Редакция «Советского Реванша» перевела и адаптировала статью французской коммунистической организации Révolution Permanente, переопубликованную к 155-летию основания Парижской коммуне. 

Оригинал: https://www.revolutionpermanente.fr/Une-democratie-d-un-autre-type-Les-usages-de-la-Commune-de-Paris

150 лет спустя Парижская коммуна остается неизбежным ориентиром для размышлений о путях подлинной демократии. Но множество ее интерпретаций показывает, что ее наследие продолжает быть предметом споров, в том числе и в среде крайне левых. В этой статье Матиас Майельо предлагает вернуться к основным урокам, которые можно из нее извлечь.

Мы перепубликуем эту статью, первоначально вышедшую в 2021 году, по случаю 155-й годовщины Парижской коммуны.

18 марта 2021 года была годовщина Коммуны — 150 лет с тех пор, как рабочие Парижа пошли на штурм небес. Коммуна была первым рабочим правительством в истории, возникшим в самом сердце Европы и вселившим настоящий ужас в сердца всех капиталистов и правителей мира. Уже в «Рождении трагедии» (1872) Ницше предупреждал о Коммуне как о предвестнице «грядущих бурь» и вопрошал: «Кто поручится нам, что современная демократия, еще более современный анархизм, а в особенности эта тяга к «Commune», к примитивнейшей форме общественного устройства, общая теперь всем социалистам Европы, не означает по преимуществу чудовищного наваждения — что раса господ и завоевателей, раса арийцев, не гибнет физиологически?». Так он выражал панику перед тем, что рабы способны обрести «мораль господ».

Перед лицом этого благоговейного страха правящих классов многие марксисты впоследствии пытались сделать опыт Коммуны приемлемым для благомыслящего общественного мнения. Как говорил Ленин, Коммуну «на словах» чтят «все, желающие прослыть социалистами», но которые «забывают конкретный опыт Парижской коммуны и [повторяют] старые буржуазные побрякушки насчет"демократии вообще"». С тех пор таких попыток стало еще больше. Но чем же была Коммуна?

Маркс был первым, кто в полной мере осознал всемирно-историческое значение Парижской коммуны. Для него «это был, по сути дела, правительство рабочего класса, результат борьбы класса производителей против класса присваивателей, та наконец найденная политическая форма, которая позволяла осуществить экономическое освобождение труда». Она была настолько важна, что Маркс и Энгельс сочли нужным, как известно, «исправить» Манифест Коммунистической партии.

В 1872 году они заявили, что в свете «практического опыта» Коммуны, «которая впервые дала пролетариату политическую власть на протяжении двух месяцев, эта программа [Манифеста] местами устарела. Особенно Коммуна доказала, что "рабочий класс не может просто овладеть готовой государственной машиной и пустить ее в ход для своих собственных целей"». Это положение было развито Лениным в «Государстве и революции», написанном во время Российской революции 1917 года. Коммуна была великим источником вдохновения для большевиков.

В то же время сформировалось и противоположное течение, стремящееся противопоставить Коммуну 1871 года Советской республике. Его главным представителем является Карл Каутский, для которого власть Советов была антитезой избранным всеобщим голосованием муниципальным советам Коммуны. Его целью было преуменьшить значение классового разрыва, установить институциональную преемственность с парламентскими механизмами буржуазной демократии и, в лучшем случае, отвести органам самоорганизации, таким как советы, подчиненное место для обсуждения с корпоративистской точки зрения «рабочих дел». Иными словами, провозгласить некую «чистую демократию», рассматриваемую вне ее классового содержания, которую следовало проводить «до конца». Он был не последним, кто выдвигал тезисы такого рода.

Подобные интерпретации встречаются, например, у Никоса Пуланзаса. Поддерживая перспективу так называемого «демократического социализма», в своей критике Российской революции и большевизма он задается вопросом: «Не была ли именно эта ситуация, именно эта линия (радикальная замена представительной демократии исключительно прямой демократией на местах) главным фактором того, что произошло в Советском Союзе, еще при жизни Ленина, и что породило того централизаторского и этатистского Ленина, чьи последствия нам известны?». Схожим образом, и ближе к нам по времени, Антуан Артус будет упрекать Ленина в том, что в своем прочтении Маркса он не учел специфику системы представительства Коммуны, и утверждать, что для коммунистической стратегии политическое представительство должно осуществляться через собрание, избранное «всеобщим голосованием», в то время как «советы» могли бы быть «"второй социальной палатой", представляющей профсоюзы, ассоциации и т.д., которые защищают экономические и социальные интересы наемных работников и народных слоев».

В наши дни, в рамках любопытной дискуссии о «возвращении к Каутскому», инициированной журналом Jacobin и частью Democratic Socialists of America (DSA) в США, вновь предпринимаются попытки примирить взгляды Каутского и его политических противников, таких как Ленин, на опыт Парижской коммуны. Ларс Ли утверждает: «Политические позиции этих двух людей во многом совпадают гораздо больше, чем можно было бы ожидать, читая только "Государство и революцию". Конечно, различия все еще очень значительны». И добавляет: «...возможно, нам следует сосредоточиться на общей политической программе марксистских левых в первые годы прошлого века: республика с радикально демократическими институтами того же типа, что и в Коммуне»

.

Однако эта «наконец найденная» форма, о которой Маркс говорит применительно к Коммуне, выходит далеко за рамки подобных прочтений. Коммуна сумела развернуть новый демократический принцип, который невозможно свести к различным либеральным и республиканским концепциям демократии, даже к самым радикальным их версиям. В чем же заключалось ее великое историческое новшество и какие стратегические уроки на самом деле дала Парижская коммуна? Рассмотрим это.

Прежде всего, следует напомнить, что Коммуна не была парламентским органом, и на то есть несколько причин. Как подчеркивал Маркс, это был «работающий корпус, и исполнительный и законодательный одновременно». То есть Коммуна сама же исполняет те меры, которые она демократически принимает. На практике она отвергает идею «сдержек и противовесов», с помощью которых капиталистическая демократия пытается выстроить последовательные «заградительные барьеры» на пути народной инициативы. Если Монтескьё видел в разделении властей условие (буржуазной) свободы, то демократическая гарантия Коммуны заключалась в том, что все муниципальные советники несут прямую ответственность перед своими избирателями и могут быть в любой момент отозваны ими. То же самое касалось и судебных чиновников, которые «были лишены той ложной независимости, которая служила лишь для прикрытия их низкопоклонства перед сменявшими друг друга правительствами» и стали выборными, ответственными и сменяемыми.

Маркс видел в организации через советников, избираемых и отзываемых по округам, на которые был разделен Париж, «краткий набросок национальной организации», который из-за недолгого существования Коммуны не смог развиться в общенациональном масштабе. Он говорил, что «Коммуна должна была стать политической формой даже самой маленькой деревни [...]. Сельские общины каждого департамента должны были управлять своими общими делами через собрание делегатов в главном городе департамента, а эти департаментские собрания должны были, в свою очередь, посылать делегатов в национальную делегацию в Париж; делегаты должны были быть в любое время отзываемы и связаны императивным мандатом своих избирателей» [11]. Как отмечал Робин Блэкберн [12], нетрудно заметить в этом настойчивом утверждении Маркса отголосок тезиса Руссо, однако для автора «Капитала» Коммуна была не выражением некой «общей воли», а самим продуктом классовой борьбы, «результатом классовой борьбы производителей против класса присваивателей».

Об этом свидетельствует, с одной стороны, тот факт, что большинство членов Коммуны «были, естественно, рабочими или признанными представителями рабочего класса». Действительно, с прусским вторжением и последовавшими восстаниями буржуазия бежала из Парижа, который стал территорией, где доминировал рабочий класс, ремесленники, лавочники, торговцы — слои городской мелкой буржуазии. Исходя из этого, Коммуна упраздняет привилегии чиновников и устанавливает, что все ее члены получают рабочую зарплату. Этими и многими другими мерами, такими как отделение церкви от государства, экспроприация церковного имущества, бесплатное и светское образование и т.д., Коммуна «создавала для республики основу действительно демократических учреждений». Маркс добавляет: «Но ни "дешевое правительство", ни "истинная республика" не были ее конечной целью; и то и другое явилось само собой как неизбежный спутник Коммуны».

Коммуна была «той наконец найденной политической формой, при помощи которой могло совершиться экономическое освобождение труда». Без этого условия, по мнению Маркса, коммунальная конституция была бы «невозможностью и обманом», поскольку «политическая власть производителя не может существовать рядом с увековечением его социального рабства». Так, за свою короткую историю Коммуна экспроприировала и передала под контроль рабочих те фабрики и мастерские, которые были закрыты, или которые их хозяева покинули, или просто те, где капиталисты остановили производство в знак сопротивления; и сделала это без выплаты какой-либо компенсации. Она отменила ночную работу пекарей, «штрафы», которые буржуа налагали на рабочих в качестве произвольного наказания для снижения зарплаты, и т.д. Коммуна также аннулировала квартплату, отсрочила выплату долгов на три года и отменила проценты по ним, что облегчило экономическое положение мелкой буржуазии.

Большинство интерпретаций, противопоставляющих Парижскую коммуну советам Октябрьской революции 1917 года, видят в первой лишь ту «истинную республику», которая демократизировала «до конца» парламентские учреждения, но упускают из виду ее исторически новаторскую природу. Коммуна провозгласила принцип, противоположный принципу буржуазной демократии. Последняя, посредством регулярно используемого всеобщего голосования, провозглашает себя выражением «народной воли», в то же время стремясь поддерживать атомизацию населения в целом — и рабочего класса в особенности — и отделить массы от управления государством с помощью различных механизмов (чисто формальное признание политических свобод, разделение законодательной и исполнительной властей, невозможность отзыва мандатов, невыборность судебной власти, привилегии для высших чиновников и т.д.). Эта форма позволяет правительству меньшинства, буржуазии, консолидировать — с большим или меньшим успехом — свою гегемонию.

Коммуна исходит из обратного принципа: максимально усилить вовлечение масс в действительное управление государством. Как говорил Маркс: «Вместо того чтобы раз в три или шесть лет решать, какой член господствующего класса должен представлять и подавлять народ в парламенте, всеобщее избирательное право должно было служить народу, организованному в коммуны, для того, чтобы подыскивать для своего предприятия рабочих, надсмотрщиков, бухгалтеров, как индивидуальное избирательное право служит для этой цели всякому работодателю». Таким образом, она сформировалась как «работающий корпус» и объединила целый ряд механизмов (материальное обеспечение политических прав, слияние законодательной и исполнительной властей, отзывность депутатов, упразднение привилегий чиновников, выборность и участие народа в судах и т.д.), чтобы трудящееся население управляло в самом широком смысле этого слова: определяло не только политический, но и экономический курс общества, не останавливаясь перед прерогативами капитала.

Разумеется, все эти меры рассматривались крупной буржуазией как признак самого отвратительного деспотизма. Вот почему версальцы не успокоились, пока не прошли по трупам 25 или 30 тысяч убитых коммунаров и коммунарок во время Кровавой недели, положившей конец Парижской коммуне. Однако Коммуна не проявила и десятой доли той беспощадности к капиталистам, которую те проявили по отношению к ней. Это была одна из критик Маркса, который ставил в вину руководству движения отказ «наступать на Версаль», где укрылось буржуазное правительство, чтобы окончательно его разгромить, а также отказ захватить Французский банк. И это один из ключевых стратегических моментов, упускаемых из виду в теориях «чистой демократии».

Коммуна попыталась разрушить до основания буржуазный государственный аппарат — бюрократический, судебный, военный и полицейский, — заменив его самоорганизацией рабочих масс. Так, одной из ее первых мер была отмена постоянной армии и замена ее вооруженным народом. Но этот декрет лишь закреплял фактическое положение: власть в Париже уже находилась в руках вооруженного народа. Здесь необходимы некоторые исторические пояснения. Возникновение Коммуны неразрывно связано с франко-прусской войной. В июле 1870 года император Наполеон III объявляет войну Пруссии. Две недели спустя он капитулирует под Седаном и вынужден отречься от престола. 4 сентября провозглашается Третья республика, но власть остается в руках большинства, состоящего из монархистов и республиканцев во главе с Адольфом Тьером.

Одновременно постепенно создается ситуация двоевластия вокруг батальонов Национальной гвардии, отказывающихся сдавать оружие. Когда Тьер пытается принудить их к этому, народ Парижа, с женщинами в первых рядах, поднимает новое восстание 18 марта 1871 года. Правительство Тьера вынуждено бежать в Версаль, и власть переходит в руки Центрального комитета Национальной гвардии.

Именно в этом контексте, с Парижем, осажденным прусскими войсками, и Тьером в нескольких километрах, готовящим контрнаступление, 26 марта организуются выборы в Парижскую коммуну. 30 марта Центральный комитет Национальной гвардии, до этого осуществлявший управление, слагает полномочия в пользу Коммуны. Та объявляет Национальную гвардию единственной вооруженной силой и призывает всех способных носить оружие граждан вступать в нее. Этот факт содержит в себе фундаментальную стратегическую проблему. Она стала особенно актуальной после русской революции 1917 года, когда Коммуна была уже не просто великим революционным вдохновением или вкладом в марксистскую теорию государства — в отличие от тех внутри Второго Интернационала, кто пытался «актуализировать» ее реформистским путем, — а живым свидетельством стратегических вопросов жизни и смерти для революции, которые такие лидеры, как Ленин или Троцкий, могли теперь читать в свете собственного опыта. Эта дискуссия также выдвигается на первый план теми, кто, как Каутский, пытался интерпретировать Коммуну, чтобы выступить против большевиков и власти Советов.

Одним из центральных тезисов Каутского был следующий:

«После образования Коммуны, — говорит он, — Центральный комитет [Национальной гвардии] 28 марта передал ей власть. Да, он даже, казалось, полностью распустился. Но Коммуна не настаивала на этом, и поэтому он продолжал функционировать при Коммуне в рамках ее военного аппарата. [...] Центральный комитет никогда не пытался посягать на принцип, согласно которому избранные всеобщим голосованием должны обладать верховной властью. Он никогда не утверждал, что вся власть должна покоиться на советах рабочих и солдат, то есть, в данном случае, на центральном комитете рабочих батальонов. В этом отношении Парижская коммуна была прямой противоположностью Российской Советской Республики. И тем не менее, Фридрих Энгельс писал 18 марта 1891 года, по случаю двадцатой годовщины Парижской коммуны: "Ну, господа, хотите ли вы знать, как выглядит эта диктатура? Посмотрите на Парижскую коммуну. Это была диктатура пролетариата". Видно, что Маркс и Энгельс отнюдь не понимают эту диктатуру как упразднение всеобщего равного избирательного права или демократии вообще».

Этот тип рассуждений основан на ряде софизмов, которые во многих отношениях стали образцом для подражания. Во-первых, демократический характер Коммуны не сводился к жалкой концепции формальной или «процедурной» демократии, и даже так называемой «субстанциальной демократии». Он заключался именно в том, чтобы составить «ту наконец найденную политическую форму» для освобождения трудящегося населения.

С точки зрения формальной демократии, «нелегальность» Коммуны была почти абсолютной, даже, можно сказать, более сильной, чем у русских советов до Октября 1917 года. Тот факт, что она была избрана всеобщим голосованием, действительно не отменял гораздо более важного обстоятельства: Коммуна возникла в результате восстания против правительства Адольфа Тьера. Незадолго до этого, 8 февраля 1871 года, выборы в Национальное собрание, проведенные на основе всеобщего голосования, принесли, благодаря голосам крестьян, подавляющее большинство монархическим секторам (орлеанистам и легитимистам). Между тем первые меры, принятые Коммуной, были направлены на отмену воинской повинности и постоянной национальной армии. С точки зрения формальной демократии, это была диктатура рабочего Парижа над крестьянской нацией.

Исходя из этой ситуации, Коммуна стремилась заключить союз с крестьянами. Как отмечал Маркс, «Коммуна была совершенно права, говоря крестьянам: "Наша победа — ваша единственная надежда"». Существовал целый ряд жизненно важных проблем, «которые только Коммуна была способна и в то же время вынуждена решить в пользу крестьянина: ипотечная задолженность, тяготевшая как кошмар над его парцеллой, сельский пролетариат, с каждым днем возраставший на этой парцелле, и экспроприация крестьянина с парцеллы, совершавшаяся все более и более ускоренным темпом в силу развития самого современного земледелия и конкуренции капиталистического земледелия». Маркс считал, что парижский пролетариат мог привлечь на свою сторону крестьянство, что «три месяца свободного общения между революционным Парижем и провинцией привели бы к всеобщему восстанию крестьян». Отсюда и поспешность Тьера «установить полицейский кордон вокруг Парижа, как бы для предупреждения заразы сибирской язвы».

Коммуне нужно было больше времени, которого она не получила. Ключевой стратегический вопрос: почему? Иными словами, как Коммуна распорядилась своим временем и что она могла бы сделать, чтобы его продлить? Основываясь на своем опыте главного руководителя Октябрьского восстания, а затем и Красной армии в годы Гражданской войны, Троцкий предложил свой ответ. Для него Центральный комитет Национальной гвардии был де-факто, поскольку он был избран непосредственно революционными массами, «Советом депутатов вооруженных рабочих и мелкой буржуазии».

Но 18 марта, после первых успехов, этот Совет оказался поражен нерешительностью. После того как он не смог арестовать правительство и тем самым позволил ему бежать в Версаль, ему нужно было безотлагательно готовить штурм штаб-квартиры контрреволюции (рекомендация, которую разделял и Маркс), посылать отряды навстречу деморализованным войскам армии Тьера, стремясь расколоть их, направлять эмиссаров в их полки и т.д. Но вместо этого, указывает Троцкий, «Центральный комитет задумал "законные" выборы в Коммуну. Он вступил в переговоры с парижскими мэрами, чтобы прикрыться справа "законностью"». Троцкий добавляет: «Если бы одновременно готовилось насильственное нападение на Версаль, переговоры с мэрами были бы вполне оправданным и целесообразным военным маневром. Но на самом деле эти переговоры велись только для того, чтобы каким-нибудь чудом избежать борьбы».

Таким образом, Троцкий делает вывод, противоположный выводу Каутского. Парижский пролетариат должен был осознать, что он находится в осажденном городе (войсками Бисмарка) и ему угрожает контрреволюция, переорганизующаяся в нескольких километрах. Чтобы выиграть время, необходимое для борьбы за гегемонию над крестьянскими массами, ему нужно было укрепить свою власть. Но ему не хватало боевой партии, которая готовилась бы к революции и имела бы смелость перейти в наступление.

«Прославляя демократию Коммуны и обвиняя ее в то же время в недостатке смелости по отношению к Версалю, — пишет Троцкий, — Каутский не понимает, что коммунальные выборы, происходившие при двусмысленном участии "законных" мэров и депутатов, отражали надежду на мирное соглашение с Версалем. В этом вся суть вопроса. Руководители хотели соглашения, а не борьбы. Массы еще не изжили своих иллюзий. Подставные революционные власти еще не успели обнаружить свою истинную природу. И все это называлось "демократией"».

В том же смысле «легалистские» стратегии, подобные той, что отстаивал Каутский, сначала привели германскую социал-демократию к подчинению имперскому правительству в Первой мировой войне, затем к разгрому и срыву германской революции 1918-19 годов, а в среднесрочной перспективе подготовили почву для прихода Гитлера к власти — в том числе и через выборы на основе «всеобщего избирательного права».

После Коммуны и особенно начиная с XX века, социально-политические структуры Европы и ее центральных стран усложнились. В ответ на появление рабочего движения возникли новые формы бонапартизма — включая его наиболее агрессивную разновидность, фашизм, — и более изощренные формы буржуазной демократии с «расширением» государства — и в этих рамках огосударствление и бюрократизация организаций массового движения — позволяющие заполнить пространства, которые традиционная либеральная демократия оставила незанятыми, а также «организовывать» согласие вместо того, чтобы просто его «ожидать». Как отмечал Перри Андерсон, «сама общая форма представительного государства, буржуазная демократия, является главным идеологическим замком западного капитализма». Это станет ключевыми вопросами на «западной» сцене, сильно отличавшейся от той, с которой столкнулись революционеры в России.

Так, политическая подготовка, которой не хватало Коммуне, включает в себя, помимо прочих вопросов, борьбу с этими легалистскими иллюзиями относительно механизмов буржуазной демократии. С этой точки зрения Троцкий новаторски переосмыслил радикально-демократическую программу Коммуны в рамках переходной программы борьбы за власть рабочих. Наиболее выразительно это было сформулировано в 1934 году в «Программе действия Лиги коммунистов», обращенной к той самой Третьей республике, которая создалась на крови коммунаров. С рабочими, которые собирались защищать буржуазную демократию от нападок правых фашистских и бонапартистских сил, он вел следующий диалог:

«Итак, мы — решительные сторонники рабоче-крестьянского государства, которое устраняет от власти эксплуататоров, угнетателей, магнатов современного феодализма (...) Завоевать большинство наших братьев по классу для этой программы — наша высшая цель. Однако, пока большинство рабочего класса стоит на почве буржуазной демократии, мы готовы защищать ее всеми силами против насильственных нападений бонапартистской и фашистской буржуазии. Но мы требуем от наших братьев по классу, которые называют себя сторонниками "демократического" социализма, чтобы они были верны сами себе, чтобы они вдохновлялись идеями и методами не Третьей республики, а Конвента [1793 года]».

Таким образом, начиная с констатации различия целей между коммунистами и рабочими-социал-демократами, он выдвигает переходную программу, которая включает защиту буржуазной демократии от нападок буржуазии, с целью формирования единого фронта между этими двумя секторами рабочего движения. Сразу же после этого, чтобы продвинуть этот фронт, он противопоставляет революционные методы парламентским, а затем присваивает программу Парижской коммуны:

«Долой Сенат, палату, избираемую по цензовому принципу и сводящую на нет полномочия всеобщего голосования! Долой президентство республики, служащее скрытым центром сосредоточения всех сил милитаризма и реакции! Единое собрание должно сосредоточить в себе законодательную и исполнительную власть. Его члены будут избираться на два года всеобщим голосованием с восемнадцати лет, без различия пола и национальности. Депутаты будут избираться на основе местных собраний, постоянно отзываться своими избирателями и получать во время своего мандата заработную плату квалифицированного рабочего».

Троцкий подтверждает этот тезис, подчеркивая, что «более широкая демократия облегчила бы борьбу за власть рабочих».

Но какое это имеет отношение к его решительной защите советов в полемике с Каутским? Рассуждение было следующим: борьба за создание советских органов имеет фундаментальное значение для революции как органов восстания и как строительных лесов рабочей демократии в период диктатуры пролетариата. Но советы — это органы для единого массового фронта, а каково было условие для создания единого фронта? Единство действий с большинством рабочих, которые, в свою очередь, доверяли буржуазной демократии и хотели защищать ее от наступления фашизма. Что предложил им Троцкий? Защищать буржуазную демократию от нападок самой буржуазии, но не парламентскими методами, а методами классовой борьбы, не под знаменами декадентского режима Третьей республики, а под знаменами радикальной демократии. Эта связка позволяла установить переходный мост между реформистским сознанием рабочих масс и подготовкой условий для революционного наступления (восстания). Не только потому, что она делала возможным продвижение единого фронта рабочих против буржуазии, но и потому, что это совместное действие в классовой борьбе способствовало завоеванию революционерами большинства в перспективе борьбы за власть трудящегося народа.

Посредством этой ориентации Троцкий предлагает альтернативу каутскианской идее «пассивной защиты» в стремлении к «чистой демократии», которой никогда не существовало в истории. Если в 1871 году легалистские иллюзии привели к нерешительности Коммуны, в то время как контрреволюция ответила массовой резней, ставшей боевым крещением «демократической» Третьей французской республики, то в 1930-х годах легалистская стратегия классового сотрудничества Народного фронта (между коммунистической, социалистической и радикальной партиями) привела Третью республику к концу, столь же отвратительному, как и ее начало. После Мюнхенских соглашений (1938) правительства Эдуара Даладье с Гитлером, в 1940 году нацисты вторгаются во Францию. Французская буржуазия быстро капитулирует и устанавливает на неоккупированных территориях коллаборационистский нацистский режим Виши во главе с маршалом Петеном. Более чем через полвека Даладье довел до конца дело Тьера, а Гитлер — дело Бисмарка. Так умирает Третья республика.

Спустя 150 лет после Парижской коммуны, и несмотря на ее распространение в различных формах, буржуазная демократия с ее жалкой концепцией демократии так и не смогла ответить на вопросы, поставленные Коммуной. Как подчеркивал Антонио Грамши:

«...мы могли бы написать серию статей под названием "В поисках демократии" и доказать, что демократии никогда не существовало. И действительно, если демократия означает [...] правление народных масс, выражаемое парламентом, избранным всеобщим голосованием, то в какой стране когда-либо было правительство, отвечающее этому критерию? Даже в Англии, колыбели парламентского режима и демократии, парламент соседствует с Палатой лордов и монархией. Полномочия демократии, по сути, ничтожны и недействительны. [...] И есть ли демократия во Франции? Рядом с парламентом существует Сенат, который избирается не всеобщим голосованием, а двумя ступенями выборщиков, которые сами лишь частично являются выражением всеобщего голосования, и существует также институт президента республики».

Грамши иронически заключает, что эти институты существуют именно «для сдерживания возможных эксцессов парламента, избранного всеобщим голосованием».

Нетрудно умножить число подобных примеров, доходящих до наших дней. Недалеко ходя, главная капиталистическая демократия мира, Соединенные Штаты, дает все более наглядный пример механизмов, о которых говорил Грамши. Во главе представительной системы стоит бонапартистский президентский институт, который даже не избирается прямым голосованием, а выбирается «коллегией выборщиков». Почти неодолимая двухпартийная система, устанавливающая бесчисленные ограничения, делающие любую новую общенациональную партию практически юридически невозможной. Федерализм, позволяющий ограничивать избирательные права на уровне штатов и организовывать выборы по своему усмотрению (произвольное распределение избирательных участков, «подавление» избирателей, произвольная нарезка округов). Более 21 миллиона граждан, не имеющих необходимых для голосования документов. Олигархический Сенат и многоступенчатая судебная власть, действующая как «контрмажоритарная» сила, составляющие систему «сдержек и противовесов» в рамках бесчисленных механизмов, направленных на обеспечение разделения между «правительством» и народными массами.

Однако после поражения подъема классовой борьбы в 1970-е годы, и тем более после краха бюрократических рабочих государств и разговоров о «конце истории», идея буржуазной демократии как единственно возможной демократии утвердилась. В Латинской Америке эта аксиома была особенно распространена после окончания диктатур, прокатившихся по региону. Эта концепция «чистой» демократии без классового содержания до сих пор пропитывает течения так называемого «демократического социализма» или сторонников «демократии до конца». Но как показало развитие неолиберализма, «чистой» демократии не существует; ее различные формы неотделимы от класса, господство которого они выражают. Сегодня сужение основ буржуазной гегемонии ведет к размножению элементов органического кризиса в самых разных формах. Авторитарные и бонапартистские тенденции множатся, но также множатся и феномены классовой борьбы, которые, хотя и остаются в целом в форме восстаний, участились с 2018 года и во время восстания «желтых жилетов».

В этих рамках актуальность и оригинальность Коммуны заключаются именно в том, что она развернула новый демократический принцип, который разовьется десятилетия спустя в русских советах — сначала в 1905 году, а затем в 1917 году в гораздо более широком масштабе, взявших власть через большевиков; тех самых советах, от которых сталинизму пришлось избавиться, чтобы установить диктатуру бюрократии. Эта «тяга к Коммуне», которой страшился Ницше, не достигая рабочего правительства, появлялась с большей или меньшей степенью развития в большинстве революционных процессов под разными именами: от немецких Räte до иранских шура, через чилийские кордоны; ее элементы можно узнать даже в межзаводских координациях 1975 года в Аргентине. Она также сталкивалась с новыми и старыми врагами: подавлялась бюрократиями массового движения, или уничтожалась контрреволюцией, или их комбинацией. Отсюда важность — перед лицом новых проявлений классовой борьбы — проложить пути для становления рабочего класса как субъекта, взорвать бюрократические структуры, тяготеющие над движением рабочих и масс, и развернуть необходимую силу для построения революционной боевой партии.

Со времен Коммуны до наших дней много воды утекло. Но ее двухмесячное существование и стратегические уроки, которые она оставила, показали мощь творчества трудящихся масс, их способность ковать новые институты власти и перспективу организации общества на новых основах. Полтора века спустя, перефразируя Ленина, дело не в том, чтобы «чтить Коммуну на словах», а в том, чтобы бороться за завершение ее дела.