Игорь Дмитриевич Волков бегал по ночам.

Ночью было тихо. Не орали газонокосилки, не гавкали собаки, не пялились соседи из-за штор. Ночью Литтл Уингинг переставал притворяться идиллическим пригородом и становился тем, чем был на самом деле: скучнейшим местом на земле. А скучнейшее место на земле — это именно то, что нужно бывшему капитану ГРУ, у которого в прошлой жизни осталось слишком много людей, желающих с ним поквитаться.

Ему было тридцать восемь. Он был сух, жилист, и двигался так, будто улица была минным полем. Он не параноик, просто привык. Двенадцать лет в горячих точках делают с человеком странное: он не может сидеть спиной к двери, он просыпается от скрипа половицы, и он видит вещи, которые нормальные люди не замечают.

Например, старика в фиолетовом балахоне, который стоит посреди Тисовой улицы и щёлкает зажигалкой.

Игорь остановился.

Шагнул в тень живой изгороди и замер. Тело сделало это само, а мозг уже работал: мужчина, возраст — за сто (что?), одежда — маскарад (или нет), поведение — спокойное, уверенное, знает, что делает.

Старик щёлкнул зажигалкой ещё раз — и фонарь на углу погас.

Игорь медленно выдохнул.

Он знал, что такое бывает. Его бабка по материнской линии была ведьмой — настоящей, не деревенской шарлатанкой, а выпускницей Колдовстворца, с дипломом и палочкой из карельской берёзы. Она была единственным человеком в семье, который не разочаровался в маленьком Игоре, когда стало ясно, что магии в нём — как в табуретке.

«Ты сквиб, Игорёк, — сказала она ему, когда ему было шесть. — Это не страшно. Просто тебе придётся быть умнее остальных.»

Он послушался.

Старик в балахоне потушил все фонари на улице, и Игорь бесшумно переместился ближе — за мусорный бак миссис Фигг. Оттуда было слышно лучше.

Появилась женщина. Строгая, в очках, с поджатыми губами — типаж завуча средней школы. Она говорила быстро и взволнованно. Старик — спокойно и покровительственно. Игорь разобрал: «Поттер», «мальчик», «единственное безопасное место», «кровная защита».

Потом прилетел мотоцикл.

С неба.

Игорь прижался к стене. Не потому что испугался — он видел вещи и пострашнее летающего мотоцикла, — а потому что мужик на мотоцикле был размером с небольшой сарай, и если бы он приземлился чуть левее, от мусорного бака остались бы воспоминания.

Великан достал свёрток. В свёртке был ребёнок.

Старик положил ребёнка на крыльцо дома номер четыре. Сунул письмо в одеяло. И ушёл.

Женщина ушла.

Великан улетел.

Игорь простоял за мусорным баком ещё четырнадцать минут. Потом подошёл к крыльцу.

Ребёнок спал. Ему было, на глаз, около года. На лбу у него была свежая рана — странной формы, похожая на молнию. Он был завёрнут в одеяло, которое ни один нормальный человек не выбрал бы для ноябрьской ночи.

Игорь прочитал письмо.

Потом прочитал ещё раз.

Потом посмотрел на спящего ребёнка.

Потом на дом Дурслей — аккуратный, стерильный, с одинаково подстриженными кустами и табличкой «Не стучать — ребёнок спит» на двери.

Ребёнок-то у вас уже спит, подумал Игорь. А этот — ничей.

Он стоял ещё минуту. Внутренний голос, натренированный годами службы, говорил: «Не твоя операция. Уходи.»

Ребёнок открыл глаза. Зелёные, яркие, абсолютно спокойные. Посмотрел на Игоря. Не заплакал. Просто смотрел — изучающе, серьёзно, как будто оценивал.

— Ну и что ты на меня смотришь? — тихо спросил Игорь.

Ребёнок моргнул.

— Я тебе не отец, — предупредил Игорь.

Ребёнок протянул руку и схватил его за палец.

— Я серьёзно, — сказал Игорь пальцу, который уже не мог забрать.

Ребёнок закрыл глаза и снова уснул. На руке Игоря.

Капитан ГРУ, прошедший Афганистан и три засекреченные операции, названия которых до сих пор не рассекречены, стоял на крыльце чужого дома в английском пригороде, держа на руках чужого ребёнка, и думал только одно:

Он забрал письмо. Положил на крыльцо записку: «Ребёнок в безопасности. Не ищите.» Подумал. Зачеркнул «Не ищите». Написал: «Хорошего дня.»

И ушёл домой.

***

Игорь Дмитриевич Волков знал семнадцать способов обезвредить противника голыми руками, мог собрать автомат с закрытыми глазами, говорил на пяти языках и однажды трое суток пролежал в снегу, ожидая эвакуации.

Ничто из этого не подготовило его к полуторагодовалому ребёнку.

Игорь стоял в супермаркете и смотрел на полку с детским питанием так, как когда-то смотрел на карту минных полей — с уважением и лёгким ужасом.

Банки. Десятки банок. «С яблоком», «с грушей», «с тыквой и индейкой», «с брокколи и кроликом» — кто кормит ребёнка кроликом, и что такое брокколи?

— Простите, — сказал он продавщице. — Какое из этого нужно ребёнку?

— Сколько ему?

— Приблизительно полтора года.

— Приблизительно?

Игорь понял, что сказал что-то не то.

— Год и три месяца, — уточнил он с уверенностью, которой не чувствовал.

Продавщица посмотрела на него с подозрением, но показала нужную полку. Игорь купил всё. Всю полку. Продавщица посмотрела на него с ещё большим подозрением.

Дома Гарри попробовал пюре из брокколи. Выплюнул. Попробовал из тыквы. Выплюнул. Попробовал из яблока. Съел. Посмотрел на Игоря. Игорь дал ещё.

— В армии ты бы такое не выплёвывал, — сказал Игорь.

Гарри засмеялся.

Издевается, подумал Игорь.

Это был худший опыт в жизни Игоря Дмитриевича. Хуже Афганистана. Хуже допроса в семьдесят третьем. Хуже того случая в Анголе, о котором он поклялся никогда не вспоминать.

Он прочитал инструкцию на упаковке. Потом прочитал ещё раз. Инструкция была написана так, будто это самое простое дело на свете. Инструкция лгала.

Первый подгузник оказался задом наперёд.

Второй — вверх ногами. Игорь до сих пор не понимал, как это было физически возможно.

Третий вроде бы лёг правильно, но Гарри пополз, и подгузник остался на месте. Отдельно от Гарри.

На четвёртой попытке Игорь подошёл к делу как к операции: разложил подгузник на столе, изучил конструкцию, определил рабочие элементы, составил последовательность действий. Зафиксировал ребёнка левой рукой. Правой — надел подгузник.

Идеально. Быстро. Чисто.

Гарри посмотрел на него, помолчал и обкакался.

Игорь сел на пол и минуту смотрел в потолок.

— Ты это специально, — сказал он.

Гарри улыбнулся.

Ребёнок не спал ночью. Он спал днём. Как спецназовец на задании — урывками по двадцать минут, после чего просыпался и орал.

Игорь перепробовал всё: носил на руках (работало, но руки через три часа отказывали), качал кроватку (Гарри нравился процесс, но не результат), читал вслух (Гарри слушал внимательно, но засыпать отказывался).

На третью ночь, в четыре утра, в состоянии, которое армейский психолог назвал бы «критическим снижением когнитивных функций», а бабушка назвала бы «ты на ногах еле стоишь, дурак», Игорь сел на диван с Гарри на руках, включил телевизор и попал на ночной повтор программы о ловле карпа.

Гарри уснул через тридцать секунд.

Игорь посмотрел на экран, где мужик в камуфляже молча сидел с удочкой на берегу озера.

— Ты мой герой, — сказал он мужику в телевизоре.

С тех пор программа о рыбалке стала официальной колыбельной.

Патронажная сестра пришла через два месяца. Игорь был к этому готов: он оформил документы (поддельные, но безупречные — старые навыки не ржавеют), купил детскую мебель, и даже повесил на стену рисунок (свой, потому что Гарри пока мог только жевать карандаши).

— Мистер Волков, — сказала патронажная сестра, оглядывая квартиру. — У вас очень... минималистично.

— Спасибо, — сказал Игорь.

— Это не комплимент. Где игрушки?

Игорь посмотрел на Гарри. Гарри сидел на полу и сосредоточенно разбирал фонарик. Тактический. Армейский. Водонепроницаемый.

— Вот, — сказал Игорь.

— Это фонарик.

— Он развивает мелкую моторику.

Патронажная сестра записала что-то в блокнот. Игорь был уверен, что ничего хорошего.

На следующий день он поехал в магазин игрушек. Вернулся с плюшевым медведем , набором кубиков, и детским камуфляжным комбинезоном (патронажная сестра об этом знать не должна).

***

Первым словом Гарри было не «папа» и не «мама».

Первым словом Гарри было «нет».

— Каша, — сказал Игорь, поднося ложку.

— Нет, — сказал Гарри.

— Хорошо. Яблоко.

— Нет.

— Молоко.

— Нет.

— Гарри. Ты должен что-то съесть.

— Нет.

Игорь поставил тарелку на стол и посмотрел на ребёнка. Ребёнок смотрел на него с абсолютным спокойствием трёхлетнего человека, который точно знает, чего хочет. Вернее — чего не хочет. А не хочет он всё.

— В разведке, — медленно сказал Игорь, — за такое поведение лишают пайка.

— Нет, — повторил Гарри, и Игорь почувствовал нечто похожее на уважение.

Вторым словом было «дай». Третьим — «Игхь», что в переводе с трёхлетнего означало «Игорь». Четвёртым — слово, которое Гарри подхватил, когда Игорь уронил себе на ногу гантелю. Это слово мы воспроизводить не будем.

— Откуда ты это знаешь? — в ужасе спросил Игорь.

— Ты, — серьёзно ответил Гарри и показал пальцем на его ногу.

Игорь неделю следил за своей речью. Потом уронил молоток и всё вернулось на круги своя.

К четырём годам Гарри говорил на английском свободно, а на русском — отдельными фразами, которые производили на соседей неизгладимое впечатление. Однажды, в очереди в супермаркете, когда пожилая леди наступила Игорю на ногу и не извинилась, четырёхлетний Гарри посмотрел на неё и произнёс с безупречной русской интонацией:

— Баба, вы что делаете? — деликатно и грубо одновременно.

Леди уронила корзинку.

Игорь был одновременно горд и в ужасе.

— Кто тебя этому научил? — спросил он в машине.

— Ты. Бабе в почте. Во вторник.

— Я не... — Игорь замолчал. Он действительно сказал это одной женщине на почте во вторник. — Гарри, не надо повторять всё, что я говорю.

— Почему?

— Потому что я плохой пример.

— А кто хороший?

Игорь задумался. Потом честно ответил:

— Не знаю. Но точно не я.