Свадебный паланкин стоял у колонного зала, ожидая своего часа. Слуги
суетились вокруг, доделывая последние украшения — прикрепляли золотые кисти,
поправляли тяжелые шелковые занавеси, усыпанные драгоценными камнями. Солнце
стояло высоко, заливая двор теплым золотым светом, и, казалось, сама пустыня
благословляла грядущее торжество.

К паланкину подвели Шэн Юйя.

Он шел босиком по горячим плитам, не чувствуя жара — внутри него бушевал
холод отчаяния. На нем была только бирюзовая набедренная повязка —
полупрозрачная, переливающаяся на свету, словно сотканная из водной глади и
небесной лазури. Тончайшая ткань едва прикрывала бедра, оставляя обнаженными
длинные стройные ноги, плоский живот, изящную линию ключиц. Руки от запястий до
локтей обвивали тяжелые браслеты из бирюзы и серебра, на щиколотках звенели
такие же, на шее покоилось несколько нитей бирюзовых бус, крупных, чистейшей
воды, что подчеркивали белизну его кожи. Голову венчало свадебное покрывало —
прозрачное, расшитое мелкими бирюзовыми кристаллами, сквозь которое едва
угадывались черты прекрасного лица.

Он был красив до невозможности. Красив, как мираж, как сон, как само
наваждение пустыни.

Слуги бережно усадили его в паланкин, задернули занавеси и отошли,
дожидаясь, пока выстроится процессия. Внутри паланкина было полутемно и душно,
пахло сандалом и розами. Сиденья устилали роскошные покрывала — черные, с
золотым шитьем, и синие, глубокие, как ночное небо.

Шэн Юй сидел неподвижно, глядя перед собой невидящим взглядом. Сердце
колотилось где-то в горле. Мысли метались, как птицы в клетке.

Он выглянул сквозь щель в занавесях. Стража выстраивалась впереди, готовясь
возглавить шествие. Служанки суетились с другой стороны паланкина, поправляя
какие-то ленты. Сзади, у самых колонн, он заметил груду мешков — обычных
холщовых мешков, доверху наполненных песком. Ремонтные работы.

Решение пришло мгновенно.

Шэн Юй бесшумно, как тень, накинул на плечи одно из черных покрывал,
полностью скрыв под ним и повязку, и украшения, и свою бледную кожу. Откинул
полог с противоположной стороны паланкина — той, что не просматривалась со
стороны слуг — и выскользнул наружу.

Босые ступни коснулись горячего камня, но он даже не поморщился. В два
прыжка он оказался у колонн, схватил один из мешков — тяжелый, сыпучий — и,
напрягаясь изо всех сил, закинул его в паланкин на то место, где только что
сидел сам. Мешок плюхнулся на подушки, приняв очертания человеческого тела,
если смотреть сквозь занавеси.

Шэн Юй метнулся обратно, спрятавшись за колонной, и замер, вжимаясь в
прохладный камень.

Сердце билось так громко, что казалось — его слышит вся пустыня.

Служанки закончили свои дела, подошли к паланкину, заглянули внутрь —
мельком, удовлетворенно кивнули. Им показалось, что господин сидит на месте,
укрытый покрывалами. Занавеси снова задернули.

— Процессия готова! — разнесся звонкий голос распорядителя. — Выдвигаемся!

Стража шагнула вперед, музыканты заиграли тягучую мелодию, и паланкин,
поднятый носильщиками, плавно покачиваясь, двинулся прочь от колонного зала,
унося с собой мешок с песком и иллюзию счастливого жениха.

Шэн Юй подождал, пока последние звуки процессии стихнут вдали. Выждал еще
немного, считая удары сердца. А потом — рванул.

Он бежал так быстро, как только могли нести его ноги. Прочь от дворца,
прочь от роскоши, прочь от навязанной судьбы. Черное покрывало развевалось за
спиной, браслеты на щиколотках звенели, но он не думал об осторожности — только
о свободе.

Ворота. Стража у ворот смотрела в другую сторону, провожая процессию. Шэн
Юй проскользнул тенью, пригибаясь к земле, и вырвался за пределы дворцовых
стен.

А там — пустыня. Бескрайняя, золотая, живая.

Он побежал по песку.

Горячий, обжигающий, он словно пытался остановить беглеца, впиваясь в
нежные ступни тысячами раскаленных игл. Шэн Юй стиснул зубы и бежал дальше.
Боль была ничем по сравнению с той неволей, что ждала его во дворце.

Он бежал, пока хватало дыхания, пока ноги не начали подкашиваться. А потом
впереди возникла преграда.

Силовое поле. Оно переливалось в воздухе едва
заметным маревом — защитный купол, отделяющий земли дворца от остального мира.
Прозрачный, но непроницаемый. Смертельный для того, кто попытается пройти
сквозь него без разрешения.

Шэн Юй остановился в шаге от него, тяжело дыша. Грудь вздымалась, по лицу
струился пот, смешиваясь со слезами отчаяния. Неужели всё зря? Неужели он так и
не сможет вырваться?

И вдруг внутри него что-то всколыхнулось. Жар. Сила. Та самая, что дремала
в нем с момента рождения, та, что делала его главным сокровищем.

Шэн Юй поднял руки, не думая, не понимая, что делает — просто повинуясь
инстинкту. Из его ладоней ударили бирюзовые молнии — яркие,
слепящие, невероятной красоты. Они вонзились в силовое поле, и оно зашипело,
затрещало, пошло трещинами, как лед под ударом.

Еще мгновение — и поле раскололось, рассыпавшись миллионами искр.

Шэн Юй, не веря своему счастью, шагнул в проход — и оказался по ту сторону.
В настоящей пустыне. Без защиты, без магии, без всего, кроме черного покрывала
на плечах и украшений на теле.

Он побежал дальше.

Солнце клонилось к закату, когда Шэн Юй наконец остановился. Силы покинули
его. Ноги, израненные в кровь, отказывались идти. Вокруг, куда ни глянь,
простирались только барханы — бескрайнее море песка, в котором он был всего
лишь песчинкой.

Становилось холодно. В пустыне ночь наступает быстро — и с ней приходит
пронизывающий, ледяной холод, не менее опасный, чем дневной зной.

Шэн Юй опустился на песок, поджал ноги, закутался в свое черное покрывало.
Украшения на руках и ногах больше не звенели — они тихо позвякивали в такт
дрожи, сотрясающей тело.

Он смотрел на звезды, зажигающиеся одна за другой на огромном небе, и
думал: я свободен. Я сделал это.

А потом мысли начали путаться. Сознание уплывало куда-то далеко, в темноту,
такую же холодную, как ночной песок. Глаза закрывались сами собой.

Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в беспамятство — две
особенно яркие звезды, мерцающие в вышине. Или это были не звезды?

Кирон проснулся задолго до будильника. В голове все еще роились обрывки
снов — песок, тишина и эти глаза. Бирюзовые глаза, которые снились ему вторую
ночь подряд.

— Хватит, — сказал он себе, садясь на кровати. — Это просто совпадение.

Быстрый душ, легкий завтрак в отеле — пресные лепешки, кислое молоко,
крепкий сладкий чай. Кирон поймал себя на том, что эта простая еда начинает ему
нравиться больше, чем изысканные блюда в ресторанах.

В холле уже собралась группа — человек двенадцать. Парочка молодоженов из
Европы, семья с двумя детьми, несколько одиночек с дорогими фотоаппаратами.
Гид, коренастый мужчина с обветренным лицом по имени Рашид, пересчитывал
туристов и раздавал последние инструкции.

— Вода! — гремел он на ломаном английском. — Много вода! Солнце защита!
Головной убор! Кто без — назад пойдет!

Кирон улыбнулся про себя. У него было всё: три литра воды, крем с
максимальной защитой, легкая светлая рубашка с длинным рукавом, панама, темные
очки. Он был готов.

Джипы тронулись, увозя группу прочь от цивилизации. Город остался позади, а
впереди расстилалась только пустыня — золотая, величественная, бескрайняя.

Рашид говорил без умолку. О истории этих мест, о кочевых племенах, о
древних караванных путях, о том, как ориентироваться по звездам, о смертельной
опасности, которую таит в себе песок, если не уважать его законы. Туристы шумно
переговаривались, щелкали фотоаппаратами, ахали и охали при виде особенно
красивых барханов.

Кирон старался держаться подальше от толпы. Ему не нужны были чужие голоса,
чужой смех, чужие эмоции. Ему нужна была тишина. Та самая, что снилась ему в
самолете.

Он фотографировал. Много, почти профессионально. Пустыня завораживала его —
контраст света и тени, плавные линии барханов, игра красок на закате. Он
отходил всё дальше и дальше от группы, ловя идеальный кадр.

А потом вдруг стало тихо.

Кирон отнял камеру от лица и оглянулся.

Никого.

Группа исчезла. Просто растворилась среди песков, словно ее никогда и не
было.

— Рашид? — позвал Кирон, но голос утонул в тишине.

Ни ответа.

Он поспешил вперед, туда, где, как ему казалось, только что были люди.
Взбежал на бархан, огляделся.

Пусто. Только песок до горизонта.

— Черт, — выдохнул Кирон.

Он достал телефон — связи не было. Разумеется, откуда ей взяться в сердце
пустыни? Он попытался вспомнить, в какую сторону они ехали, где оставили джипы,
но песок вокруг был одинаковым со всех сторон.

Солнце стояло высоко. Воды у него было почти два литра. Он решил не
паниковать — просто пойти вперед, предполагая, что группа где-то рядом.

Он шел. Фотографировал. Снова шел.

Он не заметил, как солнце начало клониться к закату. Не заметил, как небо
из голубого стало оранжевым, потом розовым, потом фиолетовым. Не заметил, как
вода в бутылке опустилась до половины, потом до четверти.

Он заблудился. По-настоящему, основательно.

Кирон остановился, когда начало темнеть. Холод пробирался под легкую
рубашку, заставляя поеживаться. Мысли метались: что делать? идти
дальше? ждать до утра? сколько я продержусь без воды?

Он включил фонарик на телефоне — заряда оставалось процентов тридцать. Луч
света разрезал темноту, выхватывая из нее кусочки песка, редкие камни, чьи-то
следы...

Стоп. Следы?

Кирон наклонился. Следы были странные — узкие, будто босой человек бежал по
песку. И рядом — пунктирная линия от чего-то еще... может, от длинной ткани,
волочащейся по земле?

Сердце забилось быстрее. Кирон пошел по следам, освещая путь фонариком. Они
петляли между барханами и вдруг привели его к...

К предмету, темнеющему на песке.

Сначала Кирон подумал, что это камень или сброшенная кем-то одежда. Но луч
фонаря выхватил очертания человеческого тела — скорчившегося, закутанного в
черную ткань.

— Черт, — выдохнул Кирон, замирая.

Он осторожно приблизился, освещая фигуру. Человек не двигался.

— Эй, — позвал Кирон тихо, боясь спугнуть тишину. — Эй, вы в порядке?

Ни звука.

Кирон опустился на колени рядом, протянул руку, коснулся плеча — оно было
холодным. Он осторожно перевернул человека на спину, направил свет фонарика на
лицо...

И замер.

Мир перестал существовать.

Перед ним лежал он. Тот самый юноша из сна. Тот, с бирюзовыми
глазами, что снился ему две ночи подряд. Только сейчас глаза были закрыты, а
лицо, прекрасное до невозможности, было бледным, почти прозрачным в свете
фонаря.

Длинные черные волосы разметались по песку. На бледной коже переливались
бирюзовые украшения — браслеты на руках и ногах, бусы на шее. А на бедрах...
Кирон сглотнул. На бедрах была только полупрозрачная бирюзовая ткань, почти не
скрывающая наготы. Тело юноши было безупречным — стройным, изящным, словно
выточенным из драгоценного материала.

— Что за... — прошептал Кирон, не в силах поверить глазам.

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и быстро пришел в себя. Жив ли он?

Кирон осторожно поднес руку к лицу юноши, к носу. Теплое дыхание коснулось
пальцев. Есть! Жив! Он нащупал пульс на шее — слабый, но ровный. Жив, просто
без сознания.

— Что же делать? Что же делать? — заметались мысли.

Кирон вскинул фонарик, осматривая окрестности. Песок, песок, песок... И
вдруг луч выхватил в темноте нечто, отличное от природного ландшафта. Метрах в
ста, у подножия скального выступа, темнело какое-то сооружение.

Кирон поднялся, подошел ближе. Это была землянка — вернее,
полуразрушенная хижина, сложенная из камней и глины, с плоской крышей из
пальмовых ветвей. Похоже, когда-то здесь жили бедуины, но давно бросили это
место.

Времени на раздумья не было.

Кирон вернулся к юноше, осторожно, стараясь не причинить боли, поднял его
на руки. Тот оказался на удивление легким — почти невесомым, как перышко. Кирон
закутал его плотнее в черное покрывало, прижал к груди и, спотыкаясь в темноте,
понес к хижине.

Ногам было холодно, спина ныла, но он не чувствовал ничего, кроме
странного, почти мистического трепета. Тот, кого он искал во снах, оказался
здесь. В пустыне. В его руках.

— Кто ты? — прошептал Кирон, глядя на прекрасное лицо, безвольно лежащее у
него на плече.

Ответа не было. Только звезды, бирюзовым светом мерцающие в вышине,
провожали их до порога старой хижины.