Ночами было страшно холодно. Днём, когда ярко светило солнце, чуть лучше… Но он всё равно понимал, что что-то не так. Неправильно. Например, что всё такое вокруг огромное, а он такой маленький. А еще двуногие его совсем не видели и не слышали. Словно он был бактерией. Город был новым — откуда-то он знал, что в этих высотных зданиях нет ни памяти, ни силы старых камней. И улицы что-то напоминали ему. Правда, попытки вспомнить, что именно, оборачивались только болью, от которой не спасли прижатые к голове лапы. 

Он помнил, как очнулся впервые среди ящиков и остатков подгнивших фруктов. На помойке, одним словом. Лапы, хвост и даже чешуя болели так, что он только и мог жалобно пищать, ничего не помня и с трудом мысля. Весь процесс думания сводился к боли и голоду. Несколько недель ему понадобилось, чтобы научиться строить сложные логические цепочки. Понять, что жрать голубей сырыми — это не выход. И вообще ему такое не нравится — или не нравилось? 

Было что-то в честно убитых птичках неправильное. Пусть желудок был полным и не хотелось всё время спать. Сперва он мог только бегать по земле, следя за гигантскими ногами людей и всё время уворачиваясь — верзилы вечно норовили наступить и раздавить. Не сразу понял, что он для них не существует. 

После первой ожесточённой драки с крысами он полетел. Просто два довеска на спине раскрылись и спасли его шкуру. А ещё он не только дымил, когда злился, но и мог плеваться сгустками огня.

С момента этого великого познания о себе дела с крысами пошли по-другому. Уже не они гоняли его стаями, а он устраивал на хитрых тварей засады и обжигал. Летая, стало проще передвигаться. Можно было не только убивать голубей, но и воровать что повкусней у тупых верзил, которые всё равно его не видели. 

Преимущество… Так его невидимость называлась.

И он пользовался этим качеством сполна. 

На сытый желудок, а сытым он бывал всё чаще, думалось всё лучше. Он нередко взлетал выше и засыпал на крышах, там, где солнца было больше. Грелся и просто смотрел на залитый светом город. Приходило чувство узнавания и удивления — людей и машин должно быть больше.

От острых запахов, часто неприятных, чесался нос. Иногда, прикрывая глаза, он видел белоснежные шапки гор, сияющие и безмятежные. Чувствовал ледяной ветер в крыльях, таких огромных, что ему по плечу была любая буря. Легко было мечтать стать таким же большим. Почему-то крошечный размер его особенно раздражал. 

Он вот точно знал, что был больше, выше и опасней. 

Хотелось вернуться к тому, что было до… А что случилось? Много огня. Но не такого, как у него, тёплого и весёлого. Сплошная алая пелена — вот всё, что он помнил пока. Когда он гонял листья в парке — жёлтые, оранжевые, красные, — пришло понимание, что уже осень, а значит, скоро зима. Снег. Ветер и кусачий мороз. От этого крылья сами собой оборачивали тельце в кокон. Он любил тепло.

Нужно было искать место для зимовки. Нору? Нет, неправильно. Дом. 

Улетая всё дальше от рынка, где очнулся впервые, он только и занимался такими поисками. Обычный чердак не годился. Ему нужен именно дом. Хорошее, безопасное и совершенно особенное место. Только для него. 

На этот балкон он залетел случайно. Просто устал, и ветер всё крепчал. Начали срываться капли дождя. Летать под ливнем — не лучшая идея. Даже тупые голуби прятались тогда. Он же намного умней добычи. 

Здесь пахло свежестью и пустотой, не пылью. Но было ощущение, что за стеклянными дверями никто не живёт. Просто какой-то болван забыл их закрыть, чем он и воспользовался. Протиснулся через щель внутрь квартиры. Пришлось втянуть, выдохнув пузо, иначе он рисковал застрять. Опять же, тупые голуби и тот ресторанчик с картошкой и бургерами — фастфуд? 

И откуда он знает такие странные слова? 

Жрать там он больше не собирался. Еда была сытной, но после бывали изжога и отрыжка. За отрыжкой шёл огонь, он уже почти устроил пожар как-то раз. 

Взлететь и упасть на мягкую подушку было хорошо. 

Не так, как от сытости, или чувства удовлетворения над трупом убитой крысы. Или из-за укушенной ноги человека, что на хвост наступил. Однако лежать, перекатываясь, было правильно. Будто он когда-то лежал на подушке и у него была кровать. Он принюхался — бельё пахло только искусственной отдушкой. Чихнул искрами, затушил их, активно стуча лапами. Запаха человека не было. Может, здесь никто не живет? 

В любом случае, пока на улице мокро и гремит, лететь он никуда не собирался. 

Повертеться, вытаптывая себе углубление, — и спать. 

Золотые, как два маленьких солнца, глаза утомленно закрылись. 

Ему преотлично жилось. Дом оказался пустым. Только иногда приходили женщины для уборки. Он спал на балконе в погожие дни, подставляя солнцу бока и пузо. Бегал по кровати и висел на люстре на первом этаже. Бардак на постели вызвал удивление у уборщиц. Даже какие-то типы в чёрных костюмах приехали — словно фильмов о шпионах пересмотрели. 

Камеру наблюдения в спальне он нашел на второй день. И разломал её. Эти установили новую, и он поточил об неё зубы и когти. 

Если пролететь четыреста метров на запад, уже по запаху чувствовался ресторанчик с обалденной кухней и столиками под навесом, где было так удобно воровать еду. Словом, у него было убежище и нормальное питание в шаговой доступности. 

Даже учитывая камеры и верзил, которых в обычной квартире быть не должно… Он над этим не слишком задумывался. И место менять не собирался. Просто раз за разом портил все найденные жучки и прочую шпионскую лабуду. 

Когда внизу поздно вечером открылась дверь, он насторожился. Уборщицы приходили только утром. Запахи были незнакомы и не принадлежали чёрным костюмам. Последним он напрудил разъедающую всё на свете лужу в чемодан с оборудованием, и явиться они должны будут не скоро. 

Различался звонкий и вроде бы возбужденный мужской голос, почему-то показавшийся красивым. И другой, визгливый и пьяный. Нестройный перестук каблуков, поднимавшихся по лестнице. Другие шаги были более уверенными и тяжёлыми. 

Сползать с подушки он не собирался. Вот ещё! Всё равно дурацкие людишки его не видят. Но настроение спать пропало. Он бил хвостом по белой наволочке и ждал. Всё же посмотреть, кого именно принесло в час ночной, было интересно. Может, это хозяин дома? 

Сначала вошла женщин, едва не снеся своим телом дверь спальни. От неё пахло противно — духи не перебивали запаха алкоголя и дури… Он расстроился: во-первых, воняет, во-вторых, ещё одно новое слово непонятно откуда. И теперь вспоминай, почему «дурь» — это плохо, хоть и весело какое-то время. 

Девица, кстати, сбросила туфли и потянулась к молнии на платье. 

Всклокоченные патлы, смех и худая… Не в его вкусе? Укусишь — костями подавишься. 

Но тот, что вошел за ней… От него тоже пахло алкоголем и многими другими запахами, будто об него тёрлись десятки людей. Он был красивым. Таким, что пришлось сесть на попу, чтобы рассмотреть лучше, и раскрыть крылья, чтобы балансировать на подушке. Пахло от него… чёрные зрачки среди золотого моря сузились и расширились. Пах этот черноволосый, как… Слов не было. Только желание стать ближе и тоже потереться об него, метя собой. 

Руки, легшие на грудь под чёрной рубашкой, отчего-то взбесили. 

Он оттолкнулся и полетел на пол, планируя укусить глупую бабу за пятку. Никто не смеет трогать красивого-вкусного, того, кто пахнет как счастье. 

…Осталось отработать совсем немного. Трахнуть эту красотку, имя которой Джек забыл сразу. Что-то тревожило на границе восприятия, но он мотнул головой и занялся делом, надеясь, что Карина в гостевой спальне тоже отрабатывает как надо.

…Голову голубям он откусывал с одного броска. И тут впился на славу, сжимая челюсть до упора. Вопль ударил по чувствительному слуху. Баба замахала руками и съездила красивому по лицу, а потом вовсе упала, подкидывая его тельце вверх. Ну он и взлетел к красивому на плечо. Всё равно металлический запах крови говорил, что романтику и вообще еблю он им обломал. 

С чего девица вдруг начала визжать, махать руками и рухнула, Джек не понял. В спальню уже ворвалась охрана, и Джек велел им:

— Уведите и отправьте домой. Обдолбалась. 

В комнате настораживающе попахивало кровью, а на левом плече словно поселилась невидимая тяжесть, но на это Джек не обратил внимания. Он вышел на балкон, опёрся о холодные стальные перила и с тоской посмотрел на город и занимающийся над ним рассвет.

Брэд подошёл, показывая фотографии в телефоне. 

— Отправлять? — спросил он.

— Отправляй, — кивнул Джек, посмотрел вниз и увидел, что Шепард, узнаваемый только из-за неестественно светлых волос, выходит из здания.

Грустный и не видит… Хотя что-то чувствует. Потереться чешуёй о гладкую кожу щеки, вонзая когти в ткань от удовольствия. Согреть бы грустного, заслонить крыльями от всего. Только он всё ещё мал. Правда, будет много и хорошо кушать, чтобы вырасти. 

Задуматься, почему сероглазый так важен, так нужен, не выходит. Это что-то вроде истины, которая навсегда, пускай они знакомы пару минут. Он будет защищать этого человека.

 Вместо просыпающегося города он вдруг видит руки на оружии и ощущает чужую уверенность. Словно те руки принадлежали ему так же, как и лапы сейчас. Будто он и был защитником. Думать о чем-то таком сложно и больно. Лучше дыхнуть горячим воздухом особенному человеку в ухо. Как бы говоря этим: «Эй, ты здесь не один».  

Джек вдруг улыбнулся, сам не понимая чему. Усталый, побитый, с накатывающимся похмельем, с тяжестью на душе от выходки Джо, утомлённый необходимостью возиться с Шепардом, даже не потрахавшийся… И всё равно появилось ощущение, что случилось что-то по-настоящему хорошее. Почти как в детстве.

Человек идёт спать, и он легко перепархивает на вторую подушку, настроенный отгонять от сокровища кошмары. Подглядывать за тем, как красивый раздевается, кажется неудобным, неуместным? Нет, смущающим. Поэтому он закрывает глаза, ориентируясь лишь на слух и запах. А ещё он наконец-то понимает, зачем в спальне и вообще везде камеры и жучки. И это понимание не добавляет дракончику благодушия. 

Если он не может за ним подсматривать, то как другие смеют?