22

Болело все, проклятый плод не давал нормально спать. Ее только успокаивали, что терпеть осталось недолго. Недолго? Ха! Она вообще ничего терпеть не должна была. Если бы все пошло по плану... Джинни чувствовала, будто она в своем худшем кошмаре. Причем кошмаре бесконечном. Сначала казавшийся досадной помехой, ребенок все больше вызывал отчетливую ненависть. Сначала "оно" расстроило все ее планы, потом она не смогла от нее избавиться. Дальше — больше: лишилась красоты. Джинни на себя в зеркало теперь без ужаса посмотреть не могла. Жидкие волосы, свалявшиеся тусклой паклей, вместо роскошной рыжей гривы. Синяки и мешки под глазами, отеки везде и сыпь по безупречной прежде коже лица. Постоянно ломающиеся ногти... И жизнь взаперти, пока это отродье не родится.
Разве мало для ненависти?
А еще магия, которая на позднем сроке почти перестала ей повиноваться. Она всегда так гордилась тем, что была сильной ведьмой. Джинни никогда не чувствовала себя настолько беспомощной и уязвимой. Учитывая угрозы от отца ребенка, беспокойство Поттера, который почему-то считал, что заказчик может от нее избавиться... Она пребывала в постоянном разладе. И начинала действительно бояься.
Джинни ненавидела это чувство. Она ведь сильная и сама пишет свою судьбу. То, что Поттер — благородный рыцарь — взялся ее прикрывать, было большим облегчением. Может, теперь он ее презирал, но свое слово бывший муж держал. Джинни очень надеялась, что Гарри найдет заказчика и расправится с ним без последствий для нее. Да что там! Она бы сама эту сволочь убила за то, в каком дерьме оказалась. То, что от ребенка она таки избавится, нисколько не избавляло от злости. Ей казалось, что беременностью ее взяли в заложники и попользовались, чтобы затем выбросить.
Она ведь такого отношения к себе никому не прощала. Всю жизнь жила с открытыми глазами, знала точно, чего хочет достичь, — и так нелепо споткнуться. О маленькое существо, которое даже вытравить из своего тела не получалось. Понятно, что к разговорам и визитам Джинни была не расположена совсем.
Именно поэтому попросила не пускать к себе мать... Ей только слез, причитаний и уговоров оставить ненавистного ребенка не хватало. Хороша же она будет — мать-одиночка после заключения в Азкабане. Выйдет как раз за год до того, как малявке придет письмо из Хогвартса. Десять лет впустую в камере. Репутация полностью похоронена, от молодости и привлекательности, скорее всего, не останется ничего. Кого она тогда сможет соблазнить? Тем более с ребенком непонятно от кого на руках.
Это сейчас Джин надеялась родить и уехать далеко-далеко — востанавливаться. Лечить внешность, тело и душу. Чтобы вернуться еще более красивой — всем злопыхателям, к которым она, несомненно, относила и бывшего мужа тоже, назло. О том, что может не пережить родов, Джинни не позволяла себя думать.
Нет, она не сдастся так просто.
Переживет, отстроит обязательно свою жизнь из руин и забудет о плоде навсегда. Для одноразовой интрижки по работе цена слишком уж высока. Семья? Смирятся. Братья ее почти не допекали, отец молчал. Мама? Она ни за что не откажется от своей единственной дочери.
Джинни взбесилась, когда бывший полюбовник уставился на ее живот, словно на некий святой Грааль. На нее ноль внимания, будто она не живая женщина, а всего лишь емкость для вынашивания. Ее еще своим этим дурацким благоговением перед уродливым пузом и растяжками Гарри донимал. Не переносила она этого дурацкого умиления, чувствуя себя от этого еще более несчастной. Джинни не желала быть инкубатором для потомства — она всегда была большим, чем большинство дур — чистокровных и нет — на Земле.
Все друг друга используют, только женщинам, как всегда, приходится хуже.
— Знал бы, как мне плохо, не ухмылялся бы, как идиот.
Нет, не лучшее начало для разговора с тем, от кого зависишь. Но постоянно сдерживаться было выше ее сил. Тем более мужик, которого Джинни всего лишь использовала, отплатил ей сторицей. Мысль о размере выплат ребенку, с которым она не хотела иметь ничего общего — никогда, — принесла еще больше раздражения. Каждый галлеон дался ей трудно, и теперь изрядная доля ее состояния утечет на девчонку, которая и так многое у нее забрала.
— И тебе доброе утро, Джин. Прости, с твоим состоянием я ничем не могу помочь. Что говорят врачи?
Она закатила глаза... Рамлоу, кажется, хочет ее уверить, что не получает каждодневного отчета о ее самочувствии и показания плода через ручную собачку Поттера. Гребаный ублюдочный лицемер. Неудивительно, что бывшему так понравился. Гарри еще смеет ее называть шлюхой. После того, как забрал ее невинность, а сам на самом деле желал, чтобы его пялил в задницу мужик много старше. Ее после такого позора попрекают в беспутстве. Впрочем, и из похоти Поттера можно извлечь выгоду, как бы ни было противно об этом думать. Джинни сделает все что угодно, чтобы спастись. В Азкабане она не окажется. Жаль, что рычагов давления на них обоих у нее все меньше. Точнее, после освобождения от паразита в животе на Брока вообще давить будет нечем. Он не Гарри, которого еще можно поймать на жалости.
— Что скоро рожу. Надеюсь пережить роды и забыть все как страшный сон. Наша сделка в силе?
Джинни спросила почти буднично, поглаживая живот, намеренно концентрируя внимание Брока на нем. Чтобы тот контролировал себя чуть хуже и, если солжет, ей удалось бы его поймать. На самом деле Джинни беспокоилась не на шутку — пока речь шла о просто сексе, они договорились. Она ему ребенка — он забывает о стирании памяти, но если всплывет информация о шпионаже, так легко ее никто не отпустит. А ей пришлось все выложить Поттеру... Герой мог поделиться с жертвой, хотя почти обещал ей молчать. И уж точно обещал ее защитить и уберечь. Значит, Гарри не стал бы ничего рассказывать? Так ведь?
Рамлоу беспечно равнодушно кивнул, снова уставившись на живот.

Кажется, ничего не знает. Она поморщилась: снова в туалет... Как в таком состоянни оставаться сосредоточенной и хладнокровной? Особенно когда ребенок всю ночь танцевал сиртаки на печени и почках.
— Я заберу дочь и забуду о тебе.
— Какой ты милашка, Брок, — кисло улыбнулась ему Джинни.
Броку, если честно, было пофиг на то, что она обижена, зла и вообще желает ему подохнуть. Честно говоря, рыжей раньше нужно было думать, но если бы она думала, то ребенка у него не было бы. Так что он был не сильно в обиде на то, что биологическая мать его дочери думала чем угодно, кроме, собственно, головы. Брока сейчас другое беспокоило — знала ли Джин, как он обошелся с ее мамашей? Если да, то где истерика? Конечно, Джин — глубоко расчетливая стерва, но хоть кого-то она должна была любить? Или у нее эмпатия на уровне самки богомола?
В этой связи Рамлоу собирался задать ей вопрос. Вообще-то он вертелся у него на языке с их первой встречи после стирания памяти. Но тогда творился фееричный пиздец и они были не одни. Несмотря на широко разлекламированую сплетниками Щита бесстыдность командира Альфа-Страйк, он не любил выносить личное на публику. Точнее сказать — ненавидел.
Вообще эти же агенты этими языками же трепали, что он трахал Барнса еще в Гидре. Мда... Идея присунуть сверзвуковой баллистической ракете, судя по слухам, была его главным фетишем. И тут же, сука, рассуждали, как он страдает от неразделенной любви к всея Америки мистеру Справедливость. Причем не видя никакого логического противоречия. И потом все изумляются, почему он, мудак такой, считает большинство людей идиотами?
— Почему ты послала своего братца ко мне? Он же безнадежен и способен провалить любое дело. Если тебе она не нужна, почему не отдала в приют?
— Кто бы мне позволил, Брок? Родные знали, что я брюхата, мама возлюбила паразитку у меня в животе сразу.
Джинни неприятно усмехнулась, чтобы скрыть чувство беспомощности. Ее в угол загнали. И кто — собственная семья! Но ему в этом признаваться она не собиралась. Пусть лучше считает опасной и циничной сукой. Десять раз подумает, прежде чем попытаться ее кинуть. О приюте, зная мать, нельзя было заикнуться. Тогда бы ребенок точно остался и ее бы принуждали о ней заботиться. Джинни была уверена, что и без того не сладкая жизнь превратилась бы в ад. Но отдать ребенка родному отцу — совсем другое дело. Братья и отец такое бы проглотили бы, мама смирилась бы со временем. С Джейми хорошо получилось.
— Зачем ты вообще вернулась домой? Судя по списку твоей недвижимости и счету, тебе было где укрыться и подождать.
— Сразу видно, что маггл, Броки. Да потому, что я ведьма, плод во мне тоже будет такой. Мне нужна поддержка магии родных. Где ее больше, чем не в семейном гнезде?
Она попыталась выпрямиться и посмотрела на него далеко не добрым взглядом. Впрочем, сразу же натолкнувшись на стену равнодушия. Мордред побери этого сукина сына!
— Я могла избавиться от нежеланного ребенка, только отдав отцу. Любой другой вариант моя сплоченная и высоконравственная семья не допустила бы. Кроме того, думаешь, у меня нет сердца? Брок, она будет необычной — каково такой расти в приюте? Даже если бы я родила за пределами Англии и подбросила ее под двери больницы.
Во время ее патетичной речи плод толкнулся, и Джинни зашипела сквозь зубы. Кожа на животе натянулась, и выглядело все очень мерзко. Мало того, что она на бегемота похожа, так еще и ребенок постоянно выражает свое недовольство всеми способами. Отчего ей не быть несчастной? За сияющий взгляд на двигающуюся под ее кожей выпуклость Джинни захотела вцепиться бывшему полюбовнику в глаза. Он с ней это сделал. Теперь весь в белом, а она в дерьме и боится не пережить родов.
— Очнись, Рамлоу, и подумай, каково тебе, просто магглу, растить дочь-ведьму? Девочки вырастают и перестают быть прелестными крошками.
— Это уже не твое дело, Джинни, а моя забота. Просто роди мне ее, и мы больше не увидимся.
Брок вышел абсолютно не впечатленный "сердобольностью" рыжей... И трогательной речью, что она не хотела, чтобы ребенок рос в приюте. Как Гарри удержался и не прикончил ее? Если с ним она была точно такой же и к Джеймсу относилась так же. Его радовало одно: терпеть осталось не долго — день или два.