Марксистская теория связывала традиционную семью с институтом частной собственности и угнетением (прежде всего женщин и детей) и полагала, что в новом социалистическом обществе старые семейные узы исчезнут, уступив место "настоящим отношениям", основанным на искренней привязанности людей друг к другу ("буржуазной" семье в таких мотивах было отказано). Впрочем, ещё социалисты-утописты призывали к общественному воспитанию детей, коллективному быту, освобождению женщин от роли "домашней рабыни", так что Маркс и Энгельс просто шли проторенной дорожкой. Тем не менее, в те времена казалось, будто этим идеям был присущ дух социального новаторства, несовместимый с консервативными семейными ценностями, и сие привлекало многих пассионариев, недовольных современным им положением дел в обществе.  

Однако практика социалистических режимов, обещавших масштабные социальные преобразования, нередко складывалась иначе. Столкнувшись с реальностью, правительства идейных социалистов зачастую начинали апеллировать к традиционной семье как к опоре общества. Так, в Советской России 1920-х первоначально вводились чрезвычайно смелые для той эпохи новшества: легализация разводов и абортов, экспериментальные коммуны (где молодые парни и девушки жили совместно), попытки мобилизовать женщин для участия в труде на фабриках наравне с мужчинами. Но уже к началу 1930-х годов политика резко изменилась – государство взяло курс на укрепление позиций традиционной семьи, а прежний разврат был объявлен "буржуазными пережитками" (на них, кстати, списывали и гомосексуальность). Мы можем уверенно заявить, что взгляд советской власти на семью эволюционировал "от революционного к ультраконсервативному": если сразу после Октябрьской революции большевики пытались ослабить старую семейную структуру, то начиная с 1930-х – наоборот, стали всячески её поддерживать​, как пропагандой, так и законодательно. В 1936 году в СССР запретили аборты и усложнили процедуру разводов, а в 1944 году учредили звание "Мать-героиня" для женщин, родивших 10 и более детей. С 21 ноября 1941 был введён "налог на бездетность", причём он действовал аж до 1 января 1992 года. Иронично, что "монахов и монахинь православных монастырей и монастырей других вероисповеданий, обязанных обетом безбрачия" закон освобождал от обязательства уплачивать сей налог. Семья была объявлена базовой ячейкой социалистического общества, заслуживающей всесторонней защиты; также был сформирован образ настоящих пролетарских отношений: гетеросексуальных, моногамных, и искренних. Таким образом, советский социалистический проект, начатый "по Марксу и Энгельсу", воплотился не в "отмирании традиционной семьи", а в государственной её идеализации: матерям – почёт, детям – пионерское воспитание, отцам – обязанность трудиться на благо потомства. Лозунги о ликвидации буржуазной семьи сменились пропагандой семейных ценностей. "Кодекс строителя коммунизма" 1961 года провозглашал как заповедь "честность и правдивость, нравственную чистоту, простоту и скромность в общественной и личной жизни" и обязательное "взаимное уважение в семье, заботу о воспитании детей". Эти строгие нравы были особенно обязательны к исполнению для членов партии: за сам факт супружеской измены или насилия внутри семьи, если об этом становилось известно, могли исключить из партии и лишить партбилета, что создавало впоследствии большие проблемы в поиске новой работы. 

Почему же так произошло? Во-первых, потому что социалисты смогли прийти к власти только в аграрных и аграрно-индустриальных обществах с довольно низким уровнем социальной дисциплины и психоэмоциональной зрелости, что всегда чревато "качелями", "перегибами" и крайностями в условиях резких и масштабных преобразований. Во-вторых, как следствие, политика "свободной любви", неограниченных абортов и прочих социальных экспериментов довольно быстро приводила к деградации общественного порядка, что создавало угрозу для обороноспособности страны и проблемы с трудовой дисциплиной. 

Также, традиционная семья, как выяснили социалисты на практике, попросту оказалась самым основополагающим социальным институтом, атомом, из которого и состоит общество. Сильная семья обеспечивала прирост населения, дисциплину и передачу ценностей. Советское руководство увидело в ней союзника в строительстве нового общества: лояльные режиму родители куда лучше воспитывали следующее поколение "строителей коммунизма", чем оголтелые "проповедники" из Комсомола. К середине 1930-х семья рассматривалась в СССР как необходимое условие социальной стабильности и роста населения​, а борьба с ней – как бессмыслица. Этот "сдвиг" в сознании большевиков продолжился в суровые годы Второй мировой войны, когда ставка на традиционные российские паттерны – патриотизм, народность, обращение к архетипам средневековой Руси – помогла сплотить народ. В результате советский дискурс, оставаясь антикапиталистическим в экономике, в сфере морали и быта во многом вернулся к дореволюционным консервативным установкам: поощрялись большие семьи, осуждались "аморальные" отклонения, возрождались традиционные гендерные роли (женщина – хранительница очага, мужчина – добытчик и воин). Всё это выглядит противоречием для социалистической идеологии, изначально обещавшей слом старых устоев. 

Даже в постсоветской России Коммунистическая партия (КПРФ), идейно левая и ностальгирующая по СССР, в культурном плане придерживается довольно традиционных взглядов – выступает против однополых браков, поддерживает РПЦ, идеализирует советские ценности хрущёвско-брежневского периода (труд, семья, патриотизм). Это отражает полученный левыми опыт, научивший их учитывать взгляды широких масс, которые скорее консервативны, чем радикально левые. Социалисты сегодня нередко критикуют капитализм за разрушение традиционных устоев – например, за коммерциализацию отношений, разрыв социальных связей, эксплуатацию женского труда – и парадоксальным образом становятся защитниками тех самых "семейных ценностей", которые классический марксизм считал пережитком капиталистической эпохи​. Получается, что современный марксист может быть ревнителем традиционной семьи, видя в ней оплот справедливости в "несправедливом" мире рынка. Это явление называется "романтическим антикапитализмом", когда левый проект окрашен ностальгией по утраченной общинности, семейной солидарности, моральному порядку – всего того, что, по их мнению, разрушил глобальный капитал. Зачатки этого умонастроения содержатся уже в "Капитале" Маркса, когда тот писал о порядках средневековых цехов, исключающих отчуждение ремесленника от продукта своего труда (он срастался со своими средствами производства "настолько же тесно, как улитка с раковиной"; "в условиях ремесленного производства речь идет о качестве продукта, об особенном искусстве отдельного работника, и предполагается, что мастер в качестве такового достиг мастерства в данной профессии... его положение как мастера основано не только на обладании условиями производства, но и на его личной умелости в выполнении особенной работы") – надо сказать, что эти симпатии к средневековому корпоративизму встречаются в неявном виде у многих левых, при том, что ортодоксальный марксизм в рамках формационной теории рассматривает капитализм как более прогрессивную формацию, в сравнении с феодализмом. 

Однако, в последние десятилетия, как мы с вами хорошо знаем, происходят и обратные подвижки – как в традиционно консервативных западных обществах, кои под влиянием левой повестки подверглись воздействию подлинно социалистических идей в семейно-нравственной сфере, так и в отсталых странах с социалистическими режимами. Так, на Кубе длительное время после революции сохранялось крайне негативное отношение к сексуальным меньшинствам (в 1960-х гомосексуалистов ловили прямо на улицах и отправляли в трудовые лагеря), однако в 2022 году при поддержке коммунистического правительства был проведён референдум, на котором 67% кубинцев одобрили новый Семейный кодекс, легализующий однополые браки и усыновление детей однополыми парами. Это показывает, что, в зависимости от ситуации, социалисты все же остаются верными своим изначальным целям разрушить "буржуазную" семью и обязательно сделают это, как только представится возможность. В кубинском кейсе примечательно то, что изменения в законодательстве произошли спустя десятилетия после аналогичных изменений в капиталистических странах (где они были введены правительствами левой ориентации, правда не под соусом борьбы против традиционной семьи, а в рамках идеи гражданского правового равенства), и инициировала его власть сверху – то есть даже "прогрессивные" реформы социалистов осуществляются патерналистски, через государство, а не "снизу". 

Вынужденное или эволюционно обусловленное сочетание консервативной политики с социализмом – одно из самых любопытных внутренних противоречий левого движения. С одной стороны, социалисты стремятся "эмансипировать" человека, разрушить естественные иерархии, освободить его от всех ограничений, как социально-экономических, так и природных. С другой – борьба с капитализмом, патриархатом, колониализмом и т.д. заводит социалистов в такие дебри, что они вынуждены искать опору в том, что так мечтали разрушить до основания, ибо "внезапно" понимают (под давлением реальности), что традиционные человеческие институты дают людям точку опоры, ощущение устойчивости и смысла жизни. Этот конфликт отражает сложность задач, стоящих перед левачками: нужно не только изменить социально-экономическое бытие, но и учесть человеческие потребности в идентичности, культуре, преемственности поколений. Поэтому наиболее разумные современные левые теоретики начали искать баланс между прогрессом и естественными институтами, чтобы их идеи укоренились в массах и не провалились в очередной раз в результате бесчеловечных опытов социальной инженерии.