Ekaterina Khramkova, PhD

Ekaterina Khramkova, PhD 

Варианты и принципы будущего.

183subscribers

456posts

Showcase and bundles

13
A bundle is a collection, compilation, playlist, or catalog of posts that saves you from searching through the blog and lets you buy the entire content series in a single click.

"Будущее как Проблема".

На днях вышел квартальный журнал Института Будущего в Копенгагене (CIFS), где мне удалось в свое время поработать тренд-аналитиком, с хорошим названием "Будущее как Проблема. О циклах, паттернах и иллюзиии контроля". Среди разных статей внимание привлек материал Дарьи Кривонос (Daria Krivonos), которая возглавляет Институт уже довольно давно: "О «слепоте к будущему». Игнорируя варианты будущего, которые мы отказываемся видеть" 👇️
Я люблю такие исследовательско-размыслительные материалы, особенно, от коллег-футурологов. А эта статья показалась мне важной еще и потому, что обозначает определенный водораздел:

Окончательное признание того, что прогнозирование в старой онтологии больше не работает.

Вот, правда, объяснения, почему это так, которые приводятся в статье, мне кажутся не достаточно глубокими. В частности, Дарья обращает внимание на то, о чем и сам CIFS, и мы давно начали говорить: человек смотрит на мир через определенную призму своих представлений о том, как он устроен (worldview), - а эта рамка имеет свои пределы и ограничения. Однако мне хотелось бы посмотреть дальше этого утверждения.
Я поделюсь своим пониманием наблюдаемого "тупика прогнозирования" в следующей своей публикации, - а пока наслаждайтесь переводом статьи (сделанным с помощью ИИ, еще и по моей просьбе вставившим ссылки на упоминаемых в публикации исследователей - они все идут в копилку ТС).
В Смитсоновском институте можно увидеть розовую неоновую надпись: «Этот момент настоящего когда-то был невообразимым будущим». Это работа художницы Алисии Эггерт (Alicia Eggert ↗), в которой она цитирует писателя Стюарта Бранда (Stewart Brand ↗).
Мне кажется, эта фраза очень точно передаёт чувство, знакомое сегодня многим из нас: неверие в происходящее.
Но вот в чём дело. Будущее не набрасывается на нас из засады. Если по дороге домой после отличной вечеринки вы вдруг встречаетесь лицом с тротуаром, это вовсе не значит, что законы физики перестали действовать. Гораздо вероятнее, что причиной такой встречи с асфальтом стала ошибка в оценке собственных возможностей — лишний бокал, — а не сбой гравитации. Точно так же наше частое изумление перед происходящими событиями и переменами обычно вызвано не их невероятной скоростью или маловероятностью. Дело в нашей неспособности, а порой и нежелании замечать или признавать сигналы, указывающие на те варианты будущего, которые нам не нравятся.
Мы удивительно хорошо умеем представлять будущее, похожее на настоящее, или то будущее, которое нам хотелось бы увидеть. Но куда меньше энтузиазма у нас вызывают варианты, требующие пересмотреть то, что мы считаем истиной, и всерьёз допустить правдоподобные, хотя и неприятные траектории развития. И вот здесь начинается самое интересное.
Человек не особенно приспособлен к тому, чтобы непрерывно пересматривать всё, что ему известно, или воображать исходы, которых он не желает. В личной жизни это, вероятно, даже помогает: мы можем проснуться, узнать неприятные новости, всё же найти в них что-то обнадёживающее и прожить свой день. Я не утверждаю, что мы не способны приспосабливаться к изменяющимся обстоятельствам. Но часто мы ждём, пока перемены действительно произойдут, и только потом переключаем на них внимание и направляем усилия на решение возникших проблем. Полагаю, с точки зрения эволюции в этом есть смысл: так мы экономим энергию. Представьте, что каждый раз, выходя из дома, вам пришлось бы сознательно оценивать все мыслимые последствия. Мы бы вообще ничего не успевали.
Поэтому наш мозг пользуется короткими путями. Психологи называют их эвристиками — мысленными правилами, позволяющими быстро выносить суждения, не обрабатывая каждую потенциально доступную крупицу информации. В своей основополагающей статье 1974 года психологи Амос Тверски (Amos Tversky ↗) и Даниэль Канеман (Daniel Kahneman ↗) описали, как люди используют эвристики при оценке неопределённых ситуаций. Они экономны и часто полезны. Но могут порождать систематические и предсказуемые ошибки в суждениях.
Когнитивное искажение не означает невежества. Оно даже не обязательно означает, что человек ошибается. В широком смысле речь идёт об устойчивой особенности обработки информации и формирования суждений, которая при определённых обстоятельствах может незаметно для нас смещать выводы. Именно поэтому когнитивные искажения так интересны в контексте будущего. Проблема не в том, что нам не хватает интеллекта, чтобы представить перемены, а в том, что некоторые механизмы, помогающие нам эффективно ориентироваться в мире, одновременно мешают заранее включать определённые виды перемен в свою картину мира.
Один из примеров — предвзятость подтверждения, которую психолог Рэймонд Никерсон (Raymond S. Nickerson ↗) описывает как склонность искать или интерпретировать доказательства так, чтобы они поддерживали уже существующие убеждения, ожидания или гипотезы. Обратите внимание: это не обязательно означает игнорирование фактов. Происходит нечто более тонкое. Два человека могут ознакомиться практически с одной и той же информацией и прийти к разным выводам, потому что рассматривают её через призму разных представлений о том, как устроен мир.
Есть и мотивированное рассуждение. Влиятельные исследования социального психолога Зивы Кунды (Ziva Kunda ↗) показали, как наши мотивы воздействуют на когнитивные процессы, с помощью которых мы формируем и оцениваем убеждения. Особенно хорошо нам удаётся приходить к тем выводам, к которым мы хотели бы прийти, — при условии, что для них можно построить достаточно правдоподобное обоснование. Иными словами, мы обычно не сидим и не думаем: «Этот вывод мне не нравится, поэтому я проигнорирую реальность». Вместо этого мы ищем информацию, рассуждаем, анализируем, а затем выстраиваем вполне респектабельные объяснения того, почему неприятный вариант развития событий, скорее всего, не осуществится.
Эти искажения действуют в нашей личной жизни: мешают признавать неблагоприятные исходы и реагировать на них, побуждают чрезмерно полагаться на желаемое вместо действительного. Но они проявляются и в гораздо более масштабных и драматичных исторических ситуациях. Люди, несущие огромную ответственность, — будь то политические лидеры или руководители компаний, — подвержены таким слепым пятнам не меньше остальных. Как ни удивительно. Самые поучительные случаи — не те, в которых участники были глупы, а те, в которых у них имелись причины отвергать то, что задним числом кажется очевидным.
К весне 1941 года накапливались предупреждающие сигналы о том, что нацистская Германия, возможно, готовится к вторжению в Советский Союз. И всё же эта гипотеза ставила Сталина перед стратегической дилеммой. Менее двух лет назад Германия и Советский Союз заключили пакт о ненападении. Германия всё ещё воевала с Великобританией. Открывать огромный второй фронт означало бы пойти на чрезвычайно большой риск. У Сталина также были основания подозревать, что некоторые предупреждения представляли собой попытки спровоцировать конфликт между Германией и Советским Союзом. С этой точки зрения нападение Гитлера могло казаться не просто пугающим, но и стратегически иррациональным. А затем, 22 июня 1941 года, Германия вторглась в СССР.
Оглядываясь назад, мы видим в предупреждающих сигналах ясность, которой в тот момент они не обладали. Мы знаем, какие разведданные имели значение, потому что знаем, что произошло дальше. Сталин этого не знал. Нас интересуют механизмы принятия решений, которые вполне могут оставаться актуальными и сегодня. Это важно помнить: иначе исторические примеры неудачных решений превращают людей прошлого в доверчивых глупцов, а нас заставляют восклицать: «Как они вообще могли этого не заметить?»
Гораздо интереснее спросить, что происходит, когда новая информация противоречит глубоко укоренившемуся представлению о том, как устроен мир. Ни предвзятость подтверждения, ни мотивированное рассуждение не объясняют, что именно происходило в голове Сталина, а история не позволяет проводить контролируемые психологические эксперименты. Но понятие когнитивных искажений даёт нам язык для исследования куда более широкого явления: информацию, которая вписывается в нашу модель реальности, легче усвоить, чем информацию, ради которой приходится перестраивать саму модель. Иногда мы даже активно сопротивляемся сведениям, говорящим об обратном, или намеренно отбрасываем их.
Эта проблема касается не только диктаторов, размышляющих о вторжении или агрессии. Она возникает и на заседаниях советов директоров — причём гораздо чаще, ведь разрушительные вооружённые конфликты случаются реже, чем неудачные управленческие решения. Если бы руководителям Kodak на пике успеха компании сказали, что однажды памятный момент назовут в их честь, они могли бы представить семейный снимок высокого разрешения с выпускного, свадьбы или дня рождения. Никто из них не предположил бы, что речь пойдёт о моменте, когда Kodak исчезнет с позиции лидера рынка и отрасли и вновь появится — уже в программах MBA как хрестоматийный пример стратегического провала. Историю Kodak обычно рассказывают как корпоративную притчу: компания господствовала в фотографии, появилась цифровая фотография, а она её не заметила. Но всё было не совсем так.
В действительности инженер Kodak Стивен Сассон (Steven Sasson ↗) создал одну из первых цифровых камер ещё в 1975 году. Kodak потерпела неудачу не потому, что никто внутри компании не мог даже помыслить о цифровой фотографии. Сотрудники Kodak буквально создавали её своими руками. Именно это и делает историю гораздо интереснее.

Самым сложным оказалось не изобрести цифровую камеру, а в полной мере представить мир, построенный вокруг цифровой фотографии, и понять, что такой мир сделает с компанией, чей исключительный успех основывался на фотоплёнке.

Здесь вступает в игру ещё одно семейство когнитивных склонностей. В 1988 году экономисты Уильям Самуэльсон (William Samuelson ↗) и Ричард Зекхаузер (Richard Zeckhauser ↗) описали искажение в пользу статус-кво — нашу склонность непропорционально высоко ценить существующее положение вещей и ожидать его сохранения. Это понятие также помогает объяснить, почему нам трудно принять саму идею потери: отказ от чего-то уже работающего может психологически казаться куда более значительным, чем потенциальная выгода от чего-то неопределённого.
В стратегическом управлении эти механизмы особенно важны, поскольку организации по большей части не являются нейтральными наблюдателями будущего. У них есть заинтересованность в существующем положении дел и реальные вложения — заводы, компетенции, клиенты, системы стимулов, идентичность бренда и карьеры, выстроенные вокруг определённой версии настоящего.

Проблема в том, что будущее редко приходит вежливо, сразу предлагая новый источник дохода. Иногда его приход угрожает самой причине, по которой у вас вообще есть доход. Просить организацию объективно представить такое будущее — всё равно что попросить индейку провести беспристрастный анализ выгод и издержек Дня благодарения.

То же происходит и за пределами бизнеса — как в личной жизни, так и на уровне государства. Мы остаёмся в профессии или даже в отношениях, потому что потратили двадцать лет на то, чтобы стать в них компетентными или почувствовать себя комфортно. Правительства сохраняют институты, потому что когда-то эти институты решили вчерашние проблемы. У существующего мира есть одно огромное психологическое преимущество перед любым альтернативным будущим: он уже реален и уже здесь.
Ещё одна любопытная особенность удивления состоит в том, что после вызвавшего его события оно поразительно быстро проходит.

Как гласит известное высказывание, революции кажутся невозможными до тех пор, пока не произойдут, и неизбежными — после того, как произошли.

Ещё один болезненный пример из недавней истории хорошо это показывает. Возникает соблазн назвать полномасштабное вторжение России в Украину в феврале 2022 года событием, которого никто не предвидел, — «чёрным лебедем». Но в таком случае лебедя, увы, перепутали бы с совсем другим животным: козлом отпущения. Даже если оставить в стороне вполне отчётливые изменения курса и риторики российского руководства после прихода президента Путина к власти в 2000 году, в месяцы перед вторжением разведывательные службы публично сообщали о подготовке России, включая заметное сосредоточение войск вдоль границ Украины. Возможность более масштабного вооружённого конфликта была далеко не пренебрежимо малым риском. И всё же многим европейцам большая сухопутная война на континенте казалась глубоко невероятной. Это означает, что нечто может быть совершенно видимым и при этом оставаться невообразимым.

Такой исход казался невообразимым, потому что не соответствовал преобладающим ментальным моделям. Десятилетиями европейское мышление формировалось в мире углубляющейся экономической взаимозависимости, расширяющихся институтов и убеждения, что у крупных держав есть мощные стимулы избегать масштабной войны между государствами.

Мысль о том, что экономические связи сдерживают геополитическое противостояние, не была абсурдной. Она опиралась на многолетний период, когда подобных войн не происходило, а все потенциальные участники заявляли о намерении и дальше не допускать их. Эта благожелательная дипломатическая атмосфера даже побудила обозревателя Томаса Фридмана (Thomas L. Friedman ↗) предложить так называемую «теорию золотых арок»: «ни одна пара стран, в каждой из которых есть McDonald’s, не воевала друг с другом с тех пор, как в обеих появился McDonald’s». Пока не начали.
И почти сразу коллективная психологическая картина изменилась. То, что казалось экстраординарным, стало выглядеть объяснимым. Предупреждающие признаки обнаружили заново, прежние речи и сигналы обрели новое значение. Решения, которые когда-то выглядели неоднозначными, превратились в этапы будто бы последовательного пути к эскалации и вторжению 2022 года.
Психологи называют это искажением ретроспективного взгляда. Когда мы знаем исход, нам свойственно считать его более предсказуемым, чем он был на самом деле. Это создаёт странные отношения с будущим. До того как произойдёт резкий перелом, нам трудно его представить. Когда же он случается, нам становится трудно вообразить, как кто-либо мог его не предвидеть. Между этими двумя состояниями и находится настоящая работа по исследованию будущего.
Столкнувшись с неопределённостью, мы часто инстинктивно ищем определённости там, где её нет. Мы начинаем спрашивать экспертов: «Так что же произойдёт?» Желание и потребность получить ориентир понятны. Но, возможно, это неверно поставленный вопрос.

Будущее — не головоломка, правильный ответ на которую рано или поздно откроется, если приложить достаточно ума.

Известная шутка «Если достаточно долго пытать данные, они признаются во всём» существует не случайно. Социальные, технологические, политические и экономические системы взаимодействуют друг с другом. Мегатренды показывают долгосрочную динамику, но будущее разворачивается на пересечении этих процессов. Кроме того, люди реагируют на ожидания относительно будущего — и тем самым фактически меняют его. Непредвиденные события тем временем изменяют траектории. Решения, принятые сегодня, меняют условия, в которых завтра будут приниматься новые решения. Это динамическая система, которая всегда останется динамической и требует столь же гибкого образа мышления.
Поэтому, возможно, стратегическая задача заключается не в том, чтобы научиться чрезвычайно точно предсказывать будущее, а в том, чтобы гораздо лучше рассматривать несколько вариантов будущего и встречать их подготовленными. Именно здесь стратегический форсайт становится интересен — не просто как набор инструментов долгосрочного мышления, а как возможность изменить наш привычный способ взаимодействия с неизвестным. Например, сценарное планирование предлагает разрабатывать несколько правдоподобных, но существенно различающихся вариантов будущего, вместо того чтобы сразу сосредоточиваться на одном — том, который мы считаем наиболее вероятным или, что ещё хуже, наиболее привлекательным. Различие принципиально. Сценарий не требует верить, что какое-то событие непременно произойдёт. Он требует на время мысленно поселиться в мире, где это уже произошло, и спросить себя: «Что будет дальше?»
Звучит просто, но на практике такой подход способен вызывать удивительно сильный дискомфорт. Любой, кто проводил сценарные сессии или участвовал в них, узнает знакомую реплику: «Но я не думаю, что это случится». Вполне возможно, что говорящий прав. И всё же мы должны попытаться представить этот вариант. Задавая себе вопрос «А что, если?», мы реже будем впадать в панику с вопросом «Что теперь делать?».
Возможно, один из способов противостоять слепоте к будущему — сознательно создавать организованный когнитивный дискомфорт.
Хороший форсайт требует открыто формулировать неявные допущения, которые обычно остаются невысказанными. Он побуждает искать слабые сигналы и зарождающиеся процессы за пределами привычного центра внимания, различать то, что действительно предопределено, и то, что просто знакомо или желательно. Сценарии могут заставить нас провести некоторое время внутри вариантов будущего, которые противоречат нашим ожиданиям, интересам или предпочтениям. Но форсайт — не противоядие от когнитивных искажений; он не способен каким-то образом убрать человеческую психологию из процесса. Та же предвзятость подтверждения, групповая динамика и интуитивные упрощения могут сопровождать нас и в исследовательской работе со сценариями.
Скорее, форсайт следует понимать как совокупность практик, позволяющих намеренно сделать часть наших допущений более явными и познакомиться с альтернативами до того, как с ними столкнёт нас реальность. Возможно, этого уже достаточно: ведь цель не в том, чтобы правильно предсказать каждый кризис, технологический переворот, политическое потрясение или общественную трансформацию. Цель — немного сократить перечень и диапазон тех вариантов будущего, которые остаются для нас невообразимыми.

Это особенно важно в мире, где одновременно ставятся под сомнение несколько допущений — или когнитивных линз, — через которые мы десятилетиями с привычным комфортом смотрели на происходящее.

Речь о геополитике, технологиях, устойчивости климата, демографии, труде, институтах и распределении власти. Некоторые из обсуждаемых сегодня вариантов будущего в этих областях никогда не осуществятся. Другие — осуществятся.
И среди процессов, которые сегодня мы отбрасываем как нереалистичные, преувеличенные, неудобные или попросту нелепые, может скрываться самый обыкновенный вторник 2036 года.
Зная, насколько ясным всё кажется задним числом, стоит спросить себя: на какие свидетельства мы уже смотрим сегодня, но интерпретируем их так, чтобы иметь возможность продолжать верить в то же самое, во что верили вчера?
Какие сигналы мы отвергаем? Где автоматически предполагаем неизменность? Что мы коллективно объявили «невозможным» только потому, что это нарушает ментальные модели, через которые мы привыкли понимать устройство экономики, общества, технологий или геополитики? И, пожалуй, самый неудобный вопрос: что мы все отчаянно хотим сохранить истинным?
Нам может хотеться верить, что экономическая взаимозависимость сдерживает геополитические конфликты; что либеральная демократия достаточно устойчива, чтобы исправлять собственные недостатки; что искусственный интеллект останется под нашим контролем; что изменение климата будет происходить достаточно постепенно, чтобы мы успели адаптироваться. Мы можем предполагать, что молодые поколения будут по-прежнему искать в работе, отношениях и обществе то же, что искали мы, а институты прошлого века окажутся пригодны для обеспечения мира и благополучия в нынешнем.
Ни одно из этих желаний и допущений не обязательно ошибочно или нереалистично. В этом и состоит суть. Опасно не само наличие допущений, а то, что мы забываем: это наши субъективные представления о будущем. Увидеть их особенно трудно, когда они превращаются в числа. Если национальная экономическая модель предполагает 1,9 ребёнка на женщину, за этими двумя цифрами скрываются наши представления о создании семьи, репродуктивном здоровье, участии женщин в рынке труда, уровне доходов, регулировании отцовства, социальных нормах и личных убеждениях. И когда все эти параметры начинают меняться, а статистика рождаемости показывает 1,5 ребёнка на женщину, мы уже давно забыли, почему модель обещала 1,9. Допущения так и не были сформулированы явно, поэтому пересматривать оказывается нечего. А тем временем мы, возможно, уже вложили средства в подготовку учителей и акушерок, строительство детских садов и школ для детей, которые так и не родились.

Таким образом, по-настоящему интересный вопрос — как научиться систематически замечать важные сигналы, которые иначе остались бы без внимания, и осмысленно их обрабатывать. То, что кажется странным или периферийным, может оказаться важнее, чем мы думаем.

А то, что мы списываем на маргинальные явления, хайп или временные отклонения, может просуществовать дольше, чем мы предполагаем. Сказать это проще, чем сделать. И возникает множество вопросов. Если предвзятость подтверждения заставляет нас предпочитать информацию, согласующуюся с уже имеющимися убеждениями, какие доказательства мы сейчас недооцениваем? Если мотивированное рассуждение облегчает обоснование желаемых выводов, в какие варианты будущего нам особенно не хочется верить? Если искажение в пользу статус-кво отдаёт преимущество миру, в котором мы уже живём, какие институты, отрасли и модели поведения мы считаем долговечными главным образом потому, что нам трудно вообразить мир без них? И если искажение ретроспективного взгляда со временем сделает всё происходящее гораздо очевиднее, чем оно кажется сегодня, то на что люди в 2036 году будут оглядываться с недоумением: как мы могли этого не заметить?
Стратегический форсайт не требует верить в каждый пугающий сценарий или неприятный прогноз, гнаться за каждым слабым сигналом либо одинаково готовиться ко всем мыслимым вариантам будущего. Считать возможным абсолютно всё было бы столь же бесполезно со стратегической точки зрения, как и предполагать, что ничего не изменится. Форсайт требует чего-то куда более сложного: чуть менее крепко держаться за собственные убеждения, конструктивно спорить и исследовать спектр вариантов будущего, а не отстаивать лишь тот, который мы видим перед собой или который подсказывает интуиция. Кроме того, он требует готовности потратить достаточно времени на размышления о будущем до того, как оно станет нашим настоящим. И это возвращает нас к розовой неоновой надписи Алисии Эггерт (Alicia Eggert ↗): «Этот момент настоящего когда-то был невообразимым будущим».
Через десять лет мы будем жить в другом настоящем, которое сегодня существует лишь как возможность. Некоторые его черты, вероятно, уже видны. Вопрос в том, смотрим ли мы в нужную сторону. И, возможно, ещё важнее — готовы ли мы их увидеть.
Subscription levels4

Прогностическая подписка

$19.4 per month
Глобальный контекст происходящего с привязкой к бизнесу и экономике через призму концептуального уровня. Межотраслевые прогнозы и аналитика.
Уровень включает отраслевую подписку.

Концептуальная подписка

$33 per month
Информация, касающаяся концептуального уровня работы с будущим. Возможность существенно расширить горизонты понимания происходящего.
Социо-культурные тренды развития общества; сравнительный анализ "русской", "западной" и "восточной" моделей мира; источники эксклюзивной информации, которой пользуюсь; рефлексия на тему того, что, на мой взгляд, пропускают многие западные футурологи в оценке будущего.
Уровень включает отраслевую и прогностическую подписки.

Статьи "Трендвотчинг: принципы будущего"

$46 per month
Несколько лет я писала статьи на medium: https://ekhramkova.medium.com/.
Теперь буду писать сюда ежемесячную полномасштабную статью по теме "Трендвотчинг: варианты и принципы будущего".
Эта подписка включает три предыдущие.

Ежемесячные встречи Futures Research

$65 per month
Ежемесячные онлайн встречи-обсуждения материалов, представленных на этом канале за прошедший месяц, - это возможность синхронизации  и кулуарного осмысления информации в бурном море трендвотчинга. 
Делать это мы будем, используя нашу модель "Компаса" в качестве основы для анализа наиболее показательных тренд-сигналов.
Для тех, у кого нет возможности подключиться, предоставляется запись.
Подписка включает все предыдущие уровни.
Go up