Думаю, каждый из вас когда-нибудь да сталкивался с той или иной формой «писем счастья». Спам в электронном ящике; записка, передаваемая от одной подружке к другой и старательно переписываемая; чайный гриб, в конце концов, вокруг целебных свойств которого в позднем СССР разросся целый кухонный культ. Формы «писем счастья» разнообразны, некоторые из них уже отжили, им на смену пришли другие, подстроенные под современность. Но цепочка коммуникативно-магического ритуала не прерывалась со времён Средневековья, менялись лишь варианты проявления.

«Перепиши это письмо семь раз, отправь его семи хорошим людям и через семь дней жди исполнения заветного желания». Или: «Простите, сам на это попался, но если не разошлете это сообщение сотне своих друзей, ваша мама скоро умрет».

В «письмах счастья» зачастую есть некий элемент шантажа, который вынуждает вовлечённых в процесс людей способствовать тому, чтобы цепочка никогда не прервалась. Раз созданное кем-то – когда и кем, неизвестно, это тоже часть магического ритуала, – письмо начинает жить собственной жизнью, множась в геометрической прогрессии. Его распространение похоже на вирус, который не остановишь, его шантаж действенен, эта стихийная волна не ведает усталости. Вы что, не знаете, что оно никогда не спит?

В кинематографе тоже есть свои «письма счастья». Одно из них – «Звонок». Японец Кодзи Судзуки как раз в начале 90-х годов, на пике популярности жанра, написал роман о своеобразном «письме счастья» от девочки из колодца, которая выжгла на плёнке видеокассеты свои мысли. Посмотрев запись, ты обязан в течение семи дней сделать копию и показать её другому, иначе умрёшь в страшных мучениях. Между прочим, семь – магическое у японцев число.

Как все знают, история сначала завирусилась в японском кинематографе, а затем перекочевала в Голливуд. Гор Вербински, наверное, решил, что после знакомства с потусторонней девочкой Самарой ему не жить, если он не сделает видеокопию и не разошлёт её по всему миру. Шутка, конечно, но в каждой шутке есть доля жуткого. Возможно, я тоже сейчас нахожусь в поле этого магического ритуала и таким образом избываю проклятье :)

Попытки бороться с вирусом, прицепленным к кассете, бессмысленны. Единственный способ избавиться от злого рока – выполнить классическое условие письма. Сделать копию и передать её другому. Главная героиня сначала думает, что сможет разгадать загадку, зашифрованную на плёнке, и таким образом помочь неупокоенному духу обрести наконец отдохновение, – и это остановит смерти. Действительно, она осталась жива по итогу. Но дело не в том, что героиня нашла мёртвую девочку в старом колодце и похоронила её останки в земле. Не это спасло её – потому что проклятье никак не связано со смертью Самары. На самом деле героиня выполнила негласное и непреложное правило «письма счастья», основное правило игры. Примечательно, что во многих фильмах ужасов в живых остаются только те, кто играет по правилам.

Однако журналистка сама не подозревает, что на сто процентов включилась в цепочку и стала распространителем проклятья, которое теперь без помощи со стороны первоисточника сможет стихийно разлететься по миру. В этом смысле создатели франшизы выполняют ту же функцию – но уже в реальной жизни. Таким образом, можно говорить о нескольких уровнях магического пространства, созданного вокруг «Звонка» – настоящего симулякра, наполненного копиями и эрзацами. Страх перед вирусным распространением связан не только со средневековыми эпидемиями, но и, к примеру, с изобретением печатного станка. А в конце XX века, когда человечество повально переписывало видеокассеты и делало копии ТВ-шоу, этот страх перекочевал в область кинематографа.

С копированием видео связана ещё одна важная социальная мысль, затронутая Судзуки и всеми, кто создавал экранизации-видеокопии романа. А именно – с вредом телевизора. Киновариант Вербински начинается с пустой девчоночьей болтовни подружек, одна из которых, уже меченая, размышляет о дурном влиянии телевидения и самой техники, якобы излучающей некие волны, убивающие мозг. Режиссёр нарочито подчёркивает обилие «зомбоящиков» в квартирах и домах людей – иногда даже по два-три на семью. Страшны не мифические волны, излучаемые техникой, – страшны сами люди, уткнувшиеся в телевизоры. В романе «Цветы для Элджернона» резкое отупение главного героя, ставшего благодаря медицине гением, сопровождается постоянным сидением перед телевизором за просмотром ТВ-шоу. Помимо того что эти телевизионные шоу постепенно расслабляют мышление людей, отучая их думать и превращая их мозги в «розовую кашку», они разрушают целостность семьи. Судзуки заметил, а режиссёры визуально воплотили этот знакомый каждому образ: члены семьи предпочитают проводить время каждый перед своим телевизором, совершенно не общаясь друг с другом. Именно крах родовых связей и отчуждение внутри семей становится одной из главных тем «Звонка». Родители не интересуются переживаниями детей; дети не делятся сокровенным с родителями. В итоге каждый человек, охваченный проклятьем, умирает в одиночестве. Впрочем, для японского фольклора это нормально – покидать семью, если получил проклятую метку (вспомним тут "Принцессу Мононоке").

Разорванность связей внутри семьи порождает такие пугающие, но всё чаще встречающиеся креатуры, как слишком рано повзрослевшие дети и инфантильные взрослые. Несмотря на привычный интеллектуальный перевес у старших, они ведут себя до безобразия наивно, тогда как дети несут первобытное знание о потустороннем. В силу возраста их сенсорика ещё не огрубела, и они более чутки к улавливанию призрачных волн. Впрочем, взрослые об этом не знают, потому что давно уснули перед телевизором, который для них интереснее, чем собственные дети. Этот разрыв связей настолько болезненный, что дети всё чаще изображаются как некие пришельцы инопланетного происхождения (смотри фильм «Кукушата Мидвича»). В этот контекст попадает и сын главной героини в экранизации Вербински, очень самостоятельный мальчик, похоронивший свою кузину на рисунках за неделю до её реальной смерти.

Но, бесспорно, квинтэссенцией детской ужасающей иномирности становится Самара. Она взялась из ниоткуда: согласно истории семьи, бездетная пара, чьи попытки заиметь детей обычно оканчивались выкидышами, уехала из посёлка на время, а потом вернулась уже с дочерью. Способности, которые Стивен Кинг описывал как «сияние», из-под пера Судзуки выходят не такими уж очевидными и уж тем более не такими безобидными. К тому же кукушонок Самара явно не умеет их контролировать. Будто одержимая неизвестными муши, она, как мощная телебашня, проецирует в сознания восприимчивых людей «страшные картинки» – образы, которые сама когда-то видела. Самара способна также выжигать их на дереве или создавать рентгенограммы на фотобумаге. Она – живой кинопроектор.

Борьба со способностями Самары – это борьба с теми же телевизорами, с образами, которые бомбардируют ваше сознание после просмотра телепередачи, когда вы ложитесь спать и закрываете глаза. Западная парадигма аполлонической защитной работы экрана тут не действует – и это по-своему страшно. Смотря по телевизору на длинноволосую утопленницу, вылезающую из колодца, невольно надеешься, что экран тебя защитит. Поэтому по-настоящему жуткое начинается тогда, когда эта хтонь без труда преодолевает преграду и разливается ледяной водой, затопляя всё вокруг. А что, если она пройдёт и второй экран – не киношный, а ваш настоящий?

Страх перед неконтролируемой водой, как вы понимаете, – ещё один древний страх, как у японцев в частности, так и у человечества в целом. Вытащенная из древней колодезной воды Самара на воздухе разлагается в считанные секунды, оставляя по себе лишь чёрный скелет. Но в воде, напоминающей по консистенции формалин, она прекрасна. Эта вода становится для Самары своего рода возвращением в утробные воды и тоской по любимой матушке, такой викторианской в трактовке Вербински.

Конечно, мальчик прав: освобождение Самары из колодца было как минимум бесполезно, как максимум – опасно. Запечатывание злых духов на дне колодцев тоже мифологема японской культуры. Даже внешний вид Самары очень каноничен: европейское неприятие длинных женских волос не чуждо и долгое время изолированной восточной нации. У японцев наблюдается целый калейдоскоп разнообразных простоволосых призраков, обычно женщин, которые вселяют ужас одним своим видом. Исследователи находят явное сходство между девочкой из «Звонка» и мстительным духом онрё, чьё традиционное сценическое воплощение совпадает с внешним обликом Самары.

Можно говорить в каком-то смысле о древнем мужском страхе перед женщиной, в которой и воплощено то самое неведомое, неотступно следующее за мужчиной по пятам. Наибольшая жуть в «Звонке» связана как раз с женскими персонажами и символами феминного: длинные волосы, вода, колодец и многое другое. Главное – женский захватнический импульс сдавливания, который автор романа зашифровал в названии и разбросал по всему тексту.  В романе присутствует один персонаж, философ, который предположил, что все несчастья, происходящие с ним, — злое сжатие вокруг него незримых колец.  

«Изначально я не использовал слово RING в значении «кольцо, окружность». Но когда я дал роману это название, много циркулярных вещей появилось в сюжете: спираль, двойная спираль ДНК, петля и так далее. Я думаю, это хорошо, что я выбрал это название», – рассказал в одном из интервью Судзуки.

Таким образом, посредственный на первый взгляд ужастик «Звонок», снятый японцами и переснятый в Штатах,  – своего рода эстафета о жуткой эстафете, управляемой слепой потусторонней силой, чья одержимость не дает покоя её носителю. Неумолимая, словно вода, и дальнодейственная, словно электрический импульс, в своём гальваническом сочетании она способна убить, как убил себя отец Самары с помощью видеоаппаратуры и ванны с водой. Самый древний кошмар человечества – кошмар неведомого – преследует его испокон веков, как бы далеко не увёл его прогресс от каменных пещер и жреческой обрядовости. Неведомое выгодно пользуется возможностями прогресса, паразитируя на нём и извращая научные достижения.