Они бежали семь дней.
Семь ночей они спали под открытым небом, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться.
На восьмой день они дошли до Предела Тумана.

Это место нельзя было найти на картах. Его не существовало для Небесного Двора и для Теневых Земель. Предел Тумана был ничьей землёй — полосой искажённого пространства, где время текло рывками, где деревья росли корнями вверх, а из земли били источники с водой, которая помнила будущее.

Юэ Линь знал об этом месте из древних свитков, которые хранились в запретной секции императорской библиотеки. Хэй Фэн знал о нём из легенд, которые рассказывали умирающие воины: «Если хочешь исчезнуть — иди в Туман. Там тебя не найдут ни боги, ни демоны».

Они вошли в белую пелену на рассвете. К полудню пелена рассеялась, и перед ними открылась долина.

— Это… это же рай, — выдохнул Хэй Фэн.

Долина была зелёной. Настоящей зелёной — не той, бледной и болезненной, которая росла на скудных землях Теней, а сочной, жирной, почти неприличной в своей щедрости. Река вилась серебряной лентой, в воде плескалась рыба с золотыми плавниками. На склонах холмов росли фруктовые деревья, усыпанные плодами. И ни одного жилого строения. Ни одного человека. Только ветер, трава и солнце.

— Здесь мы и останемся, — сказал Юэ Линь, опускаясь на колени и касаясь ладонями земли. Она была тёплой, как живая. — Мы построим дом. Посадим сад. Будем жить так, как хотели.

Хэй Фэн огляделся. Его рука всё ещё сжимала чёрный меч — привычка, въевшаяся в плоть.

— А они не найдут нас?

— Не найдут, — твёрдо ответил Юэ Линь. — Я позабочусь об этом.

Они строили дом из бамбука, который рос вдоль реки. Хэй Фэн рубил стволы — одним ударом меча, точным и злым. Юэ Линь связывал их лианами и ставил стены. К концу третьего дня у них была хижина с одной комнатой, крышей, которая не протекала, и очагом из плоских камней.

— Это не дворец, — сказал Хэй Фэн, критически оглядывая их творение.

— Это лучше, чем дворец, — ответил Юэ Линь, вытирая пот со лба. Его белое ханьфу превратилось в грязные лохмотья, но он улыбался. — Это наше.

В первую ночь в новом доме они лежали на подстилке из сухой травы и смотрели в открытую дверь на звёзды. Хэй Фэн не спал — он всё ещё не привык к тишине. В темнице хотя бы цепи пели. А здесь было слишком спокойно.

— Ты боишься? — спросил Юэ Линь, не открывая глаз.

— Чего?

— Тишины. Счастья. Того, что это закончится.

Хэй Фэн долго молчал.

— Да, — признался он наконец. — Боюсь. Всю жизнь меня учили, что за радостью следует боль. Что нельзя доверять. Нельзя любить. Нельзя надеяться. И теперь, когда у меня есть ты… я жду, когда рухнет небо.

Юэ Линь открыл глаза, повернулся на бок и посмотрел на него.

— Тогда давай не ждать, — сказал он. — Давай просто жить. Каждый день. Каждый миг. А когда небо рухнет — встретим это вместе.

Он поцеловал Хэй Фэна — медленно, сладко, так, как целуют не в последний раз, а в первый из многих.

И в эту ночь, под звёздами Предела Тумана, они впервые стали друг для друга не просто беглецами и не просто любовниками. Они стали домом.

Она пришла на сороковой день.

Сначала просто показалось — тень на краю зрения. Что-то тёмное, мелькнувшее между деревьями. Юэ Линь подумал, что устал, что ему просто мерещится. Хэй Фэн тоже заметил, но ничего не сказал — не хотел пугать.

На сорок первый день пропала рыба из реки. Вся. Золотые плавники больше не сверкали на солнце. На сорок второй завяли фруктовые деревья — плоды почернели прямо на ветках, а листья скрутились в трубочки, будто их опалило невидимым огнём.

— Это неспроста, — сказал Хэй Фэн, стоя у порога хижины и вглядываясь в туман, который с каждым днём становился всё гуще. — Нас нашли.

— Не могут, — возразил Юэ Линь, но в голосе его не было уверенности. — Предел Тумана скрыт от всех. Ни один небожитель не сможет…

— А если это не небожитель?

Они обернулись одновременно.

В дверях стояла женщина.

Она была старой. Очень старой — такой старой, что возраст потерял смысл. Её лицо напоминало печёное яблоко, сморщенное, тёмное, с глубокими морщинами, в которых прятались тени. Глаза — один чёрный, второй белый — смотрели по-разному: левый видел прошлое, правый — будущее. На плече у неё сидел ворон с двумя головами, и обе головы поворачивались к Хэй Фэну и Юэ Линю одновременно.

— Вы хорошо спрятались, мальчики, — сказала ведьма голосом, похожим на скрип несмазанной петли. — Но я всегда нахожу тех, кто пытается сбежать от судьбы. Потому что я и есть судьба.

Хэй Фэн выхватил меч. Юэ Линь встал рядом, не прячась за его спину, а плечом к плечу.

— Кто ты? — спросил принц.

— Меня зовут Цзю-ин. Богиня Девяти Теней. Та, кого вы, небожители, вычеркнули из свитков. Та, кого вы, демоны, боялись призвать даже в самый отчаянный час. Я — проклятие, которое не умирает. И я пришла за вами.

— Зачем? — Хэй Фэн сжал рукоять меча так, что костяшки побелели.

Цзю-ин улыбнулась. У неё не было зубов — только чёрные дёсны, и улыбка эта была страшнее любого оскала.

— Потому что вы посмели полюбить, — сказала она. — А любовь — это самое опасное, что есть в мире. Она рушит империи. Она разрушает границы. Она соединяет небо и землю. И я ненавижу её. Меня отвергли, потому что я любила. Меня изгнали, потому что я любила. И теперь я буду мстить всем, кто осмелится на то, что не дали мне.

Она подняла руку. Из пальцев вырвались чёрные нити, устремившись к ним, но Хэй Фэн отбил их мечом. Нити рассыпались искрами, но тут же сгустились снова.

— Мечом меня не победить, мальчик, — покачала головой Цзю-ин. — Я не живая. И не мёртвая. Я — обида. А обида не умирает, пока есть те, кого обидели.

— Чего ты хочешь? — спросил Юэ Линь, выходя вперёд и загораживая собой Хэй Фэна. — Если ты хочешь нашей смерти — убей. Но не играй с нами.

Цзю-ин наклонила голову. Две головы ворона повторили движение.

— Смерть — это слишком легко, — прошептала она. — Я хочу, чтобы вы страдали. Так, как страдала я. Я хочу, чтобы вы забыли друг друга. Чтобы вы стали никем. Ничтожеством. Мотыльками, которые живут один день и не помнят, почему кружат вокруг свечи.

Она щёлкнула пальцами, и туман вокруг них сгустился в плотную стену.

— У вас есть выбор, — сказала ведьма. — Первое: вы остаётесь здесь, в Пределе Тумана, и я навожу на вас проклятие забвения. Вы превратитесь в двух мотыльков — чёрного и белого — и будете летать по миру, не помня друг друга, пока вас не съедят птицы или вы не сгорите в пламени. Второе: вы отказываетесь от любви прямо сейчас. Вы говорите друг другу, что всё это было ошибкой. Что вы не любили. Что вы просто использовали друг друга. И тогда я отпускаю вас. Живыми. Но пустыми.

Тишина.

Такая тишина, что слышно было, как падают листья с мёртвых деревьев.

Хэй Фэн опустил меч.

— Я не откажусь от него, — сказал он глухо. — Даже если забуду. Даже если стану мотыльком. Потому что где-то внутри меня останется память. О том, как он ел персик. О том, как он пах. О том, как он смотрел на меня в темнице.

Юэ Линь взял его за руку.

— Я тоже, — сказал он. — Я выбираю проклятие. Потому что любить и забыть — всё равно что любить. А отказаться от любви — значит никогда не любить.

Цзю-ин посмотрела на них. В её глазах мелькнуло что-то — может быть, уважение, может быть, зависть, может быть, удивление.

— Дураки, — выдохнула она. — Какие же вы дураки.

Она подняла обе руки. Небо над Пределом Тумана стало красным — цветом старой крови. Луна, которая висела над ними, налилась багрянцем, и её свет обжёг кожу.

— Тогда получайте своё проклятие, — прошептала ведьма. — Вы станете мотыльками. Но я даю вам одну маленькую возможность. Раз в сто лет, если вы оба одновременно подлетите к одной и той же свече, вы сможете вспомнить всё. На одну ночь. А наутро — снова забудете. Вечность будет состоять из таких ночей. И никогда — больше.

Чёрные нити сорвались с её пальцев и обвили их тела. Хэй Фэн попытался отбиться, но меч выпал из рук. Юэ Линь не сопротивлялся — он только смотрел на ведьму, и в его взгляде не было страха. Была только печаль.

— Я запомню его вкус, — сказал он. — Даже став мотыльком. Я запомню, как он пах. Я запомню его глаза.

— Нет, — ответила Цзю-ин. — Не запомнишь. Забудешь. Это и есть проклятие.

Она щёлкнула пальцами в последний раз.

Мир вокруг них взорвался белым светом.

А когда свет погас, на земле лежали два маленьких крылатых существа — чёрное и белое. Они лежали рядом, почти касаясь друг друга, но не двигались. Потом белый мотылёк шевельнул крыльями, взлетел и закружился в воздухе. Чёрный поднялся следом. Они покружили немного и разлетелись в разные стороны — инстинкт заставлял их искать свет, тепло, жизнь. Но не друг друга.

Они забыли.

Совсем.

Цзю-ин стояла и смотрела на них, пока они не скрылись в красном небе. Потом повернулась и ушла в туман. Ворон на её плече каркнул дважды — прощание и насмешка одновременно.

Предел Тумана опустел.

Только ветер играл в листве мёртвых деревьев да река, в которой больше не было рыбы, несла свои воды в никуда.

Где-то в далёкой деревне зажглась свеча.

Белый мотылёк летел на свет. Он не знал почему. Не знал, откуда он взялся. Не знал, куда летит. Он просто летел — туда, где тепло, где горит живой огонь.

Чёрный мотылёк летел с другой стороны. Он тоже не знал ничего. Только то, что нужно лететь.

Они встретились у старого подсвечника.

В тусклом свете свечи их тени упали на стену — и на секунду показалось, что это тени не мотыльков, а двух человеческих фигур.

Они коснулись крыльями.

И ничего не вспомнили.

Свеча догорела. Мотыльки улетели в темноту — каждый в свою сторону.

Но где-то в глубине пространства, где время не имело значения, старуха с разными глазами смотрела на них через своё зеркало и улыбалась беззубым ртом.

— Сто лет прошло, — прошептала она. — Осталось девять таких встреч. А потом — или вы сгорите, или… — она не договорила.

Ворон каркнул третий раз.

И погасли звёзды.

Он не помнил, как родился.

Белый мотылёк появился на свет в трещине старой стены, в заброшенном храме, где не ступала нога человека уже много лет. Он выбрался из кокона — мокрый, беспомощный, с крыльями, которые ещё не расправились. Солнце светило сквозь дырявую крышу, и он потянулся к нему. Инстинкт.

Чёрный мотылёк родился в тот же день, в том же часе, но за тысячу ли отсюда. В дупле старого дерева, которое росло на краю Теневых Земель. Его крылья были цвета сажи и пепла, и когда он впервые взлетел, то чуть не упал в костёр, разведённый путниками. Он обжёг крыло и упал в траву. Путники не заметили.

Он выжил.

Первый раз они встретились через три года.

Белый мотылёк кружил над лугом, где цвели дикие пионы. Чёрный мотылёк прятался под листом от дождя. Их разделял один цветок.

Чёрный заметил белого первым. Что-то дёрнулось у него внутри — не память, не узнавание, а просто… беспокойство. Белый пах иначе, чем другие мотыльки. Он пах лунным светом и старыми свитками. Чёрный вылетел из-под листа и полетел к нему.

Они покружили друг вокруг друга. Коснулись усиками. Замерли на секунду.

Потом белый улетел в сторону леса. Чёрный полетел в сторону гор.

Они расстались так же легко, как встретились.

Второй раз — через семь лет.

Зима. Белый мотылёк забился в щель деревенского дома, где горела печь. Тепло усыпило его, и он почти умер от слабости. Чёрный мотылёк нашёл его случайно — он тоже искал тепло, забрёл в ту же щель. Он сел рядом с белым и расправил крылья, прикрыв его от сквозняка.

К утру белый ожил. Чёрный уже улетел.

Третий раз — через двадцать лет.

Они одновременно прилетели на одну и ту же свечу. Это была дешёвая свеча из говяжьего жира, которую зажгла бедная вдова в день поминовения предков. Мотыльки кружили вокруг пламени, не решаясь приблизиться. Их тени танцевали на стене — две маленькие тени, которые почему-то отбрасывали человеческие силуэты.

Вдова, дремавшая в кресле, проснулась на секунду, посмотрела на тени, перекрестилась и снова закрыла глаза. Она подумала, что это ей приснилось.

Мотыльки улетели до рассвета.

Для мотылька жизнь коротка. Но не для этих.

Проклятие Цзю-ин сделало их бессмертными. Они не старели, не болели, не становились добычей птиц и пауков. Они просто жили — сезон за сезоном, год за годом, десятилетие за десятилетием.

Белый мотылёк видел, как рушатся империи. Он кружил над полями, где когда-то цвели пионы, а теперь стояли войска. Он прятался в складках одежды беженцев, которые шли на восток, спасаясь от голода. Он летел на свет костров, где сжигали книги. Он сидел на руке мёртвого мальчика, которого некому было похоронить.

Чёрный мотылёк видел, как поднимаются новые правители. Он был в тронных залах, где решались судьбы миллионов. Он садился на плечи палачей и на грудь казнённых. Он кружил над городами, которые горели. Он летел в дыму и пепле, и крылья его становились ещё чернее.

Они никогда не были далеко друг от друга. Судьба (или проклятие) толкала их к одним и тем же местам. Если белый летел на запад, чёрный через месяц оказывался там же. Если чёрный прятался в пещере, белый через год забирался в ту же пещеру. Они дышали одним воздухом, пили воду из одних рек, грелись у одних костров.

Но они не помнили.

Ничего.

Только иногда, когда они оказывались слишком близко, их крылья начинали светиться — слабо, едва заметно. И на секунду им казалось, что они слышат чей-то голос. Или чувствуют запах персиков. Или видят во сне бамбуковую рощу.

А потом проходило.

На сотый год, в ночь летнего солнцестояния, белый мотылёк прилетел в заброшенную пагоду.

Он не знал, зачем. Просто ветер принёс его сюда. Пагода стояла на вершине холма, окружённая старыми соснами. Внутри было темно и сыро, но в центре, на каменном алтаре, горела свеча.

Не простая свеча.

Это была свеча, которую когда-то давно, в другой жизни, зажгли двое. Её пламя было золотым, и оно не колебалось от ветра, потому что ветра внутри не было. Пагода помнила.

Белый мотылёк сел на край алтаря и уставился на огонь.

Чёрный мотылёк прилетел через час. Он тоже не знал, зачем. Просто в груди что-то заныло — не боль, а томление. Как будто он потерял что-то очень важное и только сейчас понял это.

Он сел рядом с белым. Они не коснулись друг друга. Просто сидели и смотрели на пламя.

Свеча горела ровно, золотисто, почти насмешливо.

И тогда случилось то, что ведьма назвала «маленькой возможностью».

Память хлынула, как вода сквозь прорванную плотину.

Он увидел: темницу, звёзды под ногами, человека в белом ханьфу, который опустился на колени в ледяную воду.

Он увидел: персик, протянутый сквозь цепи, сладкий сок на чужих губах.

Он увидел: поцелуй в бамбуковой роще, светлячков, луну, огромную и близкую.

Он увидел: ведьму с разноцветными глазами, чёрные нити, красное небо, свои руки, которые тянулись к другому, но не могли дотянуться.

А потом — всё кончилось.

Мотыльки взлетели одновременно. Они покружили вокруг свечи, касаясь крыльями, и в этом касании было столько боли и нежности, сколько не вместила бы ни одна человеческая жизнь.

— Я помню, — прошептал белый. Но мотыльки не умеют шептать. Это был просто шорох крыльев.

— Я тоже, — ответил чёрный. И это был просто треск пламени.

Они кружили до тех пор, пока свеча не начала догорать. Воск потек по алтарю, пламя стало меньше, бледнее. И вместе с огнём уходила память.

— Не уходи, — попросил белый.

— Я не ухожу, — ответил чёрный. — Я просто забуду. Это не одно и то же.

Свеча погасла.

Мотыльки замерли в темноте. Через минуту белый взлетел и вылетел в разбитое окно пагоды. Чёрный остался сидеть на алтаре, на остывшем воске.

Он ждал. Сам не зная чего.

Может быть, чуда. Может быть, того, что свеча зажжётся снова.

Но прошло ещё сто лет, прежде чем это случилось.

В пагоде никто не жил. Но иногда — раз в сто лет, в ту самую ночь — кто-то приносил сюда свечу.

Люди не знали, зачем они это делали. Просто снился сон: старая пагода на холме, алтарь, и на алтаре — два мотылька, чёрный и белый, которые ждут. И просыпаясь, человек зажигал свечу и нёс её сюда.

Никто из них не помнил этого утром. Свеча исчезала, мотыльки исчезали, а человек возвращался домой с чувством, что сделал что-то очень важное. Но что именно — не мог вспомнить.

Так и тянулось столетие за столетием.

Восемь встреч уже было. Восемь ночей памяти. Восемь рассветов, когда два мотылька просыпались в разных концах света с одной и той же болью в груди — болью потери, которую невозможно объяснить.

И только ведьма знала, сколько их осталось.

Она смотрела в своё зеркало, гладила ворона по головам и улыбалась.

— Ещё две встречи, — прошептала она. — А потом — или вы сгорите, или проклятие падёт. Что будет? Даже я не знаю.

Ворон каркнул. Один раз.

И где-то далеко, в пагоде на холме, вспыхнула новая свеча — десятая по счёту. Та самая, которая должна была решить всё.

Но это уже история другой главы.