Когда говорят о политической поляризации в США, часто представляют себе обычную предвыборную борьбу, которая обостряется раз в четыре года, а затем возвращается в спокойное русло. Однако исследования последних двух десятилетий показывают, что американский случай выходит далеко за рамки привычных межпартийных трений. Речь идет не просто о разногласиях по налоговой политике или здравоохранению, а о фундаментальном расхождении граждан по вопросам ценностей, идентичности и даже самой реальности. Политологи и социологи все чаще используют термин «аффективная поляризация», чтобы описать не столько расхождение во взглядах, сколько рост взаимной неприязни и недоверия между рядовыми демократами и республиканцами. Эта эмоциональная вражда растет в США быстрее, чем в большинстве других развитых демократий. Более того, американцы все чаще расходятся не только в оценке политических событий, но и в базовых фактах: были ли выборы честными, эффективны ли вакцины, и многое другое.

Чтобы разобраться, как страна пришла к такому состоянию, необходимо рассмотреть сразу несколько взаимосвязанных факторов: особенности американской политической системы, демографические и культурные сдвиги последних 60 лет, трансформацию медийной среды, экономические потрясения и сознательные стратегии политических элит. Только поняв взаимодействие этих причин, можно представить масштаб явления и объяснить, почему возвращение к двухпартийному компромиссу выглядит сегодня настолько труднодостижимой задачей.

Начнем с первого. Американская политическая система устроена таким образом, что она сама по себе, даже без вмешательства внешних сил, подталкивает к формированию двух противостоящих лагерей и затрудняет появление третьих сил, способных смягчить противоречия. Ключевую роль здесь играет мажоритарная избирательная система, при которой в каждом округе побеждает кандидат, набравший простое большинство голосов. Политологи еще в середине XX века сформулировали так называемый закон Дуверже, который устанавливает устойчивую связь между мажоритарной системой и двухпартийностью. Механизм здесь довольно прост. Избиратели не хотят тратить голос на заведомо проигрышного кандидата от малой партии, поэтому со временем третьи силы либо исчезают, либо поглощаются одной из двух основных. В результате политическое поле сжимается до бинарного противостояния, в котором у каждой из сторон исчезает стимул искать компромисс с противником, ведь для победы достаточно мобилизовать свою базу и перетянуть небольшую долю колеблющихся избирателей. Система «победитель получает все» делает политику игрой с нулевой суммой. Любой выигрыш оппонента воспринимается как прямое поражение собственного лагеря, что психологически блокирует готовность к уступкам.

Второй важный структурный фактор — это географическая сортировка населения. На протяжении последних 40-50 лет американцы все чаще выбирают места проживания не только по экономическим или климатическим соображениям, но и в зависимости от культурно-идеологической близости к соседям. Данные Бюро переписи населения и электоральной статистики показывают, что если в 1970-е годы доля округов, в которых одна из партий побеждала с убедительным перевесом, составляла менее 40%, то к 2010-м годам этот показатель превысил 60%. Это означает, что большинство американцев живут в политически однородной среде, редко сталкиваются с аргументированной противоположной точкой зрения и легко убеждают себя в том, что их взгляды единственно разумные. Политики, которые представляют такие округа, оказываются в ситуации, когда главная угроза их переизбранию исходит не от оппонента из другой партии, а от более радикального соперника на собственных праймериз. Отсюда возникает мощнейший стимул избегать любых межпартийных сделок, которые могут быть восприняты активистами как проявление слабости.

Институт первичных выборов, или праймериз, усиливает эту динамику. До реформ начала 1970-х годов кандидаты на выборные должности выдвигались партийными комитетами, своего рода профессиональными политическими менеджерами, которые учитывали множество факторов, включая способность кандидата привлекать независимых избирателей и договариваться с противоположной стороной. После реформы право выдвижения перешло напрямую к избирателям, что звучит демократично, но имеет побочный эффект: явка на праймериз значительно ниже, чем на всеобщих выборах, и ее костяк составляют наиболее идеологически заряженные активисты. Кандидат вынужден занимать позиции, близкие к флангу собственной партии, а затем не может отступить к центру на всеобщих выборах, не рискуя быть обвиненным в предательстве принципов. Так праймериз становятся фабрикой по производству политиков, не склонных к компромиссу.

Наконец, замыкает институциональную картину практика джерримендеринга — нарезки избирательных округов таким образом, чтобы максимизировать представительство одной партии за счет другой. Хотя сама по себе эта практика стара, технологическая революция последних десятилетий вывела ее на принципиально новый уровень. Особенно последних лет. С помощью больших данных и сложного программного обеспечения законодатели получили возможность с почти хирургической точностью «упаковывать» избирателей противоположной партии в минимальное число округов, обеспечивая своему лагерю комфортное большинство в остальных. По оценкам таких организаций, как Центр правосудия Бреннана, к началу 2020-х годов лишь около 8-10% мест в Палате представителей Конгресса оставались по-настоящему конкурентными. В подавляющем большинстве округов исход выборов предрешен заранее, и единственная реальная борьба происходит на стадии праймериз, где, как уже говорилось, побеждает самый бескомпромиссный. Совокупность этих четырех институциональных факторов (мажоритарная система, географическая сортировка, праймериз и джерримендеринг) создает замкнутый круг, в котором умеренность наказывается, а радикализм вознаграждается.

Чтобы понять, как институциональные предпосылки превратились в реальный политический кризис, нужно проследить историческую траекторию последних 60 лет. После Второй мировой войны американская политика функционировала в рамках того, что историки называют «либеральным консенсусом» или эпохой двухпартийного сотрудничества. В Конгрессе существовали влиятельные фракции, пересекавшие партийные линии. Либеральные республиканцы с северо-востока страны и консервативные демократы южных штатов регулярно голосовали вместе друг с другом и с противоположной партией. Эта гибкая система позволяла принимать крупные законодательные пакеты от строительства федеральных автострад до создания космической программы при поддержке обеих партий. Однако в 1960-е годы эта конструкция начала разрушаться.

Первым ударом по старому порядку стало законодательство о гражданских правах. Когда президент-демократ Линдон Джонсон подписал Акт о гражданских правах 1964 года и Акт об избирательных правах 1965 года, он, по преданию, заметил, что его партия потеряла Юг на поколение вперед. Действительно, белые избиратели южных штатов, которые десятилетиями голосовали за демократов по историческим причинам, связанным с Гражданской войной, начали медленный, но необратимый переход в Республиканскую партию. Этот процесс растянулся на несколько десятилетий и завершился полной перестройкой партийной карты страны: некогда монолитно демократический Юг стал бастионом республиканцев, а северо-восточные пригороды, когда-то голосовавшие за республиканцев, сместились в сторону демократов. Важно понимать, что этот переход был не просто сменой партийных ярлыков, а частью более глубокого процесса, в ходе которого политическая идентификация граждан начала все теснее связываться с их культурными ценностями и расовыми установками.

Вторым сдвигом стала политизация религии, запущенная решением Верховного суда по делу «Роу против Уэйда» в 1973 году. До этого момента консервативные протестанты-евангелисты, особенно на Юге, в массе своей держались в стороне от активной политической деятельности. Решение суда, которое легализовало аборты на федеральном уровне, изменило все. Изменение характера политического участия религиозных кругов выразилось в формировании масштабной организационной инфраструктуры от сетей телеевангелистов до специализированных политических комитетов, нацеленной на мобилизацию верующих для голосования прежде всего по морально-этическим вопросам. Возникшее на этой основе «религиозное право» быстро приобрело статус одной из самых дисциплинированных и мотивированных фракций Республиканской партии. В результате такие культурные темы, как аборты, школьная молитва, определение брака, а впоследствии и гендерная проблематика, стали главным водоразделом политической борьбы. Этот момент принято считать точкой отсчета «культурных войн», которые с годами не ослабевают, а лишь вовлекают в свою орбиту новые сферы противостояния.

К концу 1980-х годов ценностный раскол дополнился расколом информационным. В 1987 году Федеральная комиссия по связи отменила так называемую доктрину справедливости, которая с 1949 года требовала от радио- и телевещателей предоставлять эфир разным точкам зрения на спорные общественные вопросы. Отмена этого правила открыла дорогу формату идеологически заряженного разговорного радио, и уже в 1988 году в национальный эфир вышли программы, которые откровенно обслуживали одну политическую аудиторию, не скрывая своих симпатий и антипатий. Следом за радио пришло кабельное телевидение. В 1996 году начал вещание канал Fox News, сознательно выбравший модель аффилиации с консервативным лагерем, а позже и MSNBC переориентировался на либеральную аудиторию. Исследования медиапотребления, проводившиеся в последующие десятилетия, зафиксировали устойчивый тренд: аудитории разных каналов не просто по-разному интерпретируют одни и те же события, но и потребляют принципиально разный набор новостей. Возникли параллельные информационные вселенные, и контакт между ними свелся к минимуму.

В этот же период в Конгрессе утвердился новый стиль политического поведения. Спикер Палаты представителей Ньют Гингрич, занявший этот пост в 1995 году, сознательно внедрил тактику перманентной конфронтации. Он учил однопартийцев использовать язык, описывающий политических оппонентов не как соперников, с которыми нужно договариваться, а как врагов, которых нужно победить. Внутренние партийные документы того времени, которые позже стали достоянием гласности, содержали списки слов, которыми рекомендовалось характеризовать оппонентов, и почти все они имели негативную эмоциональную окраску. Контент-анализ парламентских речей за последние 30 лет показывает устойчивый рост враждебной риторики, а частота правительственных шатдаунов (приостановок работы федеральных учреждений из-за невозможности принять бюджет) стала наглядным индикатором неспособности системы к рутинному компромиссу.

Первое десятилетие XXI века ознаменовалось тем, что исследователи назвали асимметричной радикализацией. Сравнительные измерения идеологических позиций законодателей, проводившиеся политологами с использованием шкалы, разработанной для анализа голосований в Конгрессе, показали важную закономерность: хотя обе партии сдвинулись от центра, Республиканская партия сместилась вправо значительно дальше и быстрее, чем Демократическая влево. После финансового кризиса 2008 года и прихода к власти Барака Обамы этот тренд ускорился. Возникло движение «Чайная партия», сделавшее практически невозможным любой законодательный компромисс с администрацией, которую ее активисты воспринимали как нелегитимную. Именно в этот период политологи начали активно использовать термин «негативная партийность», описывающий ситуацию, при которой избиратели мотивированы не столько приверженностью собственной партии, сколько страхом и неприязнью к партии противоположной. Опросы общественного мнения фиксировали рост доли граждан, которые говорили, что голосуют не за своего кандидата, а против чужого.

Современный этап поляризации качественно отличается от того, что наблюдалось в предыдущие десятилетия. Если в 1980-е или 1990-е годы демократы и республиканцы расходились в основном в том, как решать стоящие перед страной проблемы (через снижение налогов или через государственные программы, через дерегулирование или через усиление надзорных органов), то теперь они все чаще расходятся в том, что вообще считать проблемой и каковы базовые факты. Опросы регулярно фиксируют, что приверженцы двух партий принципиально по-разному отвечают на вопросы, имеющие объективную фактическую основу: были ли выборы 2020 года честными, эффективны ли вакцины против коронавируса, растет ли экономика или падает, насколько серьезна проблема преступности в стране. Исследователи описывают это явление как распад общего информационного поля, при котором аудитории разных медиа существуют в параллельных новостных вселенных, что делает рациональный публичный спор крайне затруднительным.

В академической литературе для объяснения близких феноменов используется понятие «мотивированного рассуждения» (motivated reasoning) — когнитивного механизма, при котором политическая идентичность начинает определять, какие факты человек готов признавать, а какие отвергать. Обзорная статья «Political Sectarianism in America», опубликованная группой исследователей во главе с Эли Финкелем описывает механизм, при котором политическая принадлежность все сильнее влияет на восприятие реальности, а неприязнь к оппонентам подкрепляется избирательным потреблением информации. Значительную роль в углублении раскола сыграли социальные сети. В отличие от традиционных СМИ, которые при всех своих перекосах все же подчиняются профессиональным стандартам и могут нести юридическую ответственность за публикации, различные платформы работают на алгоритмах, оптимизированных для максимальной вовлеченности пользователей. Внутренние исследования компании Meta (признана в РФ экстремистской организацией и запрещена) показали, что алгоритмы ранжирования контента по вовлеченности систематически продвигают материалы, вызывающие гнев, возмущение и тревогу, поскольку именно эти эмоции сильнее всего заставляют людей кликать, комментировать и пересылать. Академические работы подтверждают, что эмоционально заряженный и поляризующий контент распространяется быстрее и шире, чем нейтральная и фактически выверенная информация. В результате пользователи замыкаются в информационных пузырях, где их существующие убеждения постоянно подкрепляются, а любая альтернативная информация либо не доходит до них, либо подается в заведомо искаженном виде.

Было бы ошибкой сводить поляризацию исключительно к институтам, медиа и политическим стратегиям, игнорируя материальную основу происходящего. Экономические процессы последних сорока лет создали плодородную почву, на которой проросли семена раскола. Начиная с 1980-х годов американская экономика прошла через глубокую структурную трансформацию. Mиллионы хорошо оплачиваемых производственных рабочих мест были потеряны из-за автоматизации и переноса производств в страны с более дешевой рабочей силой. Целые регионы, особенно на так называемом Ржавом поясе, столкнулись с затяжным экономическим упадком. Исследования экономистов зафиксировали тревожный феномен: среди белых американцев среднего возраста без высшего образования резко выросла смертность от так называемых причин отчаяния — самоубийств, алкогольных заболеваний печени и передозировок наркотиков. Этот рост был настолько значительным, что общая продолжительность жизни в США начала снижаться, явление, почти невиданное для развитых стран в мирное время.

Однако связь между экономическим неблагополучием и политической радикализацией оказалась не такой прямолинейной, как можно было бы предположить. Исследования политического поведения показывают, что экономическая тревога часто переплавляется в культурное русло. Избиратели из пострадавших регионов не обязательно требуют перераспределения доходов или усиления социальной защиты; вместо этого они часто поддерживают политиков, которые делают акцент на защите традиционных ценностей, национальной идентичности и привычного образа жизни. Ощущение, что страна меняется слишком быстро и не в том направлении, что белые вскоре перестанут быть большинством, что гендерные роли размываются, что христианство теряет статус культурной нормы, оказалось мощным фактором поддержки популистских и националистических движений. Это явление иногда называют культурной реакцией: избиратели, чувствующие себя проигравшими от глобализации и технологических сдвигов, направляют свое недовольство не против экономической системы как таковой, а против культурных изменений, которые они воспринимают как угрозу своему статусу и достоинству.

Свою лепту внесло и ослабление так называемых поперечных связей, институтов, которые раньше объединяли американцев разных политических убеждений. Профсоюзы, массовые церковные общины, общественные клубы и организации — все они пережили значительный упадок за последние полвека. В 1950-е годы принадлежность к профсоюзу, церковному приходу означала, что вы регулярно общаетесь с людьми, которые могут голосовать иначе, чем вы, но при этом остаются вашими коллегами, соседями и товарищами. Это общение смягчало политические разногласия, очеловечивало оппонентов и создавало неформальные каналы для диалога. Сегодня на смену этим организациям пришли, с одной стороны, политизированные неправительственные группы и онлайн-сообщества, где идентичность строится вокруг партийного ярлыка и противостояния общему врагу, а с другой атомизированное потребление контента в одиночестве перед экраном. В результате у среднестатистического американца стало значительно меньше возможностей для неформального, неидеологизированного контакта с носителями других политических взглядов.

Многолетняя поляризация не могла не сказаться на работоспособности государственных институтов. Конгресс, который по замыслу отцов-основателей должен был быть местом, где представители разных интересов путем аргументированного обсуждения вырабатывают компромиссные решения, все больше превращается в арену символических жестов и законодательного паралича. Крупные законопроекты, если и принимаются, то почти исключительно по партийной линии, без существенных поправок и межпартийных консультаций. Рутинные процедуры, такие как принятие бюджета или повышение потолка государственного долга, превратились в инструменты политического шантажа, когда одна партия угрожает дефолтом или приостановкой работы правительства, чтобы добиться уступок. Частота и продолжительность таких кризисов неуклонно растут, а доверие граждан к Конгрессу как институту упало до исторических минимумов.

Особую тревогу у исследователей демократии вызывает давление на институциональные механизмы, которые должны обеспечивать честность выборов, независимость правосудия и мирную передачу власти. В условиях, когда одна из сторон начинает верить, что демографические изменения делают ее перманентное поражение на выборах лишь вопросом времени, соблазн использовать институциональные рычаги для сохранения власти становится очень сильным. В последние годы в целом ряде штатов были приняты законы, ужесточающие правила голосования, причем их сторонники прямо обосновывали эти меры необходимостью предотвратить фальсификации, существование которых не было подтверждено доказательствами. Параллельно происходит политизация судебной системы: назначение судей все чаще воспринимается не как юридическая, а как идеологическая процедура, а утверждение кандидатов в Верховный суд превратилось в ожесточенную битву, далекую от представлений о беспристрастном правосудии.

Кульминацией институционального кризиса стали события 6 января 2021 года, когда значительная часть одной из двух основных партий отказалась признать результаты президентских выборов, а толпа протестующих, поощряемая действующим президентом, ворвалась в Капитолий с целью помешать сертификации голосов выборщиков. Даже те законодатели-республиканцы, которые в частных разговорах признавали победу оппонента, публично поддерживали нарратив о «украденных выборах», опасаясь гнева собственных избирателей и угрозы поражения на праймериз. Это яркий пример того, как описанный выше институциональный механизм (страх перед собственной радикализированной базой) блокирует действия, необходимые для сохранения демократической системы.

Таким образом, политическая поляризация в Соединенных Штатах — это явление не случайное и не поверхностное. В отличие от циклических всплесков напряженности, которые американская история знала и прежде от эпохи основания республики до Гражданской войны и от Реконструкции до бурных 1960-х, нынешний этап характеризуется особым качеством: распадом общего информационного поля и укоренением враждебности на уровне повседневной жизни.

Можно ли что-то с этим сделать? Академическая и экспертная литература предлагает целый спектр возможных мер, но почти все они требуют либо действий тех самых политических сил, которые в текущей системе заинтересованы в сохранении поляризации, либо масштабных институциональных реформ, провести которые нереально без двухпартийного консенсуса. Среди наиболее часто обсуждаемых предложений — отказ от мажоритарной системы в пользу рейтингового голосования или многомандатных округов, которые ослабляют бинарную логику; передача процесса нарезки округов независимым комиссиям, чтобы лишить партии возможности выбирать себе избирателей; реформа праймериз с введением общих первичных выборов, в которых участвуют все кандидаты независимо от партийной принадлежности, а в финал выходят двое набравших наибольшее число голосов; регулирование социальных сетей с требованием прозрачности алгоритмов и ответственности за распространение дезинформации. Обсуждаются и более скромные, но реалистичные шаги, например, расширение программ, которые сводят вместе американцев из разных политических лагерей для совместной работы над местными проектами, что могло бы частично восстановить разрушенные поперечные связи.

Однако трезвый взгляд на текущий политический ландшафт не дает оснований для быстрого оптимизма. Поляризация сама по себе блокирует реформы, которые могли бы ее ослабить, создавая порочный круг. К тому же, как показывают опросы, значительная часть избирателей на словах осуждает раскол, но на деле требует от своих представителей именно бескомпромиссности. Разрыв между риторикой о единстве и реальным политическим поведением остается огромным. Это не означает, что ситуация безнадежна, история знает примеры обществ, проходивших через глубокие расколы и находивших пути к новому равновесию. Но это означает, что легких и быстрых решений здесь не существует, а масштаб необходимых изменений сопоставим скорее с эпохой Прогрессистской эры начала XX века или Нового курса 1930-х годов, периодов, когда страна находила в себе силы для глубокой перенастройки перед лицом системных вызовов. Произойдет ли нечто подобное в обозримом будущем, покажет время.

Thomas E. Mann, Norman J. Ornstein. It‘s Even Worse Than It Looks: How the American Constitutional System Collided with the New Politics of Extremism;

Bill Bishop. The Big Sort: Why the Clustering of Like-Minded America Is Tearing Us Apart;

Alan I. Abramowitz. Negative Partisanship: Why Americans Dislike Parties But Behave Like Rabid Partisans;

Elaine C. Kamarck. Primary Politics: How Presidential Candidates Have Shaped the Modern Nominating System;

Steven Levitsky, Daniel Ziblatt. How Democracies Die;

Eli J. Finkel et al. Political Sectarianism in America;

Chris Bail et al. Exposure to opposing views on social media can increase political polarization;

Anne Case, Angus Deaton. Rising morbidity and mortality in midlife among white non-Hispanic Americans in the 21st century;

Pippa Norris, Ronald Inglehart. Cultural Backlash: Trump, Brexit, and Authoritarian Populismю