Выехав из плотного пыльного облака на открытый простор, Александр перевёл дыхание и осмотрел вдоль затянутую маревом долину. Увиденное его искренне порадовало. Сокрушительный прорыв царской агемы начал необратимое падение. Пробитый ими насквозь центр беотийской фаланги облегчил задачу соседним илам, которые, воспользовавшись смятением противника, тоже сумели разрезать фиванский строй. Дальше всё рушилось уже настоящим каскадом. По всему правому крылу союза гоплиты Беотии массово бросали оружие и спасались бегством; лишь кое-где ещё маячили отдельные островки отчаянного сопротивления, но их моментально брали в крепкое кольцо, заставляя складывать щиты.

Ближе к центру сражение всё ещё кипело. Оттуда также тянулись вереницы бегущих, правда, не в таком количестве, как у них. Как мог предположить Александр по звуку боя, большая часть коринфян и мегарцев пока продолжала держать строй. На левом фланге антимакедонского союза, где стояла Аттика, под нажимом его отца афиняне сходно дрогнули, хоть их отступление и отличалось от хаотичного бегства беотийцев. Судя по всему, афинские стратеги, осознав, что после гибели правого крыла битва проиграна, просто решили спасти остатки войска.

Во время этого беглого осмотра внимание Александра в какой-то момент привлекла упрямая задоринка на их собственном участке. На самом краю бывшего правого фланга союза, у самой воды, кипел жестокий бой, где густо толпились педзетайры и всадники. Вглядевшись сквозь редеющую пыль, благо это было совсем недалеко, Александр сумел разглядеть знакомые асписы, замеченные им ещё в самом начале битвы. Сомнений быть не могло — у вод Кефиса стоял Священный отряд из Фив. Глядевший на него гиппарх не смог не удивиться тому, почему они доселе не сумели с ним разобраться. Прежде чем ринуться к центру, требовалось потушить и этот очаг сопротивления.

Взвесив все «за» и «против» и придя к выводу, что исходу сражения уже ничего не угрожает, Александр в итоге доверил руководство центральными илами Клиту. Гиппарх приказал Чёрному добиться от окружённых беотийцев сдачи, а затем, в случае задержки Аргеада, самостоятельно перегруппировать конницу и при необходимости помочь гипаспистам Антипатра дожать вражеский центр. Оставив иларха вместе с Парменионом и Кратером торговаться с перепуганными фиванцами, сам Александр в сопровождении Гефестиона, Птолемея и Аристона направился к берегу реки. Там, прижатый к самой воде, ведший бой Священный отряд зажимали в тиски две синтагмы из пехотного таксиса Кена и две кавалерийские илы. Одна принадлежала гетайрам, а вторую составляли фессалийцы, в рядах которых где-то должен был сражаться ранее отосланный к ним Пердикка.

К слову, долго искать его не пришлось. Не успел Александр со спутниками подъехать к почему-то бездействовавшим на фланге отрядам, как из заднего ряда фессалийской тетрархии им навстречу выскочил усталый Пердикка. Выглядел он так, будто только что вынырнул из глубин Тартара: его роскошная красная хламида была изодрана в клочья, а льняной панцирь плотно покрылся коркой из пыли и засохших брызг крови. Его и без того угрюмое лицо казалось ещё темнее, чем обычно, однако при виде Александра и друзей углы усталых губ парня чуть тронула слабая улыбка.

— Хайре, Александр, — первым заговорил он, осадив утомлённого коня и обменявшись короткими кивками с Гефестионом, Птолемеем и Аристоном. — Вижу, по милости трёх сестёр вы всё ещё на этой стороне Стикса? Ранений нет?

— Помяты, но, хвала Асклепию, кости целы, — вяло отозвался гиппарх, переложив поводья в левую руку и снисходительно проведя пальцами по ушибленному боку. — А ты как, Пердикка? Не подвёл Каласа? Проявил себя среди фессалийцев?

Пердикка сдержанно хмыкнул и вытер тыльной стороной ладони пот со лба:

— Фессалийское радушие оказалось мне весьма по душе, — довольно отозвался гетайр. — В общей сече даже успел отправить к Харону двоих.

— Лишь двоих? — усмехнулся Гефестион, изогнув бровь. — А чего так скромно?

Александр тут же бросил на Гефестиона строгий и короткий взгляд. Тот мгновенно всё понял и утих. Переведя взор обратно на Пердикку, царевич уже с полной серьёзностью спросил:

— Что у вас тут происходит? Почему заминка и стояние на месте?

— А вот это, Александр, тебе лучше спросить у Кена и Сополида, — кивнул Пердикка в сторону передней линии, где стояли оба офицера.

Поравняв коней, они уже впятером направились к Кену и Сополиду, стоявшим на стыке между педзетайрами элимиотидского таксиса и гетайрами амфипольской илы. Оба офицера, выделявшиеся ростом, выглядели, мягко говоря, крайне задумчивыми. Тихо переговариваясь, таксиарх и иларх хмуро наблюдали, как всадники Каласа безуспешно пытались расшатать оборону фиванцев, лишь бессильно забрасывая их сухими залпами дротиков. Заметив подъезжающего Александра с его небольшой свитой, оба командира мгновенно вытянулись и развернули коней навстречу Аргеаду.

— Мой гиппарх! Рад видеть тебя на коне и во здравии, — поприветствовал его Сополид. По лбу иларха струился пот, а сам он виновато косился в сторону упрямого врага. — Мы тут… мы тут, понимаешь… — замялся офицер, не зная, как лучше оправдать задержку.

— Что у вас здесь происходит? — с лёгкой улыбкой спросил Александр. — Почти все илы уже очистили свои участки, а вы всё ещё возитесь у воды. Неужели так плескаться понравилось?

Вместо него ответил Кен, скривившись так, словно только что разжевал придорожную полынь.

— Здесь просто кое-кто упёрся, как Эриманфский кабан в ущелье, — сплюнул на землю таксиарх. — Эти фиванские мулы ни в какую не желают разбегаться. Мы говорили им не дурить, но без толку. Они же у нас тот самый «Священный отряд» из Фив, видите ли! Встали насмерть, прикрыв жопу топями и рекой, а ты вокруг них кружи, как коршун над черепахой.

— Вы предлагали им сложить оружие? — поинтересовался Александр, скользнув беглым взором по монолитным рядам упорного противника.

— Предлагали, и не раз, — со вздохом кивнул Кен. — Да только эти гордецы в ответ лишь шлют проклятия на наши головы. Хотя от их отряда осталось ровно три камня, чтобы подтереть задницу, а они всё ждут, когда к ним на подмогу спустится сам Арес! Честное слово, надоели.

Хмыкнув, Александр внимательно осмотрел местность. Эллинские стратеги изначально выбрали для своего элитного отряда позицию с безупречным расчётом, так как фланги были надёжно прикрыты природными преградами от любого обхода. На сотню шагов от уреза воды земля пестрела следами ног и борьбы, свидетельствуя о том, что берег представлял собой хлюпающее месиво из-за заболоченной поймы Кефиса. Это расположение выбрали умышленно: топкий грунт и водная преграда делали зону совершенно непроходимой для кавалерии. Однако теперь, после бегства соседних подразделений, та же самая диспозиция сыграла с беотийцами злую шутку — Священный отряд оказался намертво прижат к реке. Но даже попав в западню собственного тактического умысла, фиванцы выжали из неё всё возможное. Не намереваясь бежать, они встали спиной к воде и развернули фронт прямо вдоль долины, удерживая обзор вплоть до далёких стен Херонеи.

Пройдясь глазами по горе трупов, скопившихся у реки перед крепким фиванским заслоном, Александр покачал головой. Отпрыски Горгида и впрямь обладали львиной храбростью, отчаянно держась в столь безнадёжных условиях. Таким воинам следовало дать шанс спасти жизнь.

— Я с ними поговорю, — развенчав повисшую тишину, Александр тронул поводья и двинул Буцефала к берегу. — Быть может, они поверят слову сына царя? Дайте сигнал, чтобы фессалийцы прекратили наскоки! Отбой атаки!

По сигналу гиппарха трубач стоящей неподалёку илы фессалийцев вскинул сальпингу и выдул звонкий сигнал отбоя. Носившиеся по влажной грязи конники во главе с Каласом оглянулись и, заметив Аргеада, тут же прекратили метать дротики, осаживая распалённых коней.

Выехав на открытый пятачок между двух сторон, Александр очутился перед стеной сцепленных асписов. Из-за выемок беотийских щитов на него со сдержанной суровостью смотрели холодные глаза потрёпанной, но непокорённой кучки воинов. Они стояли неподвижно. Ветераны в первом ряду казались изваянными из пентеликского мрамора. На их помятых щитах в лучах жаркого солнца ярко горели чеканные медью лавровые венки, лики Горгон и палицы Геракла. Их командир стоял в самом центре. При виде царевича он медленно опустил копьё остриём к земле, словно сразу понял, что с прекращением атаки застрельщиков македоняне решили предложить им разговор.

Разлепив спёкшиеся, пересохшие губы, Александр вновь напряг ссаженное пылью и криком горло, чтобы обратиться к стоявшим перед ним мужам:

— Я желаю говорить! Прошу, выслушайте меня! Кто ваш вождь?! Кто может держать слово?! — отринув родную македонскую речь, он перешёл на эолийский диалект, певучий язык прекрасной Коринны и великого Пиндара.

При звуках своего языка фивяне слегка повели плечами, а высившийся в самом центре рослый мужчина в расписанном синей краской шлеме, украшенном грозной маской с вычеканенной бородой, кратко похлопал по плечу стоящего рядом соратника. Сделав шаг вперёд из-за щитов, он с глухим стуком упёр древко копья во влажную, чавкающую землю. На нём была испачканная в пыли и подтёках крови кираса, на груди которой высился рельефный лик прародителя рода Теменидов-Аргеадов — Геракла, облачённого в шкуру Немейского льва, ведь герой был рождён именно в семивратных Фивах.

— Кто со мной говорит?! Кого видят мои глаза?! — глухо, сквозь прорезь забрала спросил командир фивян.

Сдерживая нетерпеливо рвущегося Буцефала, Александр поднял подбородок и незамедлительно по древнему обычаю представился:

— Я — Александр из Македонии, сын царя Филиппа! — гордо и громко выкрикнул он над замершей рекой. — А кем будешь ты, человек?!

— Я — Ксенократ из Фив, сын Клеомеда! — с не меньшей гордостью за своё имя в голосе отозвался фивянин, после чего, не теряя времени, перешёл к делу. — Чего ты хочешь от нас, молодой царевич?! О чём нам говорить на краю гибели?!

— Беотарх Феаген с вами? — поинтересовался Александр, окинув взором поредевшие ряды. — Вы видели своего стратега?!

Ксенократ оглянулся через плечо, скользнув взглядом по замершим соратникам. Перебросившись со своими людьми парой горьких слов, он ответил гиппарху, и в его голосе прозвучал суровый, ироничный смех:

— Таких не помним! — усмехнулся он. — Думаю, он пал где-то в общей свалке, а может, уже мчит во весь опор к стенам Фив! Да и имеет ли это значение теперь?! Говори, с чем пришёл к нам, потомок Темена!

— Ясно… — тихо, с тенью досады прошептал Александр. Мысль о том, что ему так и не довелось сойтись в поединке со стратегом Беотии, отозвалась уколом разочарования. Выпрямившись на эфиппии, он поднял руку и возгласил так, чтобы его голос раскатился по всей пойме Кефиса: — Я пришёл призвать вас к разуму, воины! Опустите копья! Взгляните за мою спину, мужи Фив: ваше войско рассеяно, союзники бегут, а день Херонеи уже бесповоротно принадлежит нашему солнцу. Дальнейшее кровопролитие — не доблесть, а бессмысленная жертва Аиду! — царевич сделал паузу, давая эолийским словам глубоко запасть в сердца осаждённых, и продолжил с искренней честностью: — Никто в мире — ни эллин, ни варвар не посмеет упрекнуть Священный отряд в изъяне мужества. Вы стояли, точно базальтовый кряж, оставшись одни против целой армии, исчерпав всё, что под силу смертным. Ваша доблесть доказана, ваша верность омыта кровью и бесспорна. Вернувшись домой, вам нечего будет стыдиться перед матерями. Сложите щиты — и я гарантирую вам свободу, жизнь и сохранение чести! Даю слово царевича Македонии!

Закончив речь, Александр замер, затаив дыхание в ожидании ответа. Ксенократ медленно обернулся к своим людям, и по запятнанным высохшей кровью шеренгам прошёл глухой, едва слышный шёпот, похожий на шелест сухих осенних листьев перед бурей. Смотря на них, Александр поймал себя на мысли, которую ещё утром посчитал бы безумием. В любой другой день, в угаре грядущей битвы, он мечтал бы смести и пройтись ураганом по этому легендарному отряду, сокрушив его славу. Но сейчас, глядя на горстку израненных, измождённых, истекающих кровью мужей, он из глубины души искренне возжелал сохранить им жизнь. Разбить в бою двенадцатитысячную фалангу Беотии — это было великое деяние, достойное потомка Ахилла. Но стать хладнокровным палачом и душегубом покалеченных воинов? Это вызывало в нём лишь глубокое омерзение. Никакой славы, никакой доблести не было в том, чтобы добивать умирающих, превосходя их численно в десять крат. Боги свидетели, Александр с куда большей радостью прямо сейчас мчал бы на Буцефале в самом центре сечи, помогая Клиту и Пармениону ломать сплочённые ряды коринфян и мегарцев — там кипел настоящий, равный бой. Здесь же перед ним стояли сплошное уныние и трагедия.

Шёпот в рядах Священного отряда наконец стих. Наступила звенящая тишина, в которой слышался лишь плеск зелёных вод Кефиса. Ксенократ из Фив выпрямился во весь свой могучий рост и посмотрел сыну Филиппа прямо в глаза. И в этом спокойном, застывшем взоре Александр с горькой тоской прочитал ответ ещё до того, как фиванский командир успел разомкнуть уста. Ответ, который Аргеад до последнего надеялся не услышать.

— Ты сказал, малец, что дома нас не упрекнут? — громко, так, чтобы слышали все, раздался из-за забрала голос Ксенократа. — Да только ты ошибся в главном: мы и так дома! Это поле — Беотия, а значит, и оно — наш родной дом. А бросать свой дом — тяжкий грех. А вот что здесь забыл ты, юнец, я не ведаю. Это — не твоя Македония!

Последние слова Ксенократ выкрикнул с такой чеканной силой, что по рядам Священного отряда прошёл гулкий одобряющий рокот. Вскинув копья, фиванцы слитным движением ударили подтоками копий в чавкающую грязь. Александру отчаянно захотелось грязно выругаться. Он и сам не мог понять, что разозлило его сильнее: это дерзкое, фамильярное «малец» или бессмысленный, слепой, упрямый отказ от спасения.

Сжав пальцы на рукояти кописа, царевич хмуро и с угрозой произнёс:

— Малец?! — сквозь зубы прорычал Александр, вспыхнув, как искра. — Этот малец, возможно, сегодня отправил в Аид больше врагов, чем ты за весь свой век!

— «Возможно», — спокойно и даже с тенью снисхождения покивал Ксенократ, слегка накренив шлем. — Вот только ты не приволок с собой их тела для подсчёта, царевич. А без них твои хвастливые речи — лишь ветер над гладью Кефиса.

Александр впился прищуренным, тяжёлым взором в лик фиванского военачальника. И в следующую секунду его вдруг осенило: беотийцы попросту его провоцировали. Они не искали условий милости. Эти люди сознательно распаляли его гнев, чтобы оборвать переговоры и как можно скорее принять бой. От осознания этой простой и жуткой истины Александр внезапно для всех закинул голову и рассмеялся — громко, искренне и заливисто. Его раскатистый хохот вызвал полное недоумение на лицах Гефестиона, Аристона, Кена и остальных македонян. Смахнув тыльной стороной ладони выступившую на глазах слезу, гиппарх с глубоким восхищением промолвил:

— Пусть будет так! Пусть будет по-твоему, Ксенократ из Фив! Но прежде чем мы ринемся в бой, я спрошу в последний раз — исключительно ради собственной совести. Вы уверены в своём выборе? Даю слово, скреплённое памятью предков: я вымолю у отца дозволение отпустить вас в Фивы — в хламидах, с оружием в руках и нерушимой честью!

Ксенократ ответил без единого мгновения колебаний. С силой впечатав подток копья во влажную землю, фиванский командир чётко произнёс:

— За всю историю Священного отряда ни один наш воин не повернул спины к врагу! Наше поколение не посрамит законов, заложенных предками. Мы не хотим сгорать от стыда в подземном царстве, когда предстанем перед их тенями! — гаркнул он, а затем обернулся к друзьям: — Верно я говорю, парни?! А вдруг нас встретит не мрачный Аид, а его прекрасная супруга Персефона?! С ней-то мы точно сумеем договориться о местечке получше! Грех — не умереть, грех — не попытать удачи!

Поредевшие шеренги фиванцев отозвались на его слова взрывом яростного и обречённого восторга.

— Обратимся тенями! В Аид! — без тени страха и малейших сомнений, с громовым, весёлым хохотом подхватили воины. — В Аид! В Аид! В Аид! Обратимся тенями!

— Ну же, молодой царевич! Нападай! Веди на нас своих людей! — бросив последний, пронизывающий взгляд на Александра, Ксенократ развернулся и упругим, уверенным шагом вернулся в строй, где смыкались щиты Фив.

На отчаянный, но отважный выбор стоявших перед ним воинов Александр лишь печально улыбнулся. В этот застывший миг он ощутил с ними мистическое родство. Если не по крови и образу жизни, то по несокрушимому пламенному духу.

Вдруг со стороны реки на них налетел резкий порывистый ветер. По изумрудной глади Кефиса пробежала мелкая рябь, а камышовые заросли у самого уреза воды отозвались сухим, жалобным шелестом. Этот порыв дул прямо из-за спин фиванских воинов. Обдав разогретое боем тело Александра, ветер показался ему пронизывающе ледяным — дыханием самой смерти посреди знойного летнего дня. И Александр знал, чью именно жатву сегодня собирает этот холодный беотийский Борей: он пришёл не за ним и не за македонянами, стоявшими за его спиной, а за теми последними храбрецами, что застыли у воды.

Кивнув самому себе, Александр принял этот горький вызов. Но в нём не было привычной азартной злости или упоения схваткой, как обычно. Аристотель зрел в корень, когда говорил, что жизнь часто преподносит людям долг, который не по душе и не по настроению, но обязан быть исполнен. Если уж он прибыл сюда, чтобы погасить последний очаг сопротивления, то должен довести дело до конца.

— Сополид, быстро на коня! Готовь илу к атаке! — решительно приказал Александр, повернувшись к иларху. — Нам пора сокрушить старую легенду и сотворить новую.

— Да, мой гиппарх! — мгновенно отбросив соломинку, которую всё это время нервно жевал, Сополид бегом устремился к коням амфипольских гетайров.

Стоявший неподалёку Кен лишь со вздохом пожал широкими плечами:

— Я же говорил тебе, Александр, — хрипло отозвался таксиарх, наблюдая за приготовлением пехоты к бою. — Это заведомо было бесполезно. Эти фиванцы упёрты, словно мулы. Видать, возомнили себя новыми лакедемонянами при Фермопилах и твёрдо вознамерились так же лечь в эту землю.

Натянув поводья и разворачивая Буцефала, Александр покачал головой и бросил последний, прощальный взор на замерший у реки Священный отряд:

— Они выбрали бессмертие вместо бесчестья. Супротив такой силы слепы даже три сварливые сестры с их нитями… Ибо сейчас на этом кровавом берегу, у кромки изумрудных вод, сам ветер поёт о безумстве храбрых. Мы должны дать им последний бой. Уважим их выбор.

Готовясь к бою с очевидным исходом, Александр ощутил, что его долгом было не просто сокрушить Священный отряд, а навсегда сохранить в своей памяти пример их жертвенности и верности клятве. Века могут стереть имена, но эта доблесть должна была остаться в вечности. Когда он станет царём, его синграфей обязательно опишет этих людей.

Элимиотидский таксис — пехотное подразделение македонской фаланги, укомплектованное горцами из Элимеи (Элимиотиды) — области в Верхней Македонии. На протяжении правления Александра этот таксис находился под командованием Кена (историки считают, что пост таксиарха этого таксиса он получил ещё при Филиппе).

Амфипольская ила — один из конных эскадронов конницы гетайров в македонской армии. Ила была сформирована по территориальному признаку Филиппом II после захвата им города Амфиполя в 357 году до н. э. При Александре ею доподлинно командовал иларх Сополид, под рукой которого она неплохо показала себя в битвах при Гранике и при Гавгамелах.

Сополид — македонский военный деятель IV века до н. э. и участник азиатского похода Александра. В качестве иларха он возглавлял амфипольскую илу гетайров, отличившись в битвах при Гранике и при Гавгамелах.

«И трёх камней достаточно, чтобы подтереться» — популярная ироничная древнегреческая поговорка, призывающая к бережливости и умеренности в повседневной жизни. Здесь в главе Кен даёт на неё шутливую отсылку.

Диспозиция Священного отряда: в битве при Херонее в 338 году до н. э. Священный отряд удерживал крайний правый фланг греческой армии, прижимаясь к заболоченной пойме реки Кефис. Из-за этой статичной позиции, отряд оказался отрезан, окружен македонской конницей под командованием юного Александра и полностью погиб, отказавшись сдаться в плен.

Пентеликский мрамор — сорт мрамора, добывавшийся в каменоломнях горы Пентеликон к северо-востоку от Афин. Этот благородный материал отличался безупречным белым цветом со слабым желтоватым оттенком, который со временем, из-за естественного содержания частиц железа, приобретал под лучами солнца уникальную золотистую патину. Именно из него в V веке до н. э. были возведены главные шедевры зодчества эпохи Классической Греции включая Парфенон, Пропилеи и Эрехтейон, а также созданы многие знаменитые статуи.

Коринна — древнегреческая лирическая поэтесса, родом из беотийского города Танагры, жившая в V веке до н. э. Являлась наставницей и главной соперницей великого поэта Пиндара, которого она пять раз побеждала на поэтических состязаниях.

Пиндар — один из самых почитаемых лирических поэтов Древней Греции, живший в VI–V веках до н. э. Выходец из знатного фиванского рода Эвгенидов, он получил блестящее музыкальное и поэтическое образование в Афинах, после чего стал признанным мастером хоровой лирики, писавшим по заказам тиранов, аристократов и полисов по всему греческому миру. Интересный факт: его произведения нравились Александру Великому.

Синграфей (составитель текста) — изначально так называли любого автора прозы в противовес поэтам. С V века до н. э. термин закрепился за историками и летописцами.

Немейский лев — в древнегреческой мифологии чудовищный зверь, обладавший колоссальной силой и неуязвимой для человеческого оружия шкурой. Убийства этого чудовища стало первым подвигом Геракла.

Эриманфский кабан — в древнегреческой мифологии огромный и свирепый дикий вепрь, обитавший на склонах горы Эриманф в Аркадии и опустошавший окрестности. Поимка этого чудовища живым стала четвёртым подвигом Геракла.

Темен — легендарный царь Дориды и Аргоса, правнук Гилла и один из главных Гераклидов. Согласно традиции, он возглавил успешное пятое вторжение дорийцев в Пелопоннес, завершив столетние попытки своих предков вернуть историческую родину. После победы и раздела завоеванных земель по жребию Темену достался богатый Аргос, где он основал правящую династию Теменидов. В античной историографии изгнанные из Аргоса потомки Темена считались основателями Македонского царства и основателями династии Аргеадов.

Темениды — царская династия, происходившая от легендарного Гераклида Темена. Согласно античной традиции, зафиксированной Геродотом и Фукидидом, трое братьев-царевичей из этого рода, будучи изгнанными из Аргоса, бежали на север в Иллирию, а затем обосновались в Македонии. Там младший из братьев, основал город Эги и заложил основу нового государства, став родоначальником македонской царской династии, известной также как Аргеады.

Асклепий — в древнегреческой мифологии бог здоровья, медицины и врачевания.