⬆️ Мартин Лютер и Филипп Меланхтон. Картина Л. Карнаха, 1558 г. Лютер и Меланхтон при жизни первого были ключевыми вождями немецкой Реформации и близкими друзьями; однако, после кончины Лютера Меланхтон оценивал его личность достаточно резко.

В первые десятилетия Реформации протестантская среда действительно демонстрировала несколько большую открытость к инакомыслию, чем позднесредневековая церковь. Отчасти это объяснялось самим положением реформаторов, которые выступали против сложившейся религиозной системы и потому поначалу с осторожностью относились к традиционным механизмам преследования. Ранние высказывания Мартина Лютера содержали элементы критики религиозного принуждения. Однако довольно быстро, столкнувшись с радикальными движениями и социальными потрясениями, сопровождавшими Реформацию, он пересмотрел многие из этих взглядов. Его ближайший соратник Филипп Меланхтон впоследствии стал одним из наиболее последовательных сторонников участия государства в борьбе с религиозными отклонениями.

Для протестантских и католических правителей XVI века сама идея государственного вмешательства в религиозную жизнь общества казалась вполне естественной. В англиканской Англии, лютеранских германских княжествах, реформатских Нидерландах и католической Испании власти исходили из того, что граждане обязаны участвовать в богослужении государственной церкви.

Подобная политика отражала не только религиозные убеждения эпохи, но и более широкое представление о природе общества. Для большинства европейцев XVI века религиозные взгляды и общественная мораль были тесно связаны между собой. Государство рассматривалось как хранитель не только общественного порядка, но и нравственного здоровья народа. Поэтому вмешательство властей в религиозные споры воспринималось вполне естественно, как борьба с преступностью или общественными пороками. Если государство должно пресекать проповедь того, что считалось нравственным злом, то столь же оправданным казалось и преследование учений, которые воспринимались как угроза истинной вере

и общественному порядку.

⬆️ Теодор Беза – ближайший сподвижник Жана Кальвина и его преемник в качестве духовного лидера Реформации в Женеве. Беза довел до логической крайности многие идеи своего учителя.

Было бы исторической ошибкой предполагать, что наиболее образованные и умеренные мыслители XVI века неизбежно должны были прийти к современным представлениям о свободе совести. Напротив, подавляющее большинство выдающихся католических и протестантских богословов считало, что религиозные заблуждения могут и должны пресекаться при участии гражданской власти.

К числу сторонников такой позиции принадлежали не только известные поборники церковной дисциплины, такие как Жан Кальвин или папа Пий V, но и учёные-гуманисты вроде Филиппа Меланхтона, который отличался не только широтой взглядов, но и мягкостью характера. Поддержка религиозных преследований не считалась признаком жестокости; напротив, её нередко рассматривали как проявление ответственности за духовное благополучие общества.

Наиболее известным эпизодом подобных споров внутри протестантизма стала казнь антитринитария Мигеля Сервета в Женеве в 1553 году. Сервет не был ни первым, ни тем более последним человеком, казненным протестантами за религию. Однако именно это событие – несмотря на то, что многие ведущие протестантские богословы одобрили действия женевских властей, – вызвали широкий общественный резонанс и породили оживлённую дискуссию о пределах допустимого принуждения в религиозной сфере.

В ответ на критику в 1554 году преемник Кальвина Теодор Беза опубликовал трактат «О том, должны ли еретики наказываться гражданским магистратом». Несмотря на полемический характер и резкость тона, эта работа представляет собой один из наиболее показательных документов эпохи, позволяющих понять, каким образом сторонники религиозных преследований обосновывали свою позицию.

Аргументация Безы исходила из постулатов, которые для большинства его современников выглядели самоочевидными. Правитель, по его мнению, несёт ответственность не только за безопасность государства, но и за нравственное состояние общества. Отсюда следовал вывод, что защита истинной религии является одной из важнейших обязанностей власти.

Когда оппоненты ссылались на милосердие Христа и евангельский призыв к терпению, Беза отвечал, что подобная логика, доведённая до конца, поставила бы под сомнение и наказание обычных преступников. С его точки зрения, ересь представляла опасность не только для отдельных людей, но и для всей христианской общины. Поэтому пресечение ложного учения рассматривалось им как акт защиты общества, а не как проявление жестокости.

Сторонники веротерпимости нередко указывали на то, что многие обвиняемые действуют в соответствии со своей совестью. Беза признавал искренность подобных убеждений, однако не считал это достаточным основанием для освобождения от ответственности. Для него решающим оставался не субъективный мотив человека, а объективные последствия распространения учения, которое власти считали опасным.

⬆️ Табличка на месте сожжения Эдварда Уайтмана – радикального протестантского проповедника, приговоренного к смерти за ересь и сожженого в Англии в правление короля-протестанта Якова I. При Якове и его предшественнице Елизавете в протестантской Англии продолжали казнить за ересь, причем сжигали исключительно других протестантов, поскольку католиков судили не за ересь, а за государственную измену. Уайтман стал последним человеком в британской истории, наказанным смертью за ересь. (При этом казни через сожжения за другие преступления продолжались до 1790 г.).

Несмотря на разногласия по поводу методов борьбы с ересью, большинство участников дискуссии XVI века разделяли фундаментальное убеждение: государство обязано защищать истинную религию. Даже многие критики религиозных преследований не отрицали этого принципа полностью. Споры обычно велись не о том, допустимо ли вмешательство властей в религиозные вопросы, а о том, где должны проходить его границы. Говоря проще, спорили не о том, можно ли за ересь наказывать, а о том, можно ли за ересь наказывать смертью. Критики подобной практики указывали, что казнь лишает человека возможности покаяться и исправить свои заблуждения. Сторонники суровых мер отвечали, что цель казни – не исправление «преступника», а защита остальной части общества.

Беза признавал необходимость осторожности и осуждал необдуманную жестокость. Однако, по его мнению, обязанность властей защищать общество и церковь перевешивала подобные соображения. Для многих его современников религиозное заблуждение представляло опасность не меньшую, а зачастую и большую, чем обычные уголовные преступления. Если преступник наносит ущерб телу или имуществу человека, то еретик, как считалось, подвергает опасности его вечное спасение.

Тем не менее уже во второй половине XVI века начинают проявляться признаки изменения настроений. После 1600 года смертные приговоры по обвинению в ереси во многих протестантских регионах становятся значительно более редким явлением. Однако это не означало появления современной свободы совести. Большинство европейцев по-прежнему исходили из того, что государство должно стремиться к религиозному единству и поддерживать господствующую конфессию.

Система религиозных преследований покоилась на двух взаимосвязанных предпосылках. Во-первых, предполагалось, что религиозная истина в своих основных чертах достаточно ясна и доступна каждому разумному человеку. Во-вторых, считалось, что общество не сможет сохранить устойчивость, если внутри одного государства будут на законных основаниях сосуществовать несколько конкурирующих религий. До тех пор, пока эти представления сохраняли убедительность, аргументы в пользу широкой веротерпимости оставались малоперспективными.

⬆️ Табличка в Базеле в память о С. Кастеллио. Под изображением на латинском, немецком, французском, итальянском и английском написаны его самые известные слова: «Убить человека не значит отстоять учение – это значит просто убить человека».

Тем не менее уже в середине XVI века начали появляться мыслители, которые ставили под сомнение сами основания господствующей системы взглядов. Особенно заметными такие голоса становились в тех регионах Европы, где контроль над интеллектуальной жизнью был менее жёстким, чем в крупных конфессиональных центрах.

На формирование подобных взглядов заметное влияние оказали анабаптисты и другие радикальные движения Реформации. Многие из них утверждали, что Царство Христово не принадлежит к миру политической власти, а потому светские правители не обладают полномочиями определять содержание религиозной веры или принуждать людей к её принятию.

Одним из наиболее известных представителей этого направления стал Себастьян Кастеллио. После разногласий с Жаном Кальвином он покинул Женеву и поселился в Базеле, где со временем получил должность преподавателя греческого языка. Даже там его взгляды неоднократно вызывали подозрения в религиозной неблагонадёжности, что хорошо показывает ограниченность интеллектуальной свободы даже в сравнительно терпимых городах того времени.

Решающим событием для Кастеллио стала казнь Мигеля Сервета. Под её впечатлением он опубликовал трактат «О том, следует ли преследовать еретиков», ставший одним из наиболее влиятельных произведений ранней истории борьбы за свободу совести. Спор между Кастеллио и Безой затрагивал не отдельные вопросы церковной политики, а фундаментальные представления о природе истины, власти и христианской морали.

Аргументы Кастеллио трудно назвать систематической политической теорией. Это скорее нравственный протест против практики религиозных преследований и попытка взглянуть на проблему через призму Евангелия. Кастеллио ставил перед своими читателями простой, но неудобный вопрос: насколько поведение христианских государств соответствует примеру самого Христа? В одном из наиболее известных фрагментов он обращался к Христу с риторическим вопросом: если пытки, казни и преследования действительно совершаются во имя Евангелия, то что тогда остаётся на долю его противников? Подобная риторика производила сильное впечатление именно потому, что выводила спор из области юридических и политических аргументов в область христианской совести.

Однако Кастеллио не ограничивался обращением к нравственному чувству. Он ставил перед своей аудиторией вопрос, способен ли в принципе человек с достаточной уверенностью определить, где заканчивается истина и начинается ересь?

Для большинства сторонников религиозных преследований ответ был очевиден. Ошибки могли возникать в частностях, однако фундаментальные истины христианской веры считались достаточно ясными. Кастеллио поставил под сомнение именно этот постулат. Если история церкви показывает, что в разные эпохи обвинения в ереси предъявлялись самым разным людям, то насколько надёжны современные суды в своих оценках? Если Христа и апостолов обвиняли в религиозных заблуждениях, то откуда уверенность, что нынешние власти не совершают аналогичных ошибок?

Неудивительно, что Кастеллио с подозрением относился к самому понятию «еретик». Изучая многочисленные богословские споры своего времени, он пришёл к выводу, что «еретик – это человек, который со мной не согласен», и не более того.

Даже Кастеллио не был сторонником полной религиозной свободы в современном понимании этого слова. Как и большинство его современников, он допускал возможность государственного вмешательства в крайних случаях, связанных с откровенным богохульством или угрозой общественному порядку.

Сочинения Кастеллио не привели к немедленному пересмотру господствующих взглядов. В течение нескольких десятилетий сторонники религиозной терпимости оставались меньшинством. Однако их аргументы постепенно входили в интеллектуальный оборот и начинали влиять на последующие поколения богословов, юристов и политических мыслителей.

Тем не менее большинство европейцев продолжало исходить из убеждения, что государство не сможет сохранить устойчивость при существовании нескольких конкурирующих религий. Именно вокруг этого вопроса и развернётся следующий этап дискуссии.

⬆️ Жак Калло, «Дерево с повешенными» из серии «Большие бедствия войны», 1633, посвященной событием Тридцатилетней войны.  Этот центральный и самый известный лист серии стал первым в истории европейского искусства арт-манифестом против насилия. Калло ни к чему не призывал, он лишь стоически зафиксировал обесценивание человеческой жизни и бесконечный круговорот жестокости, где насилие неизбежно порождает новое насилие. Не называя конкретных наций и политических причин, художник создал универсальное предостережение о том, как война разрушает мораль и превращает общество в хаос.

Несмотря на появление мыслителей вроде Кастеллио, большинство европейцев продолжало исходить из убеждения, что государство не сможет сохранить устойчивость при существовании нескольких конкурирующих религий. Для человека XVI века подобное предположение выглядело почти самоочевидным. Если религия является основой нравственного порядка, а нравственный порядок — основой политического сообщества, то религиозное единство представляется необходимым условием общественной стабильности.

Однако именно здесь европейская история начала развиваться вопреки ожиданиям большинства современников.

В ряде государств проблема веротерпимости долгое время не стояла особенно остро. В Испании, Португалии и большинстве итальянских государств католичество оставалось верой практически всех жителей. Аналогичным образом в Шотландии и скандинавских странах почти всё население исповедовало протестантизм. Разумеется, религиозные меньшинства существовали и там. В некоторых районах Шотландии продолжали сохраняться католические общины, в Северной Италии жили вальденсы, а в Нидерландах после победы Реформации оставались католики. Однако численность и влияние этих групп были недостаточны для того, чтобы поставить под сомнение конфессиональный характер государства. В подобных условиях власти могли сохранять традиционную модель отношений между религией и политикой.

Совершенно иной была ситуация во Франции, Священной Римской Империи, Речи Посполитой и, в определённой степени, в Англии. Здесь ни одна из конфессий не смогла добиться окончательной победы над соперниками.

Государствам приходилось существовать в условиях устойчивого религиозного разделения, которое не удавалось устранить ни проповедью, ни репрессиями.

Именно этот опыт заставил многих мыслителей пересмотреть традиционные представления о взаимоотношениях религии и государства. Проблема всё чаще формулировалась следующим образом: какую цену мы готовы заплатить за религиозное единство?

Для многих богословов подобная постановка вопроса была чрезвычайно болезненной. Если католики действительно убеждены, что протестантизм является опасным заблуждением, разве они не обязаны бороться с ним всеми доступными средствами? Если протестанты уверены, что католические практики представляют собой серьёзное искажение христианства, не становится ли терпимость к ним моральным компромиссом?

⬆️ Это не склейка из двух разных картинок, а реальная (и существующая в настоящее время) церковь Сен-Пьер-ле-Жен в Страсбурге. В эпоху религиозных войн католики и протестанты, уставшие от противостояния, физически разделили храм между собой. Протестанты взяли западную часть с нефом, а католики – восточную с алтарем. В дальнейшем обе общины перестраивали свои половинки здания самостоятельно, из-за чего они стали выглядеть как половинки разных храмов, механически соединенные вместе. Такая практика, именовавшаяся «симультениум», встречалась по всей Западной Европе, служа символом вынужденного, но всё же мирного сосуществования.

Часть авторов отвечала на эти вопросы утвердительно. Однако другие постепенно приходили к выводу, что подобная логика ведёт к бесконечному циклу насилия, подрывающему сами основы общественной жизни.

Характерным примером подобных рассуждений являются взгляды иезуита Мартина Бекануса. Он не отказывался от убеждения, что католицизм является истинной религией и что религиозное единство остаётся желательной целью. Однако Беканус обращал внимание на практические последствия политики принуждения. Если значительная часть населения придерживается иных убеждений и не может быть обращена иначе, как грубой силой, попытки добиться полного единообразия способны нанести государству больший ущерб, чем ограниченная терпимость.

Подобные рассуждения знаменовали важный интеллектуальный сдвиг. Речь по-прежнему не шла о признании равенства всех религий. Однако всё больше мыслителей начинали признавать, что в некоторых обстоятельствах мирное сосуществование конфессий оказывается более разумным для общественной морали, чем продолжение конфликта.

Особенно заметно этот новый подход проявился после катастрофических религиозных войн во Франции и в Германии. В 1619 году лютеранский богослов Иоганн Герхард сформулировал мысль, которая ещё столетием ранее показалась бы многим парадоксальной: если государство уже расколото в религиозном отношении, правитель должен считаться с этой реальностью. Лучше сохранить гражданский мир, несмотря на религиозные разногласия, чем разрушить его в попытке добиться полного конфессионального единства.

С этой точки зрения ранняя веротерпимость возникла прежде всего как политическое решение. Её сторонники ещё не считали свободу совести естественным правом человека и не были готовы отказаться от убеждения в существовании единственной истинной религии. Но они оказались способны понять, что на практике выбор лежит между отказом существованием общества, отличного от того, что эти люди считали идеалом, и полным социальным коллапсом.

Теория всё еще не изменилась, однако реальность заставила европейские страны пойти на противоречащий ей эксперимент – и он оказался успешным. Опыт Франции, Германии, Нидерландов и некоторых других европейских государств показал, что конфессиональное разнообразие совершенно не обязательно ведёт к каким-то серьезным трудностям. Напротив, в ряде случаев именно отказ от попыток навязать религиозное единство становился условием политической стабильности.

Этот вывод не сделал европейцев сторонниками современной религиозной свободы. Однако он создал пространство для дальнейшего развития идей, которые прежде казались утопическими. По мере того как практический опыт сосуществования различных конфессий становился всё более привычным, аргументы в пользу свободы совести приобретали новую убедительность.

В этом смысле Реформация действительно способствовала возникновению веротерпимости — но не потому, что её лидеры стремились к ней с самого начала. Напротив, именно конфессиональный раскол, который Реформация закрепила в европейском обществе, постепенно заставил богословов, политиков и правителей искать новые формы сосуществования.

Веротерпимость стала не исходным принципом эпохи, а одним из её наиболее неожиданных исторических результатов.