Бай Цзин сидел на каменном полу и смотрел на человека, который сжёг его
Орден.

Тот не двигался уже… Бай Цзин потерял счёт. Орден учил его считать удары
сердца, оценивать дистанцию, прогнозировать траекторию удара. Орден не учил его
определять, сколько времени прошло с тех пор, как он впервые увидел красивого
мужчину без сознания.

Три дня, — наконец решил он. Или
четыре. Или два. Неважно.

Важно было другое: человек дышал. Ровно, тяжело, с хрипом. На его чёрной
рубашке засохла кровь — не вся его, Бай Цзин это знал. Он видел, как этот
человек убивал. Семь дознавателей за четыре минуты. Четыре минуты чистого,
элегантного насилия.

А потом упал. Просто упал лицом в пепел.

И Бай Цзин… Бай Цзин остался.

Он не знал, зачем. Орден приказал убить. У него был нож. Рука не дрожала —
она никогда не дрожала. Он подошёл. Занёс клинок.

И ничего не сделал.

Просто сел рядом. Положил нож на пол. И стал ждать.

Бай Цзин честно попытался ответить на этот вопрос. У него было три дня. Или
четыре. Или два.

Он перебрал все известные ему причины: страх (нет). Любопытство (возможно,
но он никогда ничего не хотел). Приказ (приказа не было, был только приказ
убить). Жалость (он не знал, что это).

Оставалось только одно.

Он просто не захотел, чтобы этот человек перестал дышать.

Впервые в жизни у него появилось желание, которое не входило в инструкцию.

На третью ночь — или четвёртую — Бай Цзин протянул руку и коснулся лица
спящего. Пальцы скользнули по скуле, по сухим губам, по впадине под глазом.
Кожа была горячей. Слишком горячей. Бай Цзин знал, что это называется
«лихорадка» и что она может убить.

Странно. Ему не нравилась эта мысль.

Он убрал руку и продолжил ждать.

Линь Шэн тонул.

Это было привычно. Каждый раз, когда он забирал чужую боль, она оставалась
в нём и разрасталась, как чёрная вода. Сейчас в нём было семеро убитых им
дознавателей. Не их смерть — их жизнь. Их страхи. Их воспоминания о том, как
они впервые причинили боль другим.

Он тонул в чужой боли, а своя… своя давно перестала иметь значение.

Но сквозь этот мрак кто-то дотронулся до его лица.

Пальцы. Холодные. Сухие. Нет — не холодные. Пустые. У них не
было температуры. Не было вибрации. Не было жизни.

Линь Шэн сражался с магией, чтобы открыть глаза.

И увидел.

Мальчик. Нет — мужчина. Платиновые волосы, короткие, ёжиком. Бледное лицо.
Глаза… глаза были как два куска льда. В них ничего не отражалось. Ни страха. Ни
любопытства. Ни боли.

Хранитель, — понял Линь Шэн. — Идеальный.
Пустой. Сломанный с рождения.

— Ты… — голос не слушался. — Ты кто?

— Тот, кто должен был тебя убить, — ответил Хранитель. Голос ровный, без
интонаций.

— А не убил?

— Нет.

— Почему?

Хранитель подумал. Серьёзно, как над задачей, у которой нет правильного
ответа.

— Я не знаю слова для этого, — сказал он наконец. — Но мне показалось…
неправильным, чтобы ты умер.

Линь Шэн хрипло рассмеялся. Боль в груди отозвалась на смех — чужая боль,
та, что осталась от последнего дознавателя, молодого парня, который боялся
темноты.

— Ты дурак, — сказал Линь Шэн. — Я убил семерых твоих.

— Я их не знал.

— Я опасен.

— Возможно.

— Я… — Линь Шэн запнулся. В горле пересохло. — Я не заслуживаю того, чтобы
кто-то сидел рядом.

Хранитель моргнул. Первый раз за три дня.

— А я не заслуживаю того, чтобы сидеть, — сказал он. — Но вот мы оба здесь.

Он помолчал. Потом добавил:

— Ты нужен мне.

Линь Шэн замер.

— Зачем?

Хранитель наклонил голову. Впервые на его лице появилось что-то, отдалённо
напоминающее эмоцию. Сожаление? Голод? Тоску?

— Я ничего не чувствую, — сказал он. — Совсем. Меня зовут Бай Цзин, и я
пустой сосуд. Орден сделал меня таким. А ты… ты забираешь чужую боль. Значит,
ты знаешь, что такое боль.

— Знаю, — выдохнул Линь Шэн.

— Тогда забери мою пустоту, — Бай Цзин произнёс это так же спокойно, как
другие просят чашку чая. — Забери её или замени на что-нибудь. Я хочу болеть.
Хотя бы раз.

Линь Шэн закрыл глаза.

Внутри него бушевали семь чужих жизней. Он был слаб. Истекал магией. Если
он попытается использовать её снова — на том, кто ничего не чувствует, — это
может убить их обоих.

Но когда он открыл глаза, Бай Цзин всё ещё сидел рядом.

Тот же взгляд. Та же пустота.

И в этой пустоте — первый за десять лет проблеск надежды.

«Пропащий», — подумал Линь Шэн. — «Я
пропащий. И он тоже. Может, поэтому мы подходим друг другу».

— Хорошо, — сказал он. — Я попробую. Но если я умру — закопаешь меня там,
где цветут фиалки.

— А если умру я?

— Тогда я заберу твою смерть себе, — Линь Шэн усмехнулся. — Это
единственное, что я умею хорошо.

Бай Цзин снова моргнул.

— Ты странный.

— Ты первый, кто это заметил.

— Обычно всем всё равно, — Бай Цзин почти улыбнулся. Почти.

За окнами храма догорал пепел.

Где-то вдалеке выли гончие Ордена.

А двое сломанных людей смотрели друг на друга и не знали, что это начало
конца их одиночества.