Рахманиновским циклом английский BBC Proms отмечает 150 лет со дня рождения русского Сергея Рахманинова. Сэр Стивен Хаф откроет Рахманиновский цикл 18 июля в Королевском Альберт-Холле исполнением Концерта для фортепиано с оркестром № 1 фа-диез минор.

Говорит Стивен Хаф:

Хотя Сергей Рахманинов никогда не играл на "Променадах", есть замечательная фотография, на которой он энергично пожимает руку основателю фестиваля Генри Вуду после исполнения его Концерта для фортепиано с оркестром № 2 в Королевском Альберт-Холле 5 октября 1938 года. Вуд был его восторженным поклонником, зайдя так далеко, что включил три исполнения того же концерта в сезон 1935 года. Но эти концерты проходили в Королевском зале, который вскоре был разрушен бомбами во время Второй мировой войны. . . Из таких воспоминаний приходит такая огромная ностальгия...

Действительно, одно из слов, чаще всего ассоциирующееся с музыкой Рахманинова, — «ностальгическая». Оно имеет оттенок самой мягкой конфетки в коробке, и многие музыковеды используют его с насмешкой снисходительности. Потом, когда мы читаем биографические подробности изгнания композитора с родины, мы получаем двойной сглаз: меланхоличный композитор, пишущий меланхолическую музыку, тоскующий по далекой утерянной России. Кажется нудно затасканным.

Но я думаю, что есть и другой вид ностальгии, который следует исследовать, когда мы говорим о музыке Рахманинова, что-то более захватывающее и радикальное. Не столько сентиментальное удовольствие с коробкой платков под рукой, сколько переосмысление самой ДНК западной музыки. Тональность, независимо от того, свободна ли она, растянута или насильственно разрушена, действует как магнит, притягивающий нас домой. Он берет обертоны природы, естественное появление мажорной и минорной гармонии в вибрациях ноты, и берет их на верховую прогулку.

К 18 веку, начиная с Гайдна, сонатная форма стала стандартной, выдающейся классической структурой. Она исследует все ту же идею возвращения домой и до сих пор вдохновляет композиторов. Она содержит две контрастирующие темы («предметы» в академической терминологии), которые она берет в свое путешествие вдали от дома, уверенная в том, что они вернутся, независимо от того, будет ли эксплорация долгой или короткой, небогатой событиями или сокрушительной.

Как форма соната оказалась такой же удовлетворительной и плодотворной, как и сонет. Рахманинов использует ее в каждом из своих четырех фортепианных концертов, хотя и весьма оригинально и изобретательно. В четвертом концерте, написанном в изгнании в Америке после десятилетнего отсутствия новых сочинений, путешествие принимает несколько изумительных, тревожных поворотов, а возвращение «домой» неожиданно и резко.

Рахманинов — мастер многих вещей. Во-первых, он идиоматически пишет для своего инструмента — фортепиано. Только у Шопена, Листа и (иногда) Дебюсси есть такая связь пальцев с клавишами, с калейдоскопическими возможностями черно-белой клавиатуры. Несмотря на заросли нот, с русским композитором никогда не бывает затемненности. Его текстуры звучат ясно и красиво на каждом шагу. Кроме того, есть его способность писать великолепные мелодии, которые, как правило, становятся опасными слуховыми червями — мелодии, не нуждающиеся в словах, чтобы вонзиться в наше подсознание.

Его мастерство продолжается как творца гениального гармонического контрапункта, внутренних голосов, которые с удовольствием извиваются под теми же запоминающимися мелодиями. Ритм также является неотъемлемой частью его композиционного голоса. Любое подозрение, что мы имеем дело со скользкой грязью потворства в его музыке, уносится прочь, когда мы прослушали его собственные записи. Пульс твердый, ритм прерывистый, и когда он хочет соблазнить нас более медленной и свободной мелодией, его аккомпанемент всегда является безопасным объятием под песню.

Рахманинов также прекрасный архитектор. Как пианист, он говорил о структуре кульминаций и о том, что пьеса должна иметь один кульминационный момент в исполнении. Одной из примечательных черт его фортепианных концертов является их идеально продуманное начало. Каждый достигает этого по-своему, но одинаково эффективно: за грохотом медных духовых следует взрыв каскадных октав в первом концерте; интенсивное нарастание от самых тихих до самых громких аккордов во второй; обезоруживающая простота тихого песнопения третьего под мерцающие струны перед последующей запутанной, ультраромантической музыкой, пальцы пианиста напряжены до предела; а в четвертом — мелькающие оркестровые синкопы, переходящие в нарастающую мелодию в фортепианных аккордах, которая парит, как сокол «пастельга».

Но превыше всего, у Рахманинова есть уникальное преимущество: он заставляет нас чего-то ожидать. . .и затем он дает нам это. В высшей степени это происходит в конце второго и третьего фортепианных концертов и связано с "толкай-тяни" тональности. Не только великолепие исполнения заставляет зрителей во всем мире вскакивать на ноги, крича и топая ногами в конце этих двух произведений. Было бы цинично и упрощенно сказать, что это «формула», но это трюк, который работает; это удовлетворение от сбывшегося ожидания. Когда я выливаю кипяток на листья в чайнике, я ожидаю, что скоро выпью ароматную чашку чая, а не того, что чайник подпрыгнет в воздух и прольет на меня кипяток. В музыке Рахманинова ощущается неизбежность музыкального путешествия, которое становится источником глубокого эмоционального удовлетворения.

Тем не менее к середине жизни он перестал быть модным. По мере того, как Советский Союз переделывал себя после революции, музыка тоже кочевала по разным местам. Джаз был жив и здоров, и молодое поколение классических композиторов обрело новые, напористые, иногда агрессивные голоса.

Рахманинов казался прошлогодним колоритом — другой век, другая страна. Критики принижали его, когда не могли игнорировать. Но проходит время, и мы оказываемся в другой «новой эре», отмечая 150-летие со дня его рождения. Самые острые нововведения затупятся, и многие вновь откроют для себя его оригинальность. Если он иногда звучит как другие композиторы, то это потому, что он изобрел язык, на котором они потом говорили.

Все великое искусство выражает и ставит под сомнение наши внутренние стремления; это часть того, что делает музыку Рахманинова такой трогательной, и это одна из причин, по которой мы, музыканты, так страстно защищаем свое искусство. Кампания по финансированию искусства и образования заключается не в том, чтобы просить шары для елки. Речь идет о признании, а затем поддержке самой отрасли творчества. Великая музыка — это лес, создающий жизненно важный кислород для человеческого процветания. Мы же рубим его на свой страх. Музыка Рахманинова дает нам особый доступ к этому источнику энергии. Он словно говорит нашим голосом, возвращая нас домой к самим себе.

Зрители всегда оставались верны Рахманинову, и их вложения окупились, ведь сегодня его музыка звучит как никогда. И так вплоть до BBC Proms, где с момента начала фестиваля в 1895 году его пять произведений для фортепиано с оркестром были исполнены 229 раз. Значительно больше одного произведения за сезон. На протяжении многих лет я исполнял фортепианные и оркестровые произведения Рахманинова в восьми BBC Proms, а в этом году его музыка звучит в 11 различных программах.

Шире и еще шире.

Это начинается с сердца.