«Что происходит с обществом?» – этим вопросом задаются почти все: от философов и учёных до простых обывателей. В этом вопросе всегда ощущается тревога, что реалии никак не вяжутся с нашими ожиданиями (и раз за разом рушат иллюзию контроля). Если очистить этот вопрос от риторических восклицаний, драматических заламываний рук и консервативного ворчания в духе «сейчас всё не так, как раньше», то на выходе мы получим простой и обезоруживающий ответ: «Происходит в целом всё то же, что и всегда».

Смена декораций в виде ценностей, общественных классов и сил, присущих им морали и эстетики, мало влияет на то, что общество демонстрирует нам исторические параллели и сходства с прошлым. Это, впрочем, ещё не повод вывести некий список законов развития общества, по которым можно легко предсказывать события. Как раз в части предсказаний все дисциплины о человеке и обществе – слабоваты (и хорошо, что так).

При этом в наши дни многих удивляет то количество гласных и негласных запретов в разных областях жизни, которое упорно растет, несмотря на то, что, как кажется, никто их не хотел. Люди говорят о себе как о свободных от предрассудков, желающих сознательности, а не свода правил с надзирателем. Многим из нас приятно думать, что мы живем в современности, где нет или не обязательны мракобесие, слепые убеждения и тотальный контроль за людским поведением. На словах всё так, но откуда тогда все эти ограничения? От регламентов на работе и табу в публичной речи до роста запрещающих указов и бесконечных «нельзя», призванных служить росту здоровья и безопасности.

С точки зрения психоанализа в огромном массиве общественных явлений (но не во всех, само собой) можно выделить некий императив, который вытекает из того факта, что социальность неотделима от необходимости каждой отдельной психике войти в язык (это то, что так пристально и изучали психоаналитики в возрасте от младенчества до пяти лет). Или проще: нет таких вещей и структур, которые могли бы закрепиться и массово существовать в области социальных связей, если у них нет соответствующих аналогов (ожиданий, стремлений, выгод) на бессознательном уровне.

Возвращаясь к теме запретов, сформулируем этот императив. Запреты для нас ясны и имеют вторичную выгоду, а вот свобода оказывается испытанием. Ну или как сказал Даниэль Руа: «Проще иметь дело с запретом, чем с кастрацией». Именно так: говорить о свободе, желать ее и стремиться к ней – одно, быть свободным – совсем другая история, полная тревоги и ответственности, а для многих и разрушающей, дезориентирующей неясности.

Как же так выходит? Часть ответа лежит в понимании пресловутого Эдипального периода, в котором по Лакану мы окончательно определяемся не только с полоролевой позицией, но и с фундаментальным отношением к Закону. И вот тут есть любопытный нюанс. Что дает психике ребёнка в Эдипе запрет? – немного фрустрации, но при этом уйму положительных моментов. Во-первых, вместо невозможности удовлетворить мать приходит внешнее препятствие отцовского запрета. Во-вторых, запрет не абсолютный, он дарит даже не надежду, а буквально обещание в духе «вырастешь – получишь своё». В-третьих, резко снижается тревога, поскольку запрет объясняет чего делать не нужно, в то время как его отсутствие (при знании возможности проступка) делает тебя потенциально виновным во всем. Можно отметить и другие позитивные моменты, например, тот факт, что запрет помогает консолидации с похожими (другими) или несколько садистическое удовлетворение от кастрации других (им тоже запрещено).

А теперь давайте взглянем на реальную свободу, которая в детстве обычно проходит рука об руку с безразличием других (никому нет дела), бессилием и бесхребетностью или отсутствием авторитетов (никто не указ), одиночеством (никого рядом), неопределенностью (могу гулять сколько угодно, но где, с кем, зачем?), исключением и социальной изоляцией (у других всегда ограничения), необходимостью взрослеть и нести полную ответственность, причем в ситуации где незнание ситуацию не облегчает. Ну и само главное: даже небольшие моменты свободы или даже бунта довольно часто для детей заканчиваются недоразумениями и травмами, а в конечном итоге открытием что ты не всесилен, не можешь вечно играть, наслаждаться и желать. Эти ограничения и есть то, что в психоанализе называют «кастрация».

Приведу маленький комический (но и слегка трагический) пример. Мама не даёт мальчику есть много редьки с майонезом, всегда готовит по чуть-чуть. Он не может понять почему (это ведь так вкусно по его мнению), для него это дурацкие запреты и не более. И вот он оказывается один дома на пару дней, и первым делом строгает целый тазик редьки. Очевидный результат: переедание, тяжесть, боль и отсутствие какого-либо желания есть это блюдо на всю жизнь. Но есть и скрытый эффект, именно из-за него он быстро забывает и эту историю, и знать не желает само блюдо. Он во встрече, осознании, но не принятии кастрации. Ребенок открыл, что у него есть пределы, которые присущи ему, а не идут от «злой мамы» или ещё какого-то закона/запрета.

И это очень трагично, здесь мы льём искренние слезы сожаления, жалеем себя, словно нам и правда что-то отрезали. А затем приходим в себя и пытаемся забыть, не встречаться с напоминанием об этом. Ведь принять кастрацию и жить с ней – сложнейшая задача, доступная только в длительной работе анализа или личной психотерапии. Проще гоняться за другим, чтобы его ограничить или искать себе внешние препятствия, чтобы не знать о внутренних.

Вы можете сами присмотреться, особенно к новым явлениям, находящимся ещё в развитии (от маленьких групп по интересам до каких-то значительных трендов в медиа и соцсетях) – и вы в большинстве деталей легко опознаете этот императив «лучше запрет, чем встреча с кастрацией». Так, например, развивался интернет: сперва заявления в духе «свобода, прозрачность для власти, анонимность для индивида» и другие рассуждения про умение выносить многообразие и сложность нового мира, ну а потом - сами посмотрите. Разве что выход в интернет пока не по паспорту, но будьте уверены, когда это сделают частью повестки борьбы за безопасность – многие эту меру поддержат (кто-то потому что ему нечего скрывать, но большинство потому что это надежда на ограничение других).