Таким образом, в марксистском понимании капитализм, с одной стороны, враг, которого нужно победить, но с другой – создатель материальной базы для нового общества. С одной стороны, капитализм – зло, порождающее бедность и отчуждение; с другой – его достижения в науке, технике, индустрии – благо, без которого невозможен социальный прогресс. Это, как мне кажется, заложило определенное внутреннее напряжение в левом дискурсе на долгие годы вперед, предопределив расколы, которые произошли с социалистами довольно скоро, уже в конце XIX века – на тех, кто посчитал возможным эволюционный путь построения нового общества и тех, кто счёл единственно верным путь революции. Первые со временем практически лишились социалистического содержания, а то и вовсе ушли "вправо", вторые же провели ряд ревизий Маркса, что позволило им выжить.

***

История левых движений полна примеров, когда им приходилось переосмыслять своё отношение к капитализму. Уже в первые годы после Октябрьского переворота Владимир Ленин столкнулся с дилеммой: экономика России лежала в руинах из-за гражданской войны и "военного коммунизма", и для её оживления требовалось вернуть хоть какие-то рыночные механизмы. Так родилась Новая экономическая политика (НЭП) – откат от прежнего коммунистического безумия (который Маркс, к слову, едва ли одобрил бы) к ограниченному капитализму под чутким партийным контролем. Ленин прямо признавал, что при НЭП вводятся элементы частного предпринимательства, подчёркивая при этом, что ключевые позиции сохраняет государство. Он называл эту меру временной и вынужденной – "шагом назад, чтобы потом сделать два шага вперёд". Тем не менее сам факт, что большевики допустили частников в розничную торговлю, мелкое производство и, особенно, в сельское хозяйство, говорит о понимании реальности: без использования капиталистических стимулов страна не выберется из разрухи. НЭП действительно дал быстрый положительный эффект – к середине 1920-х снабжение улучшилось, промышленность ожила​ (оставаясь практически полностью под контролем государства). Однако счастье длилось недолго: после смерти Ленина и Дзержинского (два самых влиятельных рупора НЭПа) Сталин свернул рыночные элементы в пользу форсированной индустриализации, опасаясь, что рыночные отношения и "буржуазия" подорвут основы социализма.  

В дальнейшем многие социалистические страны прошли через этот путь: неудача в построении социализма грубейшими методами вынуждала власти возвращаться к рыночным механизмам. И, в отличие от России, они, как правило, эти механизмы уже отменяли. Так, в Китае после смерти Мао Цзэдуна руководство страны, с оглядкой на сумасшествие прошлых лет (охота за воробьями, голод, коллективизация, культурная революция и т.д.) сделало вывод, что догматическая коммунистическая "экономика" зашла в тупик, и в конце 1970-х — начале 1980-х начало масштабные реформы по либерализации экономики. Под лозунгом "социализм с китайской спецификой" Дэн Сяопин открыл Китай для иностранных инвестиций, стимулировал  развитие частного сектора (особенно в сельской местности) и сохранял при этом государственное присутствие в крупной промышленности – фактически комбинировал элементы прежней плановой экономики с капиталистической​. Его знаменитое изречение про чёрную и белую кошку метко отразило новую философию на основе прагматизма: эффективные методы хозяйствования ценнее идеологической чистоты. Китай не просто скопировал советский опыт НЭПа – он пошел намного дальше, легализовав капитализм в значительной части экономики не как временную вынужденную меру, а как гармоничный элемент китайского социализма, сохранив, разумеется, авторитарный политический контроль компартии над обществом. Результат мы наблюдаем сегодня – колоссальный экономический рост Китая превратил аграрную нищую страну во вторую экономику мира. Это поставило любопытный вопрос перед левыми теоретиками: можно ли считать современный Китай социалистическим, или это особая форма госкапитализма? Китайские идеологи на это отвечают хитроумно, мол, страна ещё находится на "начальной стадии социализма", требующей развития производительных сил всеми доступными средствами, и что рынок используется во благо социалистических целей​. В действительности же совершенно ясно, что по многим параметрам – от колоссального неравенства до культуры потребления – Китай ныне является своеобразной пародией на безумный капитализм с его безмерной эксплуатацией рабочих, сошедшей со страниц "Капитала" Маркса, разве что роль государства в экономике выше. И такой капитализм мог получится только у марксистов, ибо именно к такому его образу они и привыкли.

В демократических странах отношение социалистов к капитализму тоже претерпело изменения, но намного раньше, чем в России и Китае. Если в XIX-нач. ХХ века социалистические движения Европы ставили целью свержение капитализма через революцию, то после "бернштейнианской революции" на Западе, почти повсеместно, утвердилась концепция социал-демократии и "демократического социализма", предполагающей не уничтожение рыночной экономики, а её эволюционное преобразование посредством парламентской системы. Бернштейн, к слову, совершенно верно подметил, что капитализм будет развиваться в направлении все большего перераспределения благ между рабочими, а не двигаться к концентрации благосостояния в руках капиталистов. Тем самым, Бернштейн отверг прогнозы Маркса – и оказался прав. Обещанного обнищания пролетариата не произошло. Напротив, возникли такие модели, как "социально ориентированный бизнес", "государство всеобщего благосостояния", "шведская" или "скандинавская" модель с её сочетанием частной собственности и свободного рынка с мощным государственным сектором и перераспределением, и т.д.

Разумеется, такой отход от "научного социализма" означал, в перспективе, что эти политические движения рано или поздно вообще перестанут быть социалистическими в своей сути. Так, старейшая социалистическая партия Германии СДПГ в 1959 году приняла новую программу – Godesberger Programm – провозглашавшая смену ориентации партии с "социалистической" на "народную". За несколько десятилетий до этого события примерно такой же курс взяла Лейбористская партия Великобритании. В целом, подавляющее большинство европейских левых партий взяли именно такое направление как свою идеологическую основу. На практике европейский "социализм" выглядит так: предприятия и банки остаются в руках капиталистов, но значительная часть прибыли у них изымается через налоги и идёт на обеспечение всеобщего благосостояния – бесплатную медицину, образование, пособия, пенсии. Профсоюзы договариваются с бизнесом о достойной зарплате в рамках общенациональных соглашений (модель коллективных договоров). Государство регулирует рыночные отношения. Кроме того, современные демократические социалисты отстаивают "зелёную" повестку. Многие левые, опираясь на опыт ХХ века, убедились в том, что капитализм "можно приручить". Социал-демократы фактически отказались от идеи полного демонтажа рыночной системы, сосредоточившись на её "корректировке" в интересах большинства. Тем самым разрешилось идеологическое противоречие – капитализм перестали видеть как абсолютное зло, скорее как нейтральный механизм, который можно использовать даже для продвижения "справедливости" и "равенства". Но разрешилось оно только для тех, кто оказался достаточно гибок для ревизии наследия Маркса и Энгельса. Радикальные социалисты, вроде Мадуро, по-прежнему считают своей главной целью борьбу с капитализмом (и "неоколониализмом"). 

Оставшиеся верными основополагающим идеям социализма считают компромисс с буржуазным парламентаризмом и рыночной экономикой изменой идеалам. Радикалы указывают, что даже самый "ручной" капитализм сохраняет свою фундаментальную черту – эксплуатацию наёмного труда ради прибыли (и приводят примеры, вроде положения дел с правами рабочих в корпорации Amazon или эксплуатацию чернокожих африканских детей на плантациях компаниями, производящими шоколад). Они напоминают, что благополучие благополучием, но крупный частный бизнес даже в Швеции или Дании не передан в руки трудовых коллективов, а по-прежнему принадлежит узкому классу буржуазии. Поэтому внутри левого лагеря до сих пор звучат споры: одни видят в социальном государстве конечную цель, другие – только половинчатое решение, которое лишь откладывает окончательное решение вопроса на будущее. Такие левые, как Гай Стендинг, отмечают, что глобализация породила "новый опасный класс" – прекариат, – лишенный каких-либо социальных гарантий и уверенности в завтрашнем дне. Поэтому Стендинг призывает к введению всеобщего базового дохода, дабы избежать в будущем социальной катастрофы. 

В итоге отношение левых к капитализму остаётся сложным и противоречивым. С одной стороны, в теории Маркса капитализм – необходимая для прогресса формация, которая должна уступить место будущему (социализму). С другой – в практике XX–XXI веков левые неоднократно пользовались капиталистическими инструментами и допускали, что элементы рынка могут существовать долго (как в Китае – десятки лет, формируя целую гибридную систему). Более того, риторика левых партий сейчас варьируется: от откровенно антикапиталистической (у радикалов вроде латиноамериканских боливарианцев или западных ультралевых) до вполне благожелательной к бизнесу (у умеренных социал-демократов, "зеленых" и т.д.). Многие европейские политики левой ориентации сегодня прямо говорят, что не против частного сектора – им важнее бороться с "перегибами" капитализма, корпорациями-гигантами, офшорами, но они готовы сотрудничать с малым и средним бизнесом, предпринимателями, создающими рабочие места.  Фактически происходит синтез, имплицитно заложенный ещё Марксом: признаются позитивные стороны капитализма – инновации, эффективность, разнообразие товаров, при одновременном стремлении устранить негативные его последствия (с точки зрения левых), такие как неравенство, монополии, социальная незащищённость и т.д.

Интересно, что подобное смягчение некогда радикальной, революционной идеологии может дезориентировать молодых пассионариев, требующих решительных действий против порядков этого мира. Молодые поколения активистов задаются вопросом: а за что, собственно, борются современные левые – за усовершенствование капитализма или его отмену? Отсутствие чёткого ответа порождает внутренний конфликт и заставляет радикалов относить формально левые респектабельные партии, присутствующие в парламентах, к "капиталистическим" и "буржуазным". Ибо умеренные избиратели видят в левом движении реформаторов, но радикальные – революционеров. Глобально, можно разделить социалистические движения на Западе на две части: 1) респектабельные партии, уходящие корнями в "бернштейнианство" и не выступающие против капитализма; 2) радикальные социалистические движения, не-мейнстримные в политике, занимающие наиболее крайние позиции по общественно значимым вопросам, для которых антикапиталистическая риторика по-прежнему имеет значение. Стоит заметить, что у последних появился серьезный конкурент в лице современных "крайне правых" политических учений, так же содержащих в себе критику капитализма, либерализма, глобализации и всеобщей демократии, так что молодые пассионарии теперь могут дрейфовать в совершенно противоположную сторону. 

Итак, историческое отношение социалистов к капитализму противоречиво и было вынуждено эволюционировать под давлением реальности, и пусть некоторые левые, теоретически, по-прежнему считают его злом, но на практике все социалисты вынуждены с ним сосуществовать и даже перенимать его логику.

Как верно подметил английский философ Марк Фишер, создатель концепции "капиталистического реализма", в современных условиях "легче вообразить конец света, чем конец капитализма"​ – иными словами, даже противники капиталистической системы испытывают трудности с представлением реальной альтернативы ей. Покончивший жизнь самоубийством, Фишер обреченно писал, что "роль капиталистической идеологии состоит не в том, чтобы открыто доказывать что-то, как это делает пропаганда, а в том, чтобы скрыть тот факт, что операции капитала не зависят от каких-либо субъективно предполагаемых убеждений. Невозможно представить себе фашизм или сталинизм без пропаганды, но капитализм может развиваться прекрасно, а в некоторых отношениях даже лучше, и никто его не обосновывает". 

Эти признания – вызов для тех неугомонных левых, которые всё ещё верят в возможность борьбы с ветряными мельницами. И надо сказать, что уже невооруженным глазом заметно, как критика абстрактного капитализма превращается просто в ритуал, за которым не стоит ни проекта будущего, ни искренней веры в него. В конечном счёте, жизнеспособность социализма во многом зависит от того, сможет ли он предложить убедительную программу перехода от капитализма к чему-то лучшему, не отрицая при этом объективных достижений и уроков нескольких веков капиталистического развития и собственных неудач, многажды совершенных в ХХ веке и дорого обошедшихся человечеству. Кроме того, левым придется учитывать наличие конкурентных, и вполне жизнеспособных, идеологий, критикующих современный мировой порядок "справа".