Вся прочая речь Людвига проплыла мимо его ушей. В голове даоса с грохотом рушились все логические построения.

«Что?! — мысленно закричал Цинчжи, едва удерживая челюсть. — Каких ещё признаний?! Когда это я успел ему признаться?! И почему он вообще решил, что их принял?!»

Несколько секунд Ли Цинчжи стоял в полном оцепенении, отказываясь верить собственным ушам. Он ошеломлённо уставился на Людвига, отчаянно надеясь, что послышалось:

— Что... что ты только что сказал?

Людвиг, ещё мгновение назад готовый сделать шаг навстречу, при виде этого замешательства ощутил, как сердце сжалось от тяжелого предчувствия. Не получив от юноши привычного пылкого отклика, он опешил, не зная, стоит ли продолжать:

—...

В повисшей тишине между ними штормом вздыбились скрытые чувства. Напряжение стало почти осязаемым.

Глядя на молчаливого Людвига, Цинчжи с леденящим ужасом осознал правду.

Ему не послышалось.

Его златовласый друг действительно решил, будто ему признались в любви. И действительно собирался ответить взаимностью.

От этой мысли Ли Цинчжи обдало жаром, а следом накрыло ледяной волной неестественности происходящего.

Ни то, что Людвиг принял их общение за признание, ни то, что он был готов его принять, просто не укладывалось в голове.

Ящик Пандоры, который Цинчжи глухо запечатал внутри ради сохранения их «чистой дружбы», разлетелся вдребезги. Наружу хлынули мысли, от которых он так долго уворачивался. В памяти мгновенно всплыли разговоры с Брюсом об отношениях между мужчинами.

Тогда слова Брюса стали для него лишь странным откровением, и Цинчжи изо всех сил старался не примерять их на себя и Людвига. Сколько бы тот ни подшучивал: «Вы с Главным учеником зашли слишком далеко, друзья так себя не ведут», — Цинчжи лишь отмахивался. Он искренне верил, что у них просто свой, особый уклад. Разве близким товарищам нельзя каждый день вместе возвращаться домой или постоянно обмениваться записками?

Но теперь прежняя уверенность в «крепкой мужской дружбе» рассыпалась в прах.

Обычные друзья не ведут себя подобным образом. Эта нелепая, смущающая ошибка и была причиной той невероятной близости, коей он так гордился.

Прежде Цинчжи радовался каждому дню, благословляя судьбу за встречу со столь могущественным и в то же время чутким человеком. Под ледяной маской Людвига он всегда чувствовал искреннее тепло.

А теперь выяснялось: всё это было лишь следствием чудовищного недоразумения.

Мысли метались хаотично. Цинчжи с трудом выдавил из себя вопрос, надеясь на простое объяснение:

— С... каких пор ты решил, что я признаюсь тебе в любви?

Людвиг не был глупцом. Он слишком чутко улавливал малейшие перемены в настроении юноши и мгновенно распознал скрытый подтекст.

В этом вопросе не было взаимной нежности. Ни тени радости. Только запредельное изумление.

Готовность принять эти чувства обратилась в глупую, жестокую насмешку. В груди Людвига вспыхнула острая, пронзительная боль. Гордость не позволяла показать слабость, но сердце заходилось тяжелыми, глухими ударами.

Как такое возможно?

Он не мог поверить. Юный даос, ещё недавно осыпавший его пылкими словами и выказывавший искреннюю привязанность, теперь смотрел с нескрываемым замешательством.

Как только Людвиг позволил себе увязнуть в этих чувствах, второй участник легко сделал шаг назад, давая понять, что никакого ответа ему и не требовалось.

Людвиг промолчал. Перечислять «доказательства» — сладости, бесконечные письма, наивные и пылкие слова — казалось теперь унизительным. Фундамент, на котором выстроился его иллюзорный мир, рухнул. Во рту горчило.

Тяжёлое молчание давило всё сильнее. Взгляд Людвига изменился, и Цинчжи наконец осознал ужасающую глубину происходящего.

Он думал, это лишь досадная путаница. Но какова цена разгадки?

Даже если бы признание имело место... с чего бы Людвигу соглашаться? С чего вдруг он сказал, что готов отвечать взаимностью?

Если только...

В голове юноши с предельной чёткостью всплыли слова, произнесённые златовласым магом лишь пару мгновенностей назад: «Что касается твоих прошлых признаний... я понял, что, кажется, готов их принять».

Догадка прожгла разум насквозь. Цинчжи замер, поражённый до глубины души.

"То есть... Людвиг действительно любит меня? Поэтому он был готов отвечать?"

"Но как такое возможно?.."

Сметённый шквалом эмоций, Цинчжи поднял взгляд на собеседника. Но Людвиг уже отвёл глаза, угасив пылавший в них огонёк. Лицо его, полускрытое тенью, казалось невыразимо одиноким и отрешённым.

Цинчжи сжался от сострадания. Он терпеть не мог видеть Людвига подавленным. Он сделал шаг, желая исправить ситуацию, найти нужные слова, но маг резко развернулся, не дав ему ни единого шанса:

— У меня появились дела. Можешь идти.

Свободным, холодным тоном отрезал Людвиг и направился прочь. Без привычного сопровождения, без тёплых прощаний. Лишь прямая, отстранённая спина. Но Цинчжи слишком хорошо понимал, какая катастрофа только что произошла между ними.

***

Цинчжи так и не понял, как попрощался и покинул замок Лио. В памяти запечатлелся лишь этот гордый, одинокий силуэт.

Едва приоткрытая дверь в сердце Людвига захлопнулась вновь — с глухим, окончательным стуком.

Цинчжи чувствовал свою вину, заново переживая тот момент. В нем боролись порыв догнать мага и полное непонимание, кем он теперь для него является.

Они избавились от заблуждения, но никто не ощутил облегчения. Дружба, так долго питавшая их обоих, сгорела дотла в огне этой нелепой ошибки.

Спускаясь по дворцовым аллеям, Цинчжи поймал себя на безумной, отчаянной мысли:

"Может, не стоило ничего объяснять? Пусть бы всё оставалось как прежде..."

И тут же испуганно опомнился:

"О чём я только думаю?!"

Но вопреки разуму, глубоко внутри осадком осталась тупая тоска. Образ Людвига не выходил из головы, но теперь дорога к нему казалась навсегда перекрытой.

Две души, ещё недавно звучавшие в утончённом резонансе, оказались разделены пеленой тумана. Настоящей, но такой непреодолимой.

***

После ухода юноши Людвиг долго просидел в кабинете в абсолютном одиночестве.

Время потеряло счет. Лишь когда он поднял руку, зажигая на кончиках пальцев огонь, чтобы испепелить бережно хранимые прежде письма, со двора донесся отчетливый стук каретных колес.

Спустя мгновение в дверь кабинета взволнованно постучали. Голос старого дворецкого Феликса дрожал от напряжения:

— Господин Людвиг! Граф Лио вернулся!

***

В это же время в другом конце академии зеленоволосая девушка в ужасе распахнула глаза. Лихорадочное дыхание и холодный пот выдавали только что пережитый кошмар.

В её сне знакомый даос с улыбкой шел к ней вместе с Брюсом, протягивая свои тёплые, мягкие ладони.

Но стоило Амелии потянуться в ответ, как юноша замер. Лицо его смертельно побледнело, из глазниц хлынули кровавые струи, а вся духовная энергия вытекла до последней капли. Он рухнул к её ногам мёртвым...

От этого кошмарного зрелища Амелия вскрикнула и очнулась. Дико оглядевшись по сторонам, она судорожно перевела дух:

"Это просто сон... Всего лишь дурной сон..."

Однако не успела она успокоиться, как ладонь обжег ледяной холод.

Девушка опустила взгляд и обомлела: по её коже медленно змеилась и расползалась густая чёрная тень. Тело возобновило мелкую дрожь, а сердце вновь сжалось от животного страха.

В тишине комнаты прямо над её ухом раздался знакомый, елейный шёпот, от которого кровь стыла в жилах:

— Наша операция начинается. Амелия, дитя мое... Ты готова?

— Сколько лет мы ждали этого дня...

— Хм? — Голос, шелестевший у самого уха, внезапно оборвался. — Амелия, отчего же ты не радуешься?

Девушка прекрасно сознавала: перед ней не сам повелитель, а лишь бестелесный двойник теневой души. И всё же ледяное оцепенение сковало её по рукам и ногам. Сколько бы привычной холодной выдержки ни было в Амелии, выдержать прямое присутствие этой тьмы оказалось выше её сил.

Сон, в котором Ли Цинчжи гибнет с истекающими кровью глазами, всё ещё стоял перед взором. Амелия слишком хорошо понимала, откуда взялся этот кошмар: она наяву видела сотни таких смертей. Из жертв высосали магию до последней капли...

— Господин Эмон, — произнесла она, отчаянно выравнивая дыхание, чтобы голос не дрогнул. — Я готова исполнить ваш приказ.

Сгусток мглы в её ладони едва заметно заколыхался, и шепот возобновился:

— Славная девочка. Ты знаешь, что должна сделать. Ты жаждала мести — и час настал.

Теневой фантом истаял, просочившись сквозь её пальцы. Зеленоволосая чародейка так и осталась сидеть на постели, не в силах опомниться.

Прежде месть казалась ей смыслом жизни. Теперь же внутри образовалась лишь звенящая пустота.

Пройдёт пара дней... и Ли Цинчжи умрёт.

Или, точнее сказать, погибнут все в Эйрмонте.

Перед глазами Амелии самовольно встала картина: мирная, процветающая академия превращается в сплошной некрополь, усыпанный иссохшими трупами. Как в её сегодняшнем сновидении.

Тихий, осторожный стук в дверь заставил её вздрогнуть.

— Амелия? Что с тобой? — из-за дверей донёсся голос дяди Эрнеста. — Мне показалось, или в комнате кто-то был?

Этот знакомый голос вернул её к реальности. На мгновение Амелии показалось, будто кошмар остался позади: и клубящаяся тьма, и обжигающий холод, и усеянный телами Эйрмонт.

Девушка покачала головой:

— Ничего, дядя. Просто... приснился дурной сон.

Но едва произнеся это, она сжала губы. Кошмар не закончился. Он лишь готовился воплотиться наяву.

***

— Через пару дней состоится состязание с Академией Данатек, и на этот раз...

Учитель Эрнест в своих неизменных круглых очках расхаживал перед кафедрой, разъясняя детали предстоящего турнира.

Брюс, сидевший по правую руку от Ли Цинчжи и некоторое время наблюдавший за другом, наконец не выдержал и наклонился ближе:

— Цинчжи, ты о чём так сильно задумался? Витаешь где-то в облаках. Помнится, раньше тебя этот турнир очень даже интересовал.

Юноша вздрогнул от звука его голоса, моргнул и качнул головой:

— Да так... ни о чём.

Но это была неправда. Брюс попал в самое яблочко: маленький даос действительно ждал соревнований между двумя сильнейшими академиями, где должны были сойтись лучшие из лучших. Вот только сейчас мысли Цинчжи были заняты совсем иным.

Его отношения с Людвигом после недавней череды событий стремительно катились в пропасть.

С тех пор как Цинчжи покинул замок Лио, между ними не было ни единой вести. Хотя юноша ни на день не прекращал думать об их последней встрече, он отчётливо чувствовал, как выросшая между ними глухая стена становится всё выше.

В чувствах Ли Цинчжи всегда отличался прямотой и искренностью. Он не раз порывался отправить Людвигу магический свиток с признанием своих мыслей. Но всякий раз, развернув пергамент, опускал руки.

Пусть между ними и возникло нелепое, огромное недоразумение, Цинчжи меньше всего хотел, чтобы они стали чужими. Златовласый юноша успел стать для него настолько важен, что вычеркнуть его из сердца оказалось просто невозможно.

Осознав, что мог ранить Людвига, Цинчжи страстно хотел объяснить ему: их дружба — а может, и нечто большее — вовсе не обесценилась из-за глупой ошибки. Напротив, чувствуя, как сжимается сердце, юноша понимал, что его привязанность стала только сильнее.

И всё же, всматриваясь в чистый лист свитка, Цинчжи терялся. Слово за словом стирались в его уме. Что сказать? Как подобрать тот единственный ключ, который разрушит воздвигнутую преграду? Натиск чувств не находил выхода, разбиваясь о глухую неопределённость.

Почему всё так сложно?

Маленький даос Ли так и не смог найти ответа. Ему казалось, будто главное скрыто за плотной пеленой тумана, заставляющей блуждать в потемках собственной души.

В очередной раз вздохнув, он свёртывал нетронутый свиток. В груди бушевала буря, а в душе царила звенящая пустота.

А учительный голос Эрнеста продолжал размеренно звучать у доски, погружая аудиторию в историю противостояния Эйрмонта и Данатека.

Брюс, заметив, что даос снова погрузился в себя, не стал больше его беспокоить и шепотом заговорил с Амелией. Однако зеленоволосая чародейка сегодня тоже выглядела необычно подавленной: она лишь коротко кивала, погруженная в собственные думы.

Тогда Брюс переключился на Мэттью, сидевшего впереди, и те быстро увлеклись обсуждением предстоящих боёв.

Всё вокруг казалось до неупорядоченности обыденным и спокойным. Теплый солнечный свет пробивался сквозь высокие окна, мягко согревая лежащий на столе даосский венчик Цинчжи. Обычный погожий полдень.

Но для самого Цинчжи мир утратил прежнюю устойчивость. Покинув замок Лио, он потерял покой: мысль о златовласом друге неотступно преследовала его, сжигая изнутри.

— Помимо старшекурсников, — донёсся с кафедры голос Эрнеста, — в этот раз к участию допущены и младшие курсы. Руководство Данатека поступило аналогичным образом.

Цинчжи встрепенулся. Названное имя заставило его сердце сжаться. Он поднял взгляд, внимательно вслушиваясь в слова учителя.

— От Факультета Разума выдвинут Хорас, от Факультета Земли — Карл, от Факультета Огня — Людвиг...

Людвиг тоже участвует.

Впрочем, этого и следовало ожидать. Людвиг — признанный гений Эйрмонта, сильнейший среди учеников. Было бы странно, если бы его имя не числилось в списке.

Но пока Цинчжи обдумывал эту новость, учитель Эрнест произнёс следующее:

— Кроме того, от Факультета Воды выступит Мели, а от Факультета Растений — Ли Цинчжи.

В аудитории воцарилась ошеломленная тишина. Ученики переглянулись.

Хотя Цинчжи и считался лучшим среди первокурсников-растениеводов со своим уровнем «Второй ранг А», турнир требовал реального боевого опыта, которым обладали старшие курсы. Среди старших учеников факультета были маги Третьего ранга! С чего бы вдруг ставить в команду первокурсника?

Сам Цинчжи обомлел, не веря ушам:

—... Я?

Но не успел он осмыслить услышанное, как в его сознании вспыхнула мгновенная, ошеломляющая мысль:

"Значит... я буду выступать бок о бок с Людвигом??"

Глава 40

Опешивший Ли Цинчжи, лишь только осознав, что ему предстоит участие в предстоящем Турнире Магического Обмена, замер. С одной стороны, он совершенно не понимал, почему именно ему доверили представлять факультет Растений, с другой — внезапно почувствовал острый укол волнения от мысли, что выходить на арену придётся бок о бок с Людвигом.

Впрочем, в замешательство пришёл не только он. Однокурсники, успевшие сдружиться с Цинчжи и прекрасные знатоки его уровня — маг второго ранга с категорией «А», — нисколько не сомневались в его силах, но решение руководства озадачило и их. По давней традиции первокурсников на Турнир Магического Обмена никогда не выставляли: бросать неопытного новичка в горнило реальных магических схваток против сильнейших участников считалось неоправданным риском.

Едва учитель Эрнест произнёс его имя, вся аудитория дружно обернулась к юноше. Сам Цинчжи в полной растерянности уставился на зеленоволосого чародея, совершенно не понимая, чем заслужил подобное доверие.

Ещё недавно они обсуждали эти состязания с Брюсом. Тот с азартом перебирал кандидатов, рассуждая о том, как заманчиво вписать своё имя в историю Эйрмонта, принеся академии победу. Брюс уверял, что защищать честь факультета наверняка поручат кому-то из старшекурсников третьего ранга, хотя и признавал с досадой:

— Нашему элементу в открытом бою приходится несладко. Мы ведь налегаем на зельеварение и работу с гримуарами, а не на боевые чары... Будь по-другому, среди наших старших тоже давно появились бы маги четвёртого или пятого ранга!

— Но ведь магия Растений ничем не уступает остальным, — возражал тогда Цинчжи. — Да и искусство зельеварения крайне важно в практике чародея.

— Вот и я о том же! — подхватывал Брюс. — А то один с факультета Огня недавно заявил, будто мы способны только лютики в саду выращивать! До слёз обидно. Надеюсь, наши старшие зададут им жару на турнире и докажут, на что способен факультет Растений!

В тот раз Брюс даже обратился к молчаливой Амелии, листавшей фолиант неподалёку:

— Правда ведь, Амелия?

Девушка, не ожидавшая, что её втянут в разговор, подняла глаза и, помешкав под их серьёзными взглядами, тихо, но твёрдо произнесла:

— Я верю, что мы не уступим.

Цинчжи, успевший всем сердцем привязаться к своему факультету, тогда горячо соглашался, намереваясь вместе с друзьями поддерживать старшекурсников с трибун:

— Да! С нетерпением буду ждать их выступления. Обязательно устроим им громкую поддержку!

И вот теперь, вопреки всем прежним планам, представлять факультет выпадало ему самому.

Пока в аудитории царило недоумевающее молчание, учитель Эрнест пояснил решение руководства:

— Первоначально мы планировали выдвинуть Дельчю, мага третьего ранга категории «А». Однако по состоянию здоровья он не сможет принять участие и сейчас вынужден восстанавливаться дома. Посовещавшись с преподавателями нашего факультета, мы решили доверить это место Ли Цинчжи.

Зеленоволосый маг взглянул на юношу с нескрываемым одобрением. За прошедшее время Эрнест успел разглядеть в черноволосом даосе не проблемного студента по обмену, доставляющего хлопоты на занятиях, а невероятно трудолюбивого и способного ученика, заслуживающего полного доверия.

— Разумеется, дело не только в болезни Дельчю, — продолжал Эрнест. — На прежних Турнирах Магического Обмена выступали исключительно старшие курсы, тогда как новички оставались лишь зрителями. Мы полагаем, что пора менять традиции. Пора дать «свежей крови» Эйрмонта возможность проявить себя.

Учитель на мгновение умолк и, бросив на Цинчжи тёплый, обычно несвойственный ему строгий взгляд, слегка улыбнулся:

— К тому же я убеждён, что студент Ли Цинчжи как талантливый маг Растений с честью справится с этим испытанием. Вы ведь со мной согласны?

Слова преподавателя развеяли сомнения. Аудитория взорвалась дружными аплодисментами — студенты искренне поддерживали своего однокурсника, даря ему напутственные улыбки.

Видя такую подмогу, Цинчжи почувствовал, как к горлу подступает ком благодарности. Отказываться он не собирался, но груз ответственности отныне давил на плечи невиданной прежде тяжестью.

— Давай, Цинчжи! — Брюс с широкой улыбкой хлопнул его по плечу. — Ты обязательно справишься! Я на трибунах весь голос сорву, подбадривая тебя!

Всегда готовый к оживлению Мэттью тоже повернулся к нему и закивал:

— И я! Ну надо же, никогда бы не подумал, что отдуваться придётся тебе! Теперь я волнуюсь ещё сильнее. Покажи им всем, на что способны маги Растений!

Даже Амелия подарила ему мягкую улыбку:

— Удачи тебе.

Аудитория гудела. Подбадривания переплетались с дружескими шутками, и Цинчжи, тронутый этой поддержкой, лишь смущённо качал головой, улыбаясь с некоторой беспомощностью:

— Каков бы ни был исход, я сделаю всё, что в моих силах.

Под этими взглядами, полными надежды и искренней веры, Цинчжи невольно замялся. Внутри всё клокотало от волнения. Прежде он никогда не оказывался в роли чьего-либо представителя — привык отвечать лишь за себя, усердно совершенствуясь в даосских практиках и магии и не задумываясь о том, что его успехи могут иметь значение для кого-то ещё.

«Я?.. Неужели представителем доведётся стать именно мне?»

Мысли путались, порождая липкие сомнения:

«Справлюсь ли я? А что, если подведу всех, кто в меня верит?..»

Он старался не выдавать своего смятения, но к концу занятия тревога и растерянность овладели им с новой силой. И в этот момент мысли его непостижимым образом обратились к Людвигу.

Перед глазами предстало точёное, неизменно невозмутимое лицо златовласого юноши. Вспомнив, с каким ледяным спокойствием тот встречал любую опасность, Цинчжи подумал:

«Будь на моём месте Людвиг... он бы и глазом не моргнул. Никакая ответственность не заставила бы его дрогнуть».

В этом Цинчжи не сомневался. Он давно признал и неоспоримую силу своего друга, и его феноменальную выдержку. Людвиг привык нести бремя колоссальной ответственности. Для большинства студентов Эйрмонта он давно стал недосягаемым идеалом — тем, перед кем испытывают трепет и на кого полагаются в самый отчаянный миг.

Людвиг, Людвиг...

Стоило образу златовласого чародея возникнуть в памяти, как поток воспоминаний вырвался наружу, точно вода из сорванного крана.

Цинчжи до боли скучал по тем светлым, исполненным радости мгновениям, которые они проживали вместе. Ему до безумия хотелось увидеть Людвига.

Но вслед за этим порывом накатывала горькая явь: между ними пролегла невидимая, но осязаемая преграда. Осознание того, что прежняя лёгкость утрачена, отозвалось тупой тоской. Цинчжи изо всех сил подавлял желание разыскать Людвига, понимая, что не имеет права поступать опрометчиво.

И всё же непрестанные мысли о друге заставили его заново переосмыслить произошедшее.

Прежде Цинчжи, подсознательно отвергавший любую мысль о романтическом чувстве между мужчинами, списывал всё на глупую, абсурдную шутку судьбы. Ему казалось, будто всё случилось из-за какого-то чудовищного недоразумения, а единственным спасением оставался побег. Он понятия не имел, с чего Людвиг взял, будто Цинчжи признавался ему в любви, и тем более не понимал, почему гордый чародей вдруг ответил согласием на ту мнимую исповедь.

Однако теперь, осознав, что не в силах просто так вычеркнуть Людвига из сердца, Цинчжи отбросил стыд и попытался честно взглянуть в прошлое. И тогда перед ним начали вырисовываться детали, на которые он прежде не обращал внимания.

Ночью, лёжа в кровати в полумраке спальни, Цинчжи снова и снова прокручивал в памяти тот роковой разговор.

Слова Людвига, произнесённые с внешним спокойствием, но пронизанные нерушимой убеждённостью, зазвучали в тишине с поразительной чёткостью:

«Что касается твоих прежних признаний... Обдумав всё как следует, я решил их принять».

Раньше эта фраза вызывала у него лишь вспышку смущения да желание сбежать. Но теперь, перестав судорожно отгораживаться от самой мысли о симпатии между парнями, Цинчжи на мгновение задумался... и сердце его болезненно сжалось.

Догадка, словно яркая вспышка, пробила пелену отрицания.

Туман рассеялся.

Всплыли сотни мелочей, о которых он раньше не задумывался. Голова шла кругом, но каждая мысль была пронизана образом Людвига.

Его благородные, чуть суровые черты; редкая, едва заметная улыбка, от которой невозможно было отвести взгляд; колоссальная сила, сочетавшаяся со строгим чувством долга; умение сохранять дистанцию со всеми — и незримое стремление всегда заслонить Цинчжи от беды.

Вспомнилась и их комичная первая встреча, и изысканные «письма-предупреждения», и перепутанный шоколад, который, вопреки всему, лишь сблизил их. Вспомнились долгие часы совместных занятий, где Людвиг выступал то строгим наставником, то чутким другом, и тот волшебный бал, где они танцевали, ощущая удивительную гармонию...

Эти воспоминания не давили — напротив, грели душу, заставляя дорожить каждым мгновением. И на фоне этих тёплых чувств слова чародея обрели совершенно иной смысл.

Цинчжи, всегда отличавшийся некоторой наивностью и заторможенностью в подобных делах, наконец-то осознал очевидное.

Людвиг согласился принять его «признания».

И даже если сами «признания» были плодом нелепой ошибки... согласие Людвига означало лишь одно: Людвиг действительно успел полюбить его.

Мысль, казавшаяся прежде немыслимой, дикой, волной захлестнула сознание.

Запоздалое озарение поразило Цинчжи до глубины души.

Людвиг... Гордый, неприступный Людвиг Лио... испытывает к нему чувства?

Цинчжи знал, что за холодной отстранённостью златовласого мага скрывается чуткое и благородное сердце, но всё равно не мог поверить в происходящее.

Грудь разрывало от бешеного стука сердца.

«Но почему?.. За что он мог меня полюбить? Разве я сделал что-то особенное?.. Что именно ему во мне понравилось?»

Мучительное, стыдное любопытство заставляло щёки гореть огнём. Цинчжи уткнулся лицом в подушку. При одной мысли о том, чтобы спросить об этом при встрече, его охватывал ужас — он сгорит со стыда прямо на месте! К тому же сейчас между ними пролегла такая пропасть, что подобный разговор казался немыслимым.

Мысли неслись наперегонки, лицо пылало, а сердце колотилось так, словно намеревалось выпрыгнуть из груди. Внутри всё трепетало от непонятного, сладкого и одновременно пугающего волнения.

Почему он так остро реагирует?

Ответ крутился на самом краю сознания, но Цинчжи, осознав чувства Людвига, всё ещё не мог разобраться в собственных. Он словно застыл на перепутье, не зная, куда сделать следующий шаг.

«На Турнире Магического Обмена мы обязательно увидимся... Наверное, удастся хоть немного поговорить...»

Впрочем, как вести себя с Людвигом при встрече, Цинчжи совершенно не представлял.

«Людвиг... Наверное, он уже презирает меня?»

В конце концов одолевший сон сморил юношу, прервав поток терзаний.

Он и не подозревал, что человек, о котором он непрестанно думал все эти дни, тосковал по нему в тысячу раз сильнее.

Приближался Турнир Магического Обмена. Хотя мысли Ли Цинчжи путались из-за всплывавших воспоминаний о Людвиге, участие за Факультет Растений требовало собранности. Юноша изо всех сил пытался сохранить хладнокровие, а оставшиеся до состязаний дни посвятил упорным тренировкам.

Погружение в медитации служило ещё и побегом от навязчивых раздумий. Ведь чем больше Цинчжи предавался воспоминаниям, тем сильнее жаждал снова увидеть златовласого юношу. Лишь глубокая, отрешённая тренировка позволяла хоть ненадолго вырваться из плена противоречивых чувств.

Накануне состязаний в стенах Эйрмонта всё чаще стали мелькать незнакомые лица. Прибывшие маги были ровесниками местных учеников, но выделялись строгими сине-серыми мундирами — формой Академии Данатек. В отличие от свободолюбивого Эйрмонта, где студентам разрешалось носить привычную одежду, в других магошколах действовал строгий дресс-код. Впрочем, и в Эйрмонте хватало правил, за соблюдением которых следил элитный Ученический совет.

Гостей сопровождал уже знакомый многим человек — учитель Ноа из Данатека, запомнившийся студентам по недавнему выступлению. Этот добродушный шатен с неизменной доброжелательной улыбкой водил воспитанников по территории академии и вместе с преподавателями Эйрмонта обустраивал арены для предстоящих поединков.

Первые этапы турнира проходили в Эйрмонте. Преподаватели относились к трёхлетнему состязанию со всей серьёзностью, а первокурсники, никогда прежде не видевшие турнира своими глазами, с азартом гадали, кто из представителей Ученического совета или сильнейших студентов принесёт академии победу.

Тем временем Ли Цинчжи, уединённо тренировавшийся в своей комнате, шаг за шагом осваивал тонкости магии. И хотя Людвига больше не было рядом, чтобы давать наставления, маленький даос успешно совмещал полученные знания с прежними навыками, оттачивая работу с духами и пробуя конвертировать внутреннюю ци в магическую энергию и обратно.

Со временем процесс взаимного превращения ци и магии давался ему всё легче. Наращивая скорость трансформации, Цинчжи с удивлением заметил: подобное перетекание энергии делает его и без того плотный маго-поток ещё мощнее. При каждом круговороте ци и магии по телу разливалось приятное тепло — будто невидимый огонь медленно струился по меридианам, наводняя каждую клеточку возросшей силой.

Когда Цинчжи призвал Сяо Цзо и Сяо Ю, дабы опробовать техники вместе с ними, его ждало новое открытие. Магические ядра львов, оплетённые зелёными стеблями, вновь поддались странной мутации. Огонь, которому совсем не полагалось быть на ядрах растительного элемента, разгорелся ярче прежнего. Языки пламени почти скрыли из виду изумрудную лозу, но та не сгорала. Напротив, под воздействием жара стебли налились прозрачно-чистым нефритом, источая ещё более могучую жизненную энергию.

Рассматривая изменившиеся ядра, Цинчжи уверился: происходящее напрямую связано с его последними успехами в циркуляции энергии. Чем глубже он продвигался в медитациях, тем сильнее становились львы. На их каменных загривках проступали сполохи багрово-золотого пламени — переливы, свойственные элементалям огня, вроде того некро-зверя Морица, принадлежавшего Людвигу.

Помимо тренировок, маленький даос не забывал о снадобье для Берилл. Он продолжал подбирать западные аналоги редким восточным компонентам из рецепта старшей соученицы Цинлянь. Однако, сколько бы Ли Цинчжи ни экспериментировал, ему катастрофически не хватало главного и самого редкого ингредиента — Пера Огненного Феникса.

Без этого элемента пилюли выходили совсем не такими, как описывалось в секретном рецепте: ни пленительного сияния, ни согревающего тепла при прикосновении, не говоря уже о лечебных свойствах. Потерпев очередную неудачу, Цинчжи решил связаться с Цинлянь, дабы спросить совета у искушённой в алхимии старшей соученицы.

Но вечером, сколько бы юноша ни отправлял духовные импульсы, ответа не последовало. Обычно Цинлянь к этому часу освобождалась после занятий и охотно откликалась, нередко вместе со Вторым старшим соучеником Цинсюанем. Подобное молчание казалось странным. «Должно быть, занята чем-то важным», — решил даос.

Вспомнив родную обитель на Горе Саньцин, Цинчжи почувствовал укол тоски по дому и своему наставнику, Старейшине Линшэню. Он попытался отправить талисман связи и ему, но эфир ответил глухой тишиной.

«И Учитель, и старшая соученица недоступны одновременно?..» — лёгкая тревога закралась в душу. Впрочем, практики часто уходят в глубокую медитацию или отправляются в уединённые места, где глушится связь. Успокоив себя этой мыслью, юноша решил повторить попытку на следующий день.

Наступил день открытия Турнира Магического Обмена.

Как один из участников, Цинчжи под руководством учителя Эрнеста отправился на предварительную встречу с представителями академии Данатек для приветствия и знакомства.

Каждая академия выставила по одному представителю от своих факультетов. Делегацию Данатека возглавлял учитель Ноа.

Студенты Эйрмонта собрались у края поляны. Из четырёх спутников Цинчжи двое были ему хорошо знакомы, а двое других оказались новичками.

Бледный юноша в чёрной мантии стоял слева, насупившись и демонстрируя тёмные круги под глазами. Справа же расположился рослый, крепко скроенный парень с кожаной повязкой на лбу и заметным шрамом над бровью. Тот упрямо отворачивался в сторону, избегая смотреть на соседа.

Между ними стояла Мели — представительница Факультета Воды и член Ученического совета. Синеволосая девушка хоть и отличалась эксцентричным нравом, считалась одной из сильнейших заклинательниц стихии воды.

Возглавлял группу Главный ученик — Людвиг. Высокий, подтянутый, в бело-золотом мундире Ученического совета, он излучал столь мощное властное присутствие, что остальные трое невольно отступили на шаг, сглаживая давящее напряжение.

Завидев Цинчжи, девушка с короткой стрижкой, не подозревавшая о размолвке между ним и Людвигом, жизнерадостно замахала рукой:

— Ли Цинчжи! Ты пришёл! Я ещё пару дней назад узнала, что ты с нами! Ух, как я ждала! Наконец-то посражаемся бок о бок!

Мели сияла от искреннего восторга и трещала без остановки, совершенно игнорируя холодную ауру возвышавшегося перед ней Главного ученика.

Завидев Людвига, Цинчжи ощутил, как судорожно сжалось сердце. Но тёплое приветствие Мели немного разрядило обстановку, и юноша ответил улыбкой:

— Здравствуй, Мели.

Произнеся это, маленький даос украдкой взглянул на Людвига, тая невольную надежду хоть на какой-то отклик. Но его ждало разочарование: лик златовласого мага оставался непроницаемой маской, а пронзительный взор был устремлён куда-то вдаль.

Подавленный этим равнодушием, Цинчжи опустил глаза и тихо встал подле Мели.

Он не заметил, как в ту же секунду Людвиг чуть повёл головой, устремив на него тяжёлый, полный скрытой боли и смятения взгляд.

Вскоре учитель Эрнест выступил вперёд, представляя участников друг другу:

— Обменяйтесь приветствиями, — произнёс Эрнест, поочерёдно переводя взгляд на каждого. — Представьтесь, вам предстоит действовать сообща.

Коренастый парень с повязкой на лбу недовольно буркнул:

— Карл. Факультет Магии Земли.

Договорив, он тут же отвернулся, будто рядом находилось что-то крайне неприятное.

— Мели, Факультет Воды и Ученический совет! — бойко подхватила синеволосая девушка.

Видя, что наступила пауза, Цинчжи мягко произнёс:

— Ли Цинчжи, Факультет Растений. Я студент по обмену с Востока. Рад знакомству.

Угрюмый юноша в чёрной мантии подал голос — низкий, слегка хрипловатый:

— Хорас. Факультет Магии Разума. Предупреждаю сразу: я здесь ради победы, лишние знакомства мне ни к чему. Ограничимся сугубо деловым сотрудничеством.

Хорас бросил колкий взгляд на Карла, но, переведя взор на Людвига и наткнувшись на его ледяное спокойствие, предпочёл умолкнуть.

Людвиг окинул присутствующих отстранённым взором. В его облике не читалось ни малейшего интереса — ни к соратнице по совету Мели, ни к задиристым смутьянам, ни к маленькому даосу.

— Людвиг. Факультет Магии Огня, — сухо отчеканил он и умолк, опустив длинные ресницы.

— Ну и ну, какие вы неразговорчивые, — вздохнул учитель Эрнест. — Что ж, на том и порешим. Навыки командной работы вам ещё понадобятся, и я надеюсь, вы отнесётесь к этому серьёзно.

Преподаватель воспользовался остатком времени, чтобы напомнить правила безопасности при ведении магического боя. И пока остальные отвлекались, Цинчжи, не обладавший богатым практическим опытом, впитывал каждое слово.

Вскоре по поляне разнёсся бархатистый, наполненный доброжелательностью голос:

— Учитель Эрнест, мы прибыли.

Цинчжи поднял взгляд. К ним приближался шатен Ноа, за которым шествовали пятеро воспитанников Данатека в строгой сине-серой форме.

— Ну же, — Ноа чуть отступил, уступая дорогу ученикам. — Перекиньтесь парой слов перед турниром.

Студенты Эйрмонта с любопытством воззрились на соперников. Внимание Цинчжи привлёк один из гостей: парень выглядел смертельно измождённым, его потухший взор выражал лишь беспросветную апатию. Ничего общего с азартом спортивного состязания.

Даже вздорные Карл и Хорас, при всей своей неприязни друг к другу, горели желанием проявить себя. Этот же юноша казался живым трупом.

«Странно...» — подумал Цинчжи, всматриваясь чуть пристальнее, но студент Данатека тут же спрятал лицо под капюшоном.

Переведя взгляд, маленький даос так и не узнал, как в то же мгновение скрытое тенью лицо исказилось. На Цинчжи уставился липкий, ледяной взор, подобный ядовитой гадюке, затаившейся в ожидании броска.

Но не только этот враждебный взор следил за юным магом.

Людвиг изо всех сил пытался казаться равнодушным. Но едва его глаза касались черноволосого даоса, за изысканными чертами лица вспыхивал ураган эмоций. За дни молчания его чувства превратились в неразрешимый узел из обиды, страсти и глухой боли.

Как бы златовласый маг ни взывал к задетой гордости, как бы ни напоминал себе о перенесённой боли, он был не в силах противиться этой невидимой тяге.

— Господин Главный ученик? — тихо пролепетала Мели, уловив его направленный в сторону взгляд. — Студенты Данатека стоят левее.

Не дождавшись ответа, синеволосая девушка понимающе кивнула и шепнула с самодовольной ухмылкой:

— Понимаю! Зачем тратить время на эти нелепые раскланивания? Всё равно они нам не соперники!

Слова девушки заставили Людвига заставить себя отвернуться, но мятежные волны в его груди так и не улеглись.

Взор сменил направление, но каждую мысль по-прежнему заполнял маленький даос.

— Я никуда не смотрел, — глухо отозывался златовласый маг. — Там абсолютно ничего нет.