Усал Гузель 

Название книги вызывает ассоциации с языческим культом и верованием древних славян. Даже мало знакомые со славянским бестиарием люди примерно знают, что Мара — это то ли призрак, то ли злой дух, нечто вроде кикиморы, а морок — это древнерусское слово, означающее мрак или туман.

Таким образом, название настраивает читателя на определенные ожидания, будто обещает погружение в мир предков, — во времена, когда поклонялись духам и силам природы, почитали мифических существ вроде домовых и леших, проводили ежегодные ритуалы, колядовали, сжигали чучел, пели обрядовые песни у костров и прочее.

Ну или Мара в этой книге — демон-искуситель из буддийской мифологии, олицетворение зла и гибели духовной жизни. А морок — это обморок, припадок, которым этот демон периодически страдает и никак не может от него избавиться.

Нет, буквально с первых страниц мы узнает, что книга не о буддийском мире, тут тебе и Морана — богиня смерти, зимы и холода в западно- и восточнославянской традиции, и русские имена и фамилии, и жар-птица как символ города Аракена, и… всё на этом.

Получается, что и славянским миром особо не пахнет: ни канонических существ, кроме мары, упырей и призраков, ни идолов, ни оберегов, ни мистических трав, ни мистических дат.

Быть может, это какой-то другой, оригинальный, мир со своими законами, флорой и фауной, и постепенно читателя погрузят в лор? Нет, никуда, кроме весьма пресного текста, читателя не погрузят, а в конце еще и оставят с чувством огромного удручающего «НЕДО»: недоатмосфера, недосюжет, недолюбовь, недоместь, недосила...

Началась история неплохо. Мару — героиню по имени Агата, служительницу богини смерти Мораны, — воскрешают из мертвых. У нее, как и у ее «сестер» Мар, особенные способности: она умеет видеть нити жизни, умеет жизнь укреплять и продлевать. Ее основной род деятельности — убивать упырей, бесов, призраков, полудниц, утопленников и другую нечисть, с которой обычный человек справиться практически не может, поскольку к каждой твари нужен особый подход.

После такой информации, ожидаешь, что постепенно автор продемонстрирует уникальные способности героини, покажет, как одну нечисть Мара эффектно предает огню, поскольку, предположим, только так можно эту нечисть убить, другой твари, допустим, распарывает грудь и вынимает кровавое сердце, а третьей — отсекает голову и разрывает нить жизни, в общем, ярко справляется с не менее ярко описанными тварями, от которых будет мороз по коже идти. Но нет. Ее битвы с нечистью блеклые и скучные, а за всю книгу она столкнется только с упырями и призраками, о которых практически никакого представления не составится, кроме того, что у них острые зубы и когти и они нападают на людей.

Любовь возникла между незнакомцами, Пьером и Евой, когда они попали в мир умерших, в их первый день смерти, в первые часы после того, как оба погибли. И о чудо! Им в этот же день «потусторонней канцелярией» дается шанс вернуться к жизни, согласно статье 140, гласящей, что предназначенные друг другу люди, которым не удалось встретиться при жизни, могут, воскреснув, попробовать воплотить свои чувства в жизнь и соединиться.

Но есть условие: они должны в течение суток «полюбить друг друга по-настоящему сильно, полностью доверяя», только тогда они смогут получить право на полноценное человеческое существование, а если им это не удастся, тогда они вернутся в мир умерших.

Для начала определим примерный возраст героев:

А в ресторане Пьер говорит ей: «Мы двадцать лет проживаем в одном городе и могли бы не встретиться».

Из всего этого заключаем, что герои — взрослые люди, у которых за плечами немалый опыт: опыт семейной жизни у Евы — восемь лет брака; многолетний опыт работы с людьми у Пьера — как минимум пять лет управления Лигой за свободу.

Возвращаемся к сюжету. Работница «потусторонней канцелярии» спрашивает у героев: «Вы созданы для этой дамы? / Вы созданы для этого мужчины?», и оба взволнованно отвечают «да».

То есть, два взрослых человека, знающих друг друга не более часа, утверждают, что убеждены в том, что созданы друг для друга, при этом они не знают ни имени друг друга, ни рода деятельности, ни увлечений, ни характера. Они перекинулись всего парой фраз, оценили внешность друг друга, потанцевали и назвали глубоким чувством влечение — допустим!

Допустим, что такое уверенное «Да» еще можно как-то понять в исполнении мужчины, который жизнь свою положил на борьбу с властью и которому, вероятно, было не до любви, а тут, в мире мертвых, ему выпала возможность увлечься красивой женщиной до потери рассудка, вот и ляпнул, не подумав.

1. Дневник

Героиня Энни додумалась сфотографировать на телефон всё, что может стать уликой: тетрадь с расписанием приема пациентов в клинике доктора Овусу, схему тети Фрэнсис, подкинутые записки с угрозами, (позже — банковские распечатки, якобы уличающие Уолта Гордона в краже), — всё, кроме содержимого дневника Фрэнсис и папок!

И это при том, что героиня прекрасно понимала: в ее комнату смогут зайти, когда ее не будет, и украсть все документы (Засовываю папки в рюкзак, между зеленым дневником тети Фрэнсис и <…> Рюкзак я запихиваю под кровать, хотя и уверена — если кому-то захочется покопаться в моих вещах, первых делом этот человек заглянет туда. Но не могу же я оставить папки на всеобщее обозрение). На худой конец, детектив Крейн мог изъять дневник как улику — что и случилось.

Допустим, она сразу не сообразила, что дневник тоже можно сфотографировать, ну или подумала, что слишком уж большой объем, чтобы тратить на это время (зато у нее нашлось время на бесполезную прогулку по дому и оранжереи: «я брожу без цели, мне просто нравится думать во время ходьбы»), тогда почему ей вновь отшибло мозг, когда выпал еще один шанс сделать эти несчастные снимки? Детектив позволил ей ознакомиться с дневником в его присутствии за ужином, а она не успела дочитать, но можно же было хоть на этот раз сфотографировать оставшиеся страницы! Неужели не хватило бы памяти на телефоне? У героини айфон!

И почему сам детектив не предложил ей просто сфоткать? Мозги в присутствии «умной» девушки поплыли? (нельзя сказать, что фоткать было не положено, учитывая, что детектив сам ранее сказал Энни: «Я сделаю копию и верну вам, как только смогу»)

Вся эта «забывчивость» нужна была лишь для того, чтобы героиня раскрыла преступление ближе к концу книги. Прочитай она дневник сразу залпом — дело было бы закрыто в день обнаружения трупа Эмили.

Почему героиня, обнаружив труп в чемодане, сразу заявляет, что это Эмили? Из-за пуговиц с прыгающим оленем? Но согласно записям из дневника, которые героиня к тому моменту успела прочесть, Фрэнсис пальто у Эмили отобрала, вернула себе, прямо-таки демонстративно надела на себя. О том, что это пальто Фрэнсис позже потеряла, на момент обнаружения трупа героине известно не было, она еще до этой информации в дневнике не дошла. Не дошла она и до места, где говорилось о том, что беременная Эмили пряталась в Челси, в доме, в котором Энни выросла, чтобы предположить, что труп там лежал всегда.

...Ни бе, ни, извините, ме.

Лейтенант Синицын

Очень неудачная реализация прекрасной идеи. Шурале — яркий мифический персонаж из фольклора народов Урало-Поволжья, — персонаж, который любит заманивать людей в непроходимый лес и щекотать их до смерти. Несмотря на свой пугающий вид, он любит проказничать и довольно глуповат, его можно обмануть, например, надев одежду наизнанку. У Шурале есть страхи: он боится воды и хитрых дровосеков, которые, представившись Былтырым, норовят защемить его палец в расщелине бревна. Ну просто идеальный образ для переложения на современный лад!

И поскольку книга заявлена как мистика, я ожидала, что автор напустит максимально мрачной атмосферы и прекрасно обыграет все известные моменты, где-то что-то дополнит, а что-то изменит, сделав образ Шурале более зловещим, ведь в центре сюжета — загадочное убийство, и героям предстоит стать хитрыми дровосеками, чтобы поймать кровожадного Шурале.

Как говорится, мои ожидания — мои проблемы. А хозяин — барин и пишет, как считает нужным.

В лесу находят труп помощника прокурора, обмотанного колючей проволокой. Убийца оставил во рту жертвы послание: «Горелову С.А. В память о ваших ошибках. Сыграем еще разок, Былтыр?» Расследовать дело берется этот самый Горелов, следователь с хорошей раскрываемостью, и его практиканты Вика и Никита.

И тут я потираю ручки: Горелов же не абы кто, а Былтыр — «дровосек», способный перехитрить Шурале. Ну, думаю, сейчас мы отправимся в увлекательное расследование и по крупицам ВМЕСТЕ будем собирать улики, свидетельства, сопоставлять факты, выслеживать убийцу, подозревая то одного героя, то другого, и в конце концов интереснейшим образом распутаем этот зеленый клубок преступлений.

Нет. Книга мне предлагает: вот тебе истерики Горелова, вот его сношения со всем что движется, ну и подозревай, пожалуйста, Никиту и никого более; я насыплю вагон и маленькую тележку улик и подозрений, указывающих исключительно на него, а настоящие преступники перебьются сомнительным психологическим портретом (весьма стереотипным). Иначе не получится «Вот это поворот!»

Некоторые книги пишутся для будущих поколений. «Белые ночи» Достоевского — одна из таких книг. Никогда она еще не получала столько хвалебных отзывов и не пользовалась большой любовью читателей как в двадцать четвертом году XXI века — века цифровых технологий, где человечество медленно охватывает эпидемия одиночества и изоляции, когда виртуальное общение постепенно заменяет живое, когда растет недостаток социальных связей, когда новым знакомствам предпочитают потребление интернет контента.

Если привести аналогии, то Фонтанка, где герой повести любит гулять каждый божий день, — это соцсети, где современный человек проводит значительную часть своего времени, а Почтенные господа солидной наружности, которых он там встречает, с которыми он не знаком, но за которыми ему нравится наблюдать и при отсутствии которых его охватывает тоска — это инфлюенсеры: блогеры, селебрити, люди, на которых пользователи соцсетей подписываются и контент которых потребляют.

Интернет создает в головах ложное чувство сопричастности к чужой жизни, этим чувством страдает и главный герой, который позволяет себе негодовать на совершенно незнакомых людей: «Я готов был уйти с каждым возом, уехать с каждым господином почтенной наружности, нанимавшим извозчика; но ни один, решительно никто не пригласил меня; словно забыли меня, словно я для них был и в самом деле чужой!»

Неудивительно, что люди XIX века, где проблема одиночества не стояла так остро, не увидели отраженную в повести катастрофу и встретили произведение довольно прохладно, отозвались либо сдержанно, либо сухо.

Мне хочется вступить в своеобразную полемику с современниками Достоевского и прояснить некоторые моменты, которые, на мой взгляд, остались ими непонятыми.

Антикритику я направлю на Александра Васильевича Дружинина, писателя и литературного критика, который в журнале "Современник" 1849 года, кроме одобрения основной идеи «Белых ночей», писал о герое повести так: «...от гордости, от скуки, от одиночества, от неодолимой потребности привязаться к чему-нибудь они делаются мечтателями, они привязываются к своим воздушным замкам, как безнадежный больной привязывается к своему доктору».