Лето 6562 от Сотворения мира.

Времена стояли лихие да тяжкие. Старое отступать не желало, новое милости не знало, а меж ними Русь трещала: князья землю делили, братья ножи точили, попы волхвов кляли, волхвы вслед плевали, а нечисть тем временем плодилась так, будто ей кто подати отменил. Русь ещё не решила, кому верить крепче — церковному звону, дедовым богам или бабке у печи, что всякую нечисть по запаху различала.

Над этой самой Русью и летел в тот вечер большой ворон — иссиня-чёрный, матёрый, по одному размеру сразу видно, что далеко не последняя птица в стае.

Летел он мимо рек, лесов, озёр,

Мимо гор, что держали небесный простор,

Мимо чащ, где ночь не редела и днём,

Мимо градов великих с тревожным огнём.

Летел над болотом, где веками ядовитая тина росла,

Над погостом, где крест сторожит тишина,

Над деревней, где дымом дышала изба,

Да над трактом, что вился, как злая судьба.

Где леший шептался в корнях до утра,

Где в омуте пела речная сестра,

Где мёртвый стучался в родные врата,

Где бесу служила людская слепота.

Где банник варил мужика до красноты,

Где кикимора у печи хихикала до хрипоты,

Где упырь у порога просил доброты,

Да зубами скрипел от живой теплоты.

К исходу вечера ворон плавно опустился на потемневший дымник рубленой избы. Сел основательно, когти в тёплое дерево всадив. Нужно было дух перевести, тяжёлые перья просушить после стылого дневного дождя да малость погреться в густом печном дыму. Путь за крыльями лежал неблизкий, через дремучие леса да гиблые топи, а дело, судя по сытному дорожному корму, выходило ох какое важное.

По тугой кожаной трубке, накрепко привязанной сыромятным ремешком к когтистой лапе, всякий бы сразу понял — далеко не пустяк несёт эта птица. Свадьба ли где шумная гуляется, похороны ли с горьким воем справляются, аль преступление какое кровавое свершилось — ворон того не ведал, да и вникать в людские заботы не больно хотел. Его дело простое, птичье. Выдюжить долгий путь сквозь непогоду, сесть на нужное место, хрипло каркнуть кому надо да вовремя сняться с крыши, чтобы шальная дворовая челядь или брехливые псы ненароком за перья не ухватили.

Ворон повёл крепким клювом, неспешно оглядывая опустевшее подворье строгим, цепким и совсем не птичьим глазом. Вроде тихо. Стылая морось разогнала дворовую челядь по углам, оставив снаружи лишь серую хмарь да вязкую вечернюю сырость. Только он голову к груди припустил, силясь урвать хоть кроху покоя — задремал, утомился в долгом пути, видать, — как тут же по когтистым лапам сквозь отсыревшее дерево дымника ударил дрожащий грохот. Тяжёлая дубовая дверь избы внизу с грохотом распахнулась и приложилась о бревенчатую стену так, будто в неё со всего маху сам бес копытом саданул. На двор высыпала детвора. Вышла балду гонять да лешего пугать — такая уж она, детвора русская: и хранителя леса до белого каления доведёт, коли занятия ей вовремя не найти.

И ясное дело, по закону подлости, словно кто беду накликал, высыпавшая из распахнутой избы детвора ворона тотчас приметила. Глаз у деревенской мелюзги вострый, к обыденному скучному быту привыкший, а потому на всякую диковинку вмиг наводится. А тут на самом дымнике эдакая тварь восседает — птица сплошь чернее глубокой ночи, у которой даже клюв да немигающие глаза в единую смоль сливаются. Да и размерами пернатый гость самым матерым соседским петухам ничуть не уступает. Сидит нагло, тяжелым взглядом сверху вниз поглядывает. Такая знатная мишень так и просит хорошего увесистого камня.

Улепётывая от свистящих в воздухе камней куда глаза глядят, ворон сердито взмахнул крыльями. Невольно подумалось, что оно и к лучшему. Не время сейчас бока на чужих крышах греть, дела ждут, работа не терпит, да и прожорливых птенцов кормить надо. Нечего рассиживаться. С тяжелым птичьим вздохом он заложил крутой вираж и устремился ввысь, к спасительным серым облакам, от греха да от дурных рук подальше.

Последнее, что донеслось до его слуха сквозь влажный ветер — повторный раскатистый грохот тяжелой дубовой двери. За ним двор распорол резкий бабий окрик, следом звонкий шлепок, а потом — истошный визг детворы да горький обиженный плач. Видать, швыряя свои булыжники, мелкие сорванцы зацепили не того, кого метили, или попортили нужное в хозяйстве добро. И на птичьей душе вмиг отлегло. Чёрные крылья сами собой поймали поток, и лететь сквозь хмарь стало куда легче, несмотря на всю дорожную усталость.

Сделал гадость — на сердце радость. Так ведь люди говорят, верно?