22

Седьмая была упрямым бесенком всегда. Он, как внезапно неприятно выяснилось, успел подзабыть, насколько упряма. Рыжая оторва умудрялась сохранять свой блядски независимый характер даже в месте, где намек на любую непокорность вытравливали сразу же — в Красной комнате… Наверное, поэтому Наташа из всех его подопечных запомнилась ему сильнее всего. Что бы там она себе ни думала, Солдат, он же Яков Иванович, к ней все-таки был привязан — своеобразно, но все же. 
Да и разве можно требовать чего-то большего от винтовки с глазами? Он просто выполнял приказ, в котором значилось: научить, натренировать, натаскать; для ломки детских душ были другие специалисты. Наташа тянулась к Якову Ивановичу, как любой ребенок, тотально одинокий. Выдумала себе строгого наставника и верила в эту выдумку, потому что эта иллюзия помогала жить. Дарила чувство безопасности. 
И все же Седьмая не собиралась теперь молчать. 
Не сказать, что он чего-то такого не ждал. 
Знаменитая Черная Вдова оказалась на диво предсказуемой для того, кто помнил ее ободранные коленки, неловкую грациозность, которая пробивалась сквозь вечную настороженность обиженного зверька. Да, он помнил… И ссадины на тонких, что веточки, руках, и толстые рыжие косы. И отчаянный взгляд. Только Стив, как всегда, был важнее. 
Ради него ему не нужно было рядиться в чудовище: Джеймс и был им — одержимым монстром. 
— Наташа хочет, чтобы нашли ее подругу, сестру… Елену Белову. 
Она идеально выбрала момент — Стив был один, и Джеймса в этот момент вообще не должно было быть на базе Щита. Пришла и все никак не могла заговорить о том, что хотела произнести. Седьмая наверняка почувствовала, как горло сжимает спазм, — когда видела сияние счастья на лице. Губы, которые подрагивали от желания сложиться в лучезарную улыбку. Их формалист Капитан источал одновременно и свет, и соблазн. 
Очень легко ожив в своем чувстве. 
Идеальная красота больше не была омертвевшим эталоном. Стив влек за собой. 
Баки же оказался ревнивым сукиным сыном — хотя могло ли быть иначе? Это все для него. Смотрите сколько угодно, но не тяните потные ломкие ручонки к моему Стиву. Можно было сказать, что его угрожающая нелюдимость достигла новых масштабов. Любой желающий сникал под убивающим серым взглядом. Джеймс стерег внезапно обнаруженное сокровище — куда там дракону: бдительней, строже и категоричней. 
Там, где Стиву чудилась забота, Джеймс знал, что это всего лишь чувство собственничества. 
У Романофф не было ни единого, даже самого призрачного шанса проскользнуть к Стиви незамеченной. Но все равно Баки позволил ей помяться — пусть осознает, что правда лишь убьет Роджерса, сделает ему не просто больно, а смертельно ранит. И лишь различив борьбу на кукольном личике Седьмой, вошел и вмешался. 
Стиви не дурак. 
Ему нужно объяснение, почему Наташа настаивала на разговоре и ничего не могла сказать так долго. Баки сухо выдал историю о бедной сиротке Елене… Которая хоть и вырвалась из Комнаты, но зарабатывает на жизнь теми навыками, которыми обладали все Вдовы. Ее необходимо спасти и привезти в Штаты. Дать убежище и шанс стать на праведный путь. 
Тошненько, в общем, было… 
Седьмая мочала словно воды в рот набрала. Но смотрела так, будто в нутро раскаленную кочергу втыкали. Джеймс не собирался лезть к ней сейчас — ни с извинениями, ни увещеваниями, ни требованиями. Когда рушатся детские иллюзии — это всегда больно. Пусть передохнет, остынет. 
Стиви тут же согласился. 
Если Наташа взбрыкнет, не придется ехать в Англию и отрывать девчонке голову. Он прекрасно сделает все здесь, на месте. Со всех сторон выгодное вложение. И толстый намек для Седьмой. Она понятливая девочка — больше не будет пытаться. 
— Баки, ты расстроен? 
Стив погладил его по колену, обтянутому джинсой. 
Черт, тепло ладони, этот самый обеспокоенный щенячий взгляд. Пухлые губы приоткрыты, румянец на острых скулах… И весь такой — застегнутый на все пуговицы. Это Баки в низко сидящих на бедрах джинсах, в черной футболке, и кожанка, брошенная на диван. Сидит на монументальном столе Капитана и болтает ногами в тяжелых ботинках. А Стив в своей парадной форме — строгий-строгий, несмотря на желание, которое старательно прячет за густыми ресницами. 
Ну как устоять? 
Вместо ответа он сгребает золотистые волосы, Стиви шипит: чуть больно. И тут же безвольно приникает к держащей руке. Язык мелькает быстро-быстро — облизывает розовые губки. Глаза чуть темнеют — уже не безупречная беспредельная синева. Нет… И именного такого его — вроде приличного, но уже поплывшего — хочется взять, пометить, помять. 
Джеймс не собирается отказывать себе в удовольствии. 
Жестко целует в губы, коленом разводит ноги и вжимает в кресло, которое жалобно трещит под их фактически двойным весом. Стив стонет мучительно, тихо, практически на грани слышимости. Не сопротивляется… Только приникает ближе. 
От этого понимания агрессию сметает к черту. 
Баки ласково нежит эти сладчайшие губы, хотя до этого терзал. Перебирает пряди, пропускает там, где они длиннее, золотой шелк сквозь пальцы. Отрывается от моментально припухших губ и прокладывает цепочку поцелуев к скулам. Надолго задерживается губами на виске, где частит пульс. Он чувствует каждый удар. Его же сердце бьется ровно, но как-то тяжело. Словно на нем не камень, а хребет Гималаев давит на него. 
— Баки, Баки… 
Стив полыхает щеками и трется о его ногу совершенно развратным движением. Вскидывая бедра вверх-вниз. Под рубашкой видны напряженные кубики живота. Джеймс сглатывает: это будет трудно — сдержаться и не разложить Стиви вот здесь и сейчас. Он ведь решил приучать к себе Сопляка постепенно, не спеша. 
Кажется, переоценил свою выдержку. 
— Стив, скажи, что любишь меня. 
В голосе отчаяние, которое не спрятать — ему нужно это услышать.