Сидя в тишине и ужасе, я наблюдала, как все, кого я любила, принимали снотворное, чтобы защитить меня и помочь мне. 

Я понимала, чего они добиваются, и ценила их жертву больше, чем могла выразить словами, потому что я действительно не знала, что происходит с моим телом прямо сейчас. 

Все болело, и мне было так холодно, что даже папиных объятий было недостаточно. 

Даже мысль о холодном душе заставляла меня дрожать еще сильнее, когда я лежала в папиных объятиях и ждала, пока он уснет от лекарств. 

– Папочка, – прошептала я, и от одного лишь слова боль отдалась во всем моем теле.

– Лу, я люблю тебя. – Он притянул меня ближе, и я почувствовала, как горячие слезы текут по моим щекам. – Мне нужно, чтобы ты приняла душ и убедилась, что он прохладный. Я знаю, что тебе сейчас очень холодно, лютик, но ты вся горишь, – заявил он, и на его лбу появились морщинки беспокойства, хотя глаза начали закрываться. 

Все остальные заснули довольно быстро, но папа был крупнее всех остальных, поэтому ему потребовалось больше времени, чтобы уснуть. 

– Что, если он дал тебе не снотворное, а что-то другое и, когда я вернусь, вас уже не будет в живых? – я всхлипнула, прижавшись к нему. 

Он вздохнул. 

– Сейчас мы должны проявить немного веры, Лу. – Он сглотнул, прежде чем полностью закрыть глаза, словно изо всех сил старался держать их открытыми. – Когда мы проснемся, я помолюсь любому Богу, который услышит меня, чтобы ты почувствовала себя немного лучше, детка, – прошептал он, перед тем как заснуть. 

Все это время Гораций наблюдал за мной, так что я знала, что он подождет еще несколько минут, прежде чем открыть камеру и выпустить меня, и я воспользовалась этим временем, чтобы запомнить папины слова. 

Сейчас мы должны проявить немного веры, Лу.

Я могу это сделать, правда? Могу проявить веру в этого ужасного человека – который держал нас в плену и навязывал нам желания и поступки, которых мы не хотели, – потому что он был единственным, кто удерживал меня от того, чтобы заболеть еще больше. 

То, что папа сказал Меррику ранее, напугало меня. Я боялась, что могу умереть. Никто из нас даже не знал, что именно со мной происходит.

Нет. Я не брошу папу и Сая. Ни за что на свете. 

Раньше всегда были только мы с Саем, но теперь мое сердце открылось романтичным и запретным образом и для папы. Я не могу без них жить и уверена, что они чувствуют то же самое. 

Возможно, наши отношения с Саем были запретными и происходили только в темноте, но у меня такое чувство, что Лестер и Сай будут вместе, когда мы станем свободными. 

Я так благодарна дяде Лестеру за то, что он был так добр к моему брату. Было трудно видеть, как Сай воздерживается от общения с кем-либо, кроме меня, но я знала, что это не его вина. 

Как и я, он был другим, но более замкнутым. Я бы никогда не стала мешать ему поддерживать отношения с дядей Лестером, так же как он никогда не помешал бы нам с папой быть вместе. 

Но это не означало, что у нас с Сайласом все кончено. Это означало, что эта дурацкая ситуация, в которой мы находились, открыла наши сердца еще больше, чтобы впустить в них кого-то еще. 

Сомневаюсь, что папа и дядя Лестер когда-нибудь попытаются разлучить нас с Саем. 

Когда мы выберемся отсюда, будет странный период адаптации, но у нас все получится. 

Боже, у меня как-то странно закружилась голова. Меня бросало то в жар, то в холод одновременно. 

Было ощущение, что в моей голове сгустился какой-то туман и все перепуталось. 

Еще я начала чувствовать чрезмерную усталость. Это не предвещало ничего хорошего. 

– Ладно, красотка, пошли, – сказал Гораций из-за двери камеры, и я услышала, как он открыл ее. 

– Я что-то неважно себя чувствую, – прохрипела я, медленно поднимаясь и чувствуя, как мое тело раскачивается взад-вперед. 

– Вот поэтому мы и собираемся отвести тебя в душ, – заявил он, ожидая, когда я подойду к нему. 

Джентльменом он определенно не был. Он явно не хотел, чтобы я умерла, но и помогать мне особо не горел желанием. 

Я была предоставлена самой себе. 

Черт, я ненавидела его. Никогда раньше я не испытывала такой лютой ненависти, но сейчас я почувствовала, как она внезапно завладела всем моим существом. 

Хотелось бы мне, чтобы у меня хватило энергии и сил задушить его за все, что он с нами сделал, но это было невозможно. Я едва могла держаться на ногах. 

Когда я дошла до края камеры, он притянул меня к себе, и я почувствовала, как у меня скрутило живот. 

Меня начало тошнить, но в желудке ничего не осталось. Меня просто выворачивало наизнанку. 

– Прости, красотка. Наверное, не стоило так сильно тебя трясти. – Он покачал головой, когда повел меня вверх по лестнице. 

Не раз на ступеньках у меня подгибались колени, и я теряла контроль над своими ногами. 

Я чувствовала себя еще слабее, чем раньше, и была в ужасе от того, что происходило. Все это казалось мне ненормальным. 

Гораций отвел меня в ванную и включил душ, куда он поставил старый ящик из-под молока, чтобы я могла присесть. 

Это было ужасно мило с его стороны. Но, с другой стороны, он был старым. Возможно, он делал это не для меня. 

– Вот как все будет происходить, девочка. Ты пойдешь в душ, а дверь оставишь открытой, чтобы я мог тебя видеть. Когда ты выйдешь, я дам тебе обезболивающее, а потом отведу обратно к твоему папочке. – Он кивнул головой, будто я уже согласилась с его планом. 

У меня не было выбора, потому что этот человек был сумасшедшим. 

– Здесь нет ничего, чем ты могла бы причинить мне боль, девочка, так что не утруждай себя поисками.

Я кивнула, когда он вышел из ванной, оставив душ включенным. 

Когда я потянулась, чтобы снять папину рубашку, на меня накатила волна тошноты, и мне пришлось схватиться за раковину, чтобы подождать, когда тошнота пройдет. Вдыхая и выдыхая, я держала глаза закрытыми и мысленно напоминала себе, что в моем желудке ничего не осталось, так что блевать не было смысла. 

Как только тошнота прошла, я, не торопясь, зашла в душ, сразу же задрожав от температуры, но я пообещала папе, что приму прохладный душ. 

Я была сильной и пошла бы на что угодно, потому что была в ужасе от того, что могу умереть. 

Рассуждая логически, я понимала, что, скорее всего, это не смертельно. Что болезнь усугубилась из-за условий, в которых мы находились в последнее время, но мой мозг был перегружен и затуманен. 

Когда я села на ящик и позволила воде хлынуть на меня, то внезапно почувствовала жажду. Зная, что он все равно меня не видит, я открыла рот и позволила воде из душа попасть на язык. 

Воды было немного, и, даже если вода была небезопасной, ее было недостаточно, чтобы меня по-настоящему стошнило. Ровно столько, чтобы увлажнить мой рот и потрескавшиеся губы. 

Через несколько минут я выключила душ и сделала несколько глубоких вдохов, прежде чем двинуться к выходу. 

Когда я вышла, на меня накатила такая сильная волна тошноты, что я упала на колени перед унитазом и выблевала все до последней капли воды, которую проглотила в душе.

Я услышала, как Гораций выругался у меня за спиной. 

– Пойду принесу тебе лекарство. Оставайся на месте, девочка, – приказал он, прежде чем уйти. 

Не то чтобы я могла куда-то уйти. У меня кружилась голова, и я злилась на весь мир. 

В конце концов я открыла глаза и сморщила нос, увидев, в каком состоянии унитаз, в который я только что блевала. Ванная комната была отвратительной, как и весь дом. 

Я медленно обвела взглядом пол возле унитаза, чтобы найти хоть что-нибудь, что можно было бы использовать.

Я несколько раз моргнула, чтобы убедиться, что у меня не галлюцинации, но они и правда были там. 

За унитазом лежали маленькие ржавые ножницы для стрижки волос. Мне хватило одного взгляда на них, чтобы понять, что они пролежали там много лет, но я все равно могла ими воспользоваться. Не так ли?

Хватит ли у меня сил хотя бы попытаться вырубить его?

Я потрясла головой, пытаясь прийти в себя, но все равно не смогла удержаться и потянулась за ножницами. 

Когда я попыталась спрятать их под мышкой, они показались мне тяжелыми. 

Я сомневалась, что смогу ими воспользоваться, но с ними я чувствовала себя в безопасности. 

Я услышала его приближающиеся шаги. Когда он подошел ко мне, то протянул свою старую руку, чтобы помочь мне встать, а затем протянул мне открытую бутылку воды и три таблетки. 

Две таблетки были белого цвета, а третья – оранжевого. 

– Что это? – прошептала я, желая знать, что вводила в свой организм. В конце концов, я едва выжила после последних лекарств, которые он нам дал. 

– Тайленол и кое-что для желудка, чтобы остановить рвоту.

Я забрала у него таблетки и проглотила, запивая водой. Я молилась, чтобы они остались в желудке и мне не пришлось снова блевать. 

– Хорошая девочка, – сказал он, кивая головой. – Давай отведем тебя обратно к твоему папочке. 

Я позволила ему вести меня вниз по лестнице, крепко обхватив руками свое теперь уже обнаженное тело. Я не стала хвататься за папину рубашку из страха потерять ножницы, которые прятала под мышкой. 

Когда я еще крепче прижала руки к себе, то почувствовала, как ножницы впиваются мне в бок. 

Когда он открыл дверь и мы вернулись в подвал, я бросила один взгляд на разбросанные повсюду фекалии и мочу и почувствовала, как во мне закипает гнев. 

Я посмотрела на свою одурманенную наркотиками семью, спящую в камерах, слишком крошечных для жилья, на отвратительных и грязных кроватях, и потеряла самообладание. 

Схватив ножницы, я в бешенстве развернулась и с громким криком вонзила их ему прямо в шею. 

Он тут же упал на колени с потрясенным выражением на лице, но мне было все равно. Гнев и лихорадка взяли верх. 

Я толкнула его с силой, о которой даже не подозревала, учитывая мою болезнь. Позже я поняла, что именно адреналин придал мне сил, в которых я так нуждалась. 

Как только Гораций, задыхаясь, рухнул на пол, я подошла к нему и вырвала ножницы из его шеи, а затем снова вонзила их.

Я почувствовала, как брызнула горячая кровь, и услышала, как он застонал подо мной, но была слишком переполнена гневом. 

Образы всего, чему мы подверглись, всплыли на поверхность, когда я почувствовала, как ножницы снова и снова пронзают его насквозь. 

В конце концов я поняла, что мои движения замедлились, но уже ничего не видела. Ничего не чувствовала. 

Я была измотана и очень больна. 

Я смутно заметила, как мое тело завалилось набок и упало на пол, но потом все, что я помню, это как смотрела в пространство перед собой. 

Я была полностью опустошена и не чувствовала ничего, кроме полного изнеможения и облегчения, когда туман овладел моим разумом.