Свет костра бросал длинные, прыгучие до жути тени — особенно у обочины старого тракта, где путник и остановился на ночлег. Молодой паренёк лет пятнадцати с виду этих теней не пугался. Он спокойно кормил старую, но ещё хоть куда кобылу цвета ночи добрым овсом, а другой рукой подносил ко рту какой-то огрызок — то ли сухую корку, то ли щепку коры, что лишь издали напоминала еду и уж точно для того не предназначалась.

— Ешь, Крикунья, потом спать. Путь ещё долгий. Одним богам известно, получится ли нам ещё так посидеть до самого Новгорода.

Словно поняв его, кобыла дунула губами — то ли «нет», то ли «да», поди её, кобылу, разбери.

И снова мысли паренька утянули чёрные тучи тревоги. Вспомнился отец, что вестей не слал уже две полные луны. Конечно, такое и раньше бывало, особенно при сложной охоте, но он-то давно не мальчик. Мог бы и взять его с собой. Но нет, упёрся рогом: «Нет — значит нет, это только моё дело». Как будто сын не знал, что у него за дела.

— Вот козёл же.

— Фр-р-р… — выдала Крикунья, уплетая овёс с таким видом, будто полностью разделяла сказанное и вдруг перестала жевать. Уши её встали торчком, чёрная морда повернулась к лесу, а копыто предупреждающе стукнуло по сырой земле.

Паренёк сразу смолк. Глупой кобыла была только с виду. Её можно было назвать наполовину охотницей: она не раз его отца из беды выручала, да и самого паренька не единожды из звериной пасти спасала. Потому, коли Крикунья переставала жевать, наставляла уши и смотрела в темноту так, будто там за кустами кто-то чужой дыхание затаил, спорить с ней было последним делом. Тут уж либо хватайся за железо, либо потом тебя по лесу клочьями собирать будут.

Но тут где-то над головой каркнул ворон. Кобыла дёрнула ухом, переступила копытом, но от овса не оторвалась. Молодчик заметил это и чуть отпустил плечи, хотя ладонь с топорища не снял. Отец не раз говорил: коли лес сразу мертвеет, хватай железо и не жди милости. А коли птица орёт, кобыла жуёт, да в траве кто-то мелкий всё ещё шуршит, значит, беда рядом, может, и есть, но за жопу пока не цапнула.

Объявившись громким карканьем, ворон сложил крылья и соскользнул с ветки к самому костру. В пути судьбинушка так и не дала ему ни перья просушить, ни бока погреть. То дождь, то ветер, то камнепад. Зато теперь все — конечная. Ворон приземлился в двух шагах от пламени, встряхнулся, и посмотрел на молодчика так, будто это не он к ним пожаловал, а они расселись на его законном месте.

— Мрак? Ты чего тут делаешь? — спросил молодец и только теперь убрал ладонь с топорища.

Ворон встряхнул перья, переступил ближе к огню и выставил лапу с кожаной трубкой. Молодец замолчал. Мрак был отцовой птицей. Не дворовой, не дорожной, не той, что к чужому костру слетает ради тепла да крошек. Под левым ребром неприятно кольнуло. Пальцы сами снова легли на топорище.

— От батюшки? — спросил он уже тише.

Ворон, ясное дело, не ответил. Только переступил ближе, выставил лапу с кожаной трубкой и щёлкнул клювом, мол, снимай уже, раз руки есть. Молодец осторожно поддел сыромятный ремешок ногтем. Мрак не дёрнулся, за этим, собственно, и летел.

Боян.

Я нашёл его.

Рука сама сжалась в кулак, с хрустом скомкав бересту. Перед глазами медленно, с пепельной горечью на языке, проплыл тот день из детства. Плач младенца у него на руках, крик матери, следом — отцовский рёв, перекрывавший весь кошмар. Само начало ада помнилось серым туманом, но привкус гари напоминал о себе каждый день.

Ветерок коснулся лица — тихо, как когда-то материнская ладонь, успокаивала его плач, и от этого на душе стало ещё поганее. Боян сжал зубы, и всё же заставил пальцы разжаться. Он помнил, ради чего жил.

Вместе с прохладным ветерком к нему доверчиво потянулась Крикунья. Будто нутром почуяв, как внутри у хозяина всё бурлит от горьких воспоминаний и гнева, умная кобыла мягко приблизилась, неслышно ступая по траве. Она бережно прижалась мягкой мордой к его небритой щеке — осторожно, словно изо всех сил старалась забрать хоть малую часть этой невыносимой тяжести себе.

— Ладно, не липни, я уже не маленький, — смущённо буркнул Боян, отворачиваясь и одновременно отталкивая от себя мохнатую морду.

Крикунья, конечно, послушалась ровно так, как обычно слушалась: сдвинулась на полшага, тут же сунулась обратно и мазнула густой гривой ему по носу. Боян зажмурился, мотнул головой и едва не чихнул прямо в эту заботливую морду.

— Вот зараза лохматая… — пробормотал он без злости, пряча улыбку в её гриве.

Подгонять телегу близко к костру Боян не стал — старовата она была, как и Крикунья, впрочем, её ровесница. Ещё вспыхнет от шальной искры, а потом стой да смотри, как твой дом на колёсах обращается в добрый костёр всей лесной погани на смех. Лето выдалось не шибко тёплым, а после дневного дождя на добрую ночь и рассчитывать не стоило, потому он выкатил из жара заранее прогретые камни, подцепив их палкой, дал чуть остыть у края кострища и завернул в старую тряпицу. Потом сунул под овчину в телеге, к ногам. Не печь, конечно, и не тёплая изба, зато к утру пальцы не отвалятся.

Приготовив место для ночлега в телеге, он ещё раз проверил привязь Крикуньи, подёргал ремень, убедился, что кобыла не запутается и в беде не останется дурой на короткой верёвке, после чего забрался в своё импровизированное спальное место. Овчина легла поверх, ударяя по носу привычным запахом дыма, пота и дороги. Под голову Боян сунул набитый соломой мешок, поворочался, устраиваясь так, чтобы тёплые камни грели ноги, а топор лежал под рукой, да так и замер, глядя в тёмное небо над краем телеги.