Прошлое.

Глубинные залы Каменного Улья не знали солнечного света. Здесь царил вечный полумрак, нарушаемый лишь голубоватым сиянием священных кузнечных горнов и мерцанием рунных фонарей, подвешенных к сводам на цепях из закалённой стали.

Полигон Разрушителей Печатей располагался на седьмом уровне Улья, в самом его сердце. Это был не просто тренировочный зал – это был испытательный полигон, где каждая трещина в камне, каждый выщербленный участок пола хранил память о поколениях воинов, учившихся здесь подчинять магию своей воле.

Стены зала были покрыты древними руническими письменами – не просто украшениями, а защитными формулами, высеченными в камне первыми мастерами клана. Они гасили отражённую магию, не давая неудачным экспериментам разрушить Улей. По краям зала возвышались каменные столбы, увенчанные чашами с вечным пламенем. Огонь в них горел не оранжевым, а синим — священным цветом клана, символом чистоты стали и несгибаемости духа. Между столбами висели цепи, на которых когда-то подвешивали испытуемых, заставляя их работать в невесомости, чтобы отточить контроль над каждым движением.

В центре зала находился Круг Испытаний – платформа из чёрного базальта, испещрённая серебристыми прожилками жильной руды, редкого минерала, усиливающего магические импульсы. По краям круга были выгравированы 12 главных рун клана, каждая – размером с ладонь взрослого дворфа.

В дальнем конце зала стояла статуя Первого Разрушителя — Торвальда Железноликого, легендарного основателя клана. Его каменный молот был поднят вверх, а на наковальне у его ног лежала расколотая печать — символ их миссии.

Молодой Торгрим стоял в центре круга, его руки сжимали тренировочный молот — тяжёлый, неотёсанный, без украшений. Его ладони уже покрывались мозолями, а рубаха пропиталась потом под тренировочным доспехом. Перед ним, скрестив руки на груди, стоял наставник — Торбальд Семикосичный, старый воин с бородой, заплетённой в семь железных колец.

Данный дворф был живой легендой. Его борода, заплетённая в семь кос, каждая из которых была перехвачена кольцом из вулканической стали, свисала до пояса. Глаза – узкие, как щели в скале, – светились холодным блеском под густыми бровями. На его теле не было ни пяди кожи, не покрытой шрамами или татуировками – каждый знак был историей, каждый шрам – уроком.

Он стоял перед Торгримом, его доспех – кираса из закалённого мифрила с инкрустацией из обсидиана – тихо звенел при каждом движении. В руках он сжимал "Молот Суда" – оружие, переданное ему предыдущим наставником. Его боевая часть была покрыта рунами возмездия, которые вспыхивали тусклым красным светом, когда Торбальд был недоволен.

— "Ты думаешь, руны – это просто огоньки на металле?" – его голос гремел, как подземный гром. – "Ты ошибаешься. Руна без удара — пустой звук. Удар без руны — глухой стук. Ты думаешь, что можешь просто выжечь символ и ждать чуда? Магия — это не дар, бородатый щенок. Это договор. Ты даёшь — она отвечает."

Торгрим, ещё не привыкший к тяжести боевого молота, стоял в центре Круга, его ладони были исцарапаны неудачными попытками активировать руны.

— "Покажи мне руну «Гром»," – приказал Торбальд.

Торгрим сжал молот, провёл пальцем по его поверхности, оставляя кровавый след. Руна загорелась слабым синим светом.

— "Слабо," – проворчал наставник. – "Ты просто рисуешь знак, но не вкладываешь душу. Руна – не чернила на бумаге. Она должна гореть!"

Он резко шагнул вперёд, его собственный молот, покрытый шрамами от сотен битв, замер в воздухе.

— "Смотри внимательно."

Торбальд ударил. Не просто опустил молот — он вложил в удар всю свою волю. Руна на боевой части вспыхнула кроваво-красным, и в момент соприкосновения с землёй камень под ногами треснул, выпустив волну огненной энергии. Торгрим едва устоял на ногах.

— "Видишь? Я не просто ударил. Я приказал камню сломаться. И он послушался."

Он резко выхватил из-за пояса ритуальный нож с рукоятью из горного хрусталя.

— "А теперь давай по-настоящему."

Лезвие блеснуло – и Торгрим почувствовал жгучую боль на предплечье. Кровь стекала по его руке, капая на молот.

— "Теперь повтори."

Торгрим стиснул зубы, снова провёл пальцем, но теперь кровь смешалась с его намерением: "Я хочу ударить так, чтобы камень треснул."

Руна вспыхнула ярко-синим, и в момент удара по кругу побежали молнии. Пол дрогнул, но не треснул.

Торбальд хмыкнул.

— "Лучше, Но всё равно как у младенца. Руна — это не просто знак. Это твоя воля, выкованная в металле. Если ты сомневаешься — она не сработает."

Торгрим вытер пот со лба.

— "А если я не уверен?"

— "Тогда ты умрёшь," — просто ответил наставник. — "Печати, которые мы разрушаем, не прощают ошибок. Одна слабость — и древняя магия разорвёт тебя изнутри."

Он бросил Торгриму кожаный мешочек.

— "Попробуй с этим."

Внутри лежали два рунных камня — небольшие, но идеально выточенные кристаллы с уже нанесёнными символами.

— "Руны Огня и Камня. Вложи в них то, что чувствуешь, прежде чем ударить. Не просто активируй — оживи."

Торгрим сжал первый камень, ощущая его холодную поверхность. Он закрыл глаза, представляя, как пламя разгорается в его груди: "Жар кузницы. Гнев. Сила."

Камень в его руке начал теплеть. Торбальд одобрительно крякнул.

— "Теперь — бей."

Торгрим обрушил молот вниз, и в момент удара камень взорвался ослепительной вспышкой. Огненная волна прокатилась по кругу, оставив после себя дымящийся след.

— "Хорошо," — пробормотал наставник. — "Теперь ты начинаешь понимать."

Но Торгрим уже поднимал второй камень. На этот раз он думал не о разрушении. О защите: "Стена. Несокрушимость. Твёрдость горы."

Удар. Камень рассыпался в пыль, но не просто рассыпался – он испарился в ослепительной вспышке, словно его никогда и не было. А перед Торгримом, дрожа в воздухе, повис щит из слюдяного света – полупрозрачный, переливающийся, как крыло стрекозы, но в его мерцании чувствовалась несокрушимость горной породы. Торбальд замер. Его глаза, обычно узкие и пронзительные, расширились на мгновение – редкое проявление удивления.

— "Хм. Неожиданно."

Голос его был спокоен, но в нём дрожала едва уловимая нотка чего-то древнего – может, тревоги, может, гордости. Торгрим ухмыльнулся, ощущая на губах привкус крови и победы.

— "Значит, можно не только ломать?"

Старый воин сурово нахмурился, и его борода, перехваченная семью стальными кольцами, дрогнула, словно живая.

— "Можно," – проскрипел он. – "Но не нужно."

Он шагнул вперёд, и его молот, лёг на плечо Торгрима не как угроза, а как напоминание.

— "Наш долг – разрушать печати, а не ставить свои. Разрывать договоры, а не заключать. Разрушать клятвы, а не давать их."

Торбальд повернулся к стене, где в камне были высечены лики первых Разрушителей, и провёл рукой по одной из рун – "Разлома", символа их клана.

— "Мы – не стражи. Не хранители. Мы – те, кто освобождает мир от цепей. Печати, что мы ставим – не для защиты. Они – ключи. Ключи, которые однажды сломают любую дверь, разорвут любой обет, растопчут любую клятву."

Торгрим смотрел на щит, который уже начал таять, рассыпаясь на золотистые искры.

— "Но этот щит... он держался."

Торбальд резко выдохнул через нос, и из его ноздрей вырвалось два клуба пара, будто в груди у него горел кузнечный горн.

— "Держался? Да, но щит – это стена. А стены рано или поздно падают. Наша сила – не в том, чтобы запирать, а в том, чтобы отпирать."

Он ударил молотом по земле, и руна "Разлома" на стене вспыхнула кроваво-красным.

— "Видишь эту печать? Она поставлена нами. Но не для защиты. Она – ловушка. Когда придёт время, она разорвёт то, что скрыто за ней. Не укрепляет – готовится к разрушению."

Торгрим почувствовал, как что-то щёлкнуло у него в сознании: "Они не просто разрушают. Они подготавливают разрушение."

Торбальд, видя понимание в его глазах, кивнул.

— "Теперь ты видишь. Мы не сторожа. И если ты поставишь щит – однажды тебе придётся разбить его самому."

Щит окончательно рассыпался, и его последние искры упали на пол, оставив после себя лёгкий запах озона – как после грозы. Торгрим сжал кулак: "Магия гибкая. Но долг – нет."

Он посмотрел на Торбальда и впервые понял, почему их клан так боятся. Не потому, что они разрушают. А потому, что они знают, как сделать так, чтобы ничто не устояло.

Торбальд вытер ладонью пот со лба, оставив на коже мазок копоти и засохшей крови. Его пальцы, покрытые шрамами от десятилетий у наковальни, сжали рукоять молота, словно проверяя его вес перед последним ударом.

— "На сегодня хватит. Иди готовься."

Торгрим нахмурился, ощущая, как пот стекает по спине под тяжестью тренировочных доспехов.

— "К чему?"

Старый воин усмехнулся, и в его глазах – этих узких щелях, выжженных годами в пламени кузниц и войн – мелькнуло что-то между насмешкой и предостережением.

— "Громовалы сегодня придут официально. С твоей будущей женой."

Торгрим почувствовал, как что-то холодное скользнуло по спине, будто тень от крыла древнего дракона легла между лопаток. Он знал, что отец договаривался о союзе. Но чтобы с Громовалами...

Если Бейнхарды растворяли магические узы, словно тень растворяется на рассвете, тогда как Громовалы разрывали их с грохотом обрушивающейся горы.

Их крепость, "Громовой Утёс", висела над бездной, как меч, занесённый над головой мира. Её башни не строились – они выковывались из цельных скальных пород, переплавленных в печах, горящих синим пламенем. Стены сверкали вкраплениями "небесного железа" – металла, упавшего со звёзд, который звенел при каждом порыве ветра, наполняя долины предсмертной песней врагов клана.

Их доспехи не просто защищали – они провозглашали. Каждая пластина, каждый ремень, каждая заклёпка была заряжена яростью бури. Когда воин Громовалов шёл в бой, от его шагов трескался камень, а воздух вокруг наполнялся запахом озона и раскалённого металла. Их плащи ткались из паутины горных духов, переливающейся всеми оттенками грозового неба – от свинцово-серого до ядовито-лилового. Но истинная гордость клана – их оружие. Они не ковали мечи. Они не создавали щиты. Они выпестовали гром.

Молоты Громовалов были не просто инструментами войны – они были воплощённой яростью стихии. Рукояти обматывались кожей горных троллей, добытой в единоборстве, а боевые головки отливали из "громового камня" – минерала, впитывающего удары молний. Когда такой молот обрушивался на врага, звук разрывал барабанные перепонки, а вспышка света ослепляла на несколько секунд.

Говорили, что первый удар первого молота Громовалов расколол землю, создав Долину Вечного Эха, где до сих пор слышны отголоски того удара. И теперь они идут сюда. С его будущей женой.

***

Торгрим стоял перед зеркалом из чёрного обсидиана, чья поверхность поглощала свет, оставляя лишь смутные очертания. Его пальцы втирали в бороду масло, пахнущее горной смолой и кровью дракона – традиционный аромат для торжественных случаев.

Его праздничный доспех покоился на дубовой лавке - не сияющий, но исполненный скрытой мощи. Кираса из чернёной стали несла на себе руны "Тишины перед бурей", вытравленные кислотой древних шахт - узоры, казалось, впитывали свет, а не отражали его. Наручи, отполированные до матового блеска, были украшены геометричными символами разлома - каждый угол этих узоров был рассчитан с математической точностью, чтобы направлять ударную волну. Это не было оружие для парадов. Каждый элемент доспеха, каждая застежка и пластина несли двойное назначение: Рукавицы с подушечками из горного хрусталя могли вмиг стать инструментом для нанесения рун. Нагрудник имел скрытые полости для хранения кислот и магических порошков.

Даже украшения на поясе - якобы декоративные металлические пластины - на самом деле были одноразовыми печатями-ловушками.

Стиль Бейнхардов проявлялся в деталях: Практичность, замаскированная под простоту. Каждый элемент - инструмент разрушения. Отсутствие показного блеска - только матовые, поглощающие свет поверхности. Геометричная точность линий, противопоставленная "дикой" эстетике Громовалов. Скрытые механизмы и двойное назначение всех деталей. Доспех не гремел - он молчал. Не сверкал - он наблюдал. В этом была суть Бейнхардов: их сила заключалась не в демонстрации мощи, а в абсолютном контроле над разрушением.

Дверь скрипнула, и вошёл Оррик, младший брат, неся кувшин ледяной воды из подземных родников. Его глаза серые и твёрдые, как у всех Бейнхардов, сверкнули насмешливо.

— "Отец велел передать: веди себя как подобает наследнику, а не как медведь, разбуженный посреди зимы."

Торгрим фыркнул, отбрасывая тряпку в угол:

— "А он сам-то помнит, как в прошлый раз "вёл себя"? Когда Громовалы были здесь, он разнёс пол зала в споре о закалке мифрила."

Оррик усмехнулся, но тут же снова стал серьёзным, его голос понизился до шёпота:

— "Это не просто визит, Торгрим. Это союз. Громовалы сильны, если мы породнимся с ними…"

— "…то получим доступ к их "Громовой Наковальне"," – закончил за него Торгрим, ощущая, как что-то тяжёлое опускается в желудке.

Он знал. Громовалы никогда не делились своими секретами. Их техники ковки передавались только по крови. Но если их дочь станет женой наследника Бейнхардов… Возможно, это и есть та самая "печать", которую однажды придётся разрушить.

***

Каменные своды коридора глухо отражали шаги братьев. Торгрим шёл впереди, его тяжёлые сапоги с металлическими накладками мерно стучали по полированному камню. Оррик следовал за ним, нервно перебирая рукоять церемониального кинжала.

— "Ты видел её доспехи?" - пробормотал младший брат, понизив голос. - "Это же явный вызов. Никакой невесты в этих доспехах не увидишь."

Торгрим хмыкнул, не оборачиваясь:

— "Громовалы всегда так. Думают, если громче гремишь - значит сильнее. Отец терпеть не может эту их показуху."

Они прошли мимо ниши, где в каменной стене был высечен барельеф первого Разрушителя Печатей. Оррик машинально провёл пальцами по рунической надписи - древний жест уважения.

— "А ты видел, как отец готовился?" - продолжал младший. - "Весь вечер просидел с Торбальдом в Оружейной. Держу пари, что-то затевают."

Торгрим лишь стиснул челюсть. Он знал отца лучше - старый лис ничего не делал просто так. Если уж согласился на этот союз, значит просчитал все ходы на десять шагов вперёд.

Отец ждал их в конце коридора, стоя спиной, изучая древнюю трещину в базальтовой колонне. Даже в праздничном одеянии Даррин выглядел как боевой командир - его чёрный кафтан с серебряными застёжками сидел на широких плечах как доспех. Борода, заплетённая в пять традиционных кос, была туго перетянута стальными кольцами. Услышав шаги, он обернулся. Его лицо - изборождённое шрамами, с орлиным носом и глубоко посаженными серыми глазами - не выражало ничего, кроме холодной сосредоточенности.

— "Опоздали," - произнёс он ровным голосом. — "Громовалы уже у ворот."

Торгрим заметил, как пальцы отца непроизвольно сжали рукоять молота - не боевого, но всё же оружия. На боку у Даррин висел церемониальный молот с головой из чёрного алмаза. По слухам, он мог одним ударом расколоть любую магическую печать.

— "Отец, этот союз..." - начал Оррик, но Даррин резко поднял руку.

— "Не время." — Его взгляд скользнул по сыновьям, оценивая их готовность. — "Сегодня вы - не просто мои наследники. Вы - живое доказательство силы нашего клана. Ведите себя соответственно."

В его глазах мелькнуло что-то, что Торгрим видел лишь перед самыми важными сражениями - та самая смесь расчёта и ярости, которая заставляла врагов сомневаться в собственной победе даже в момент триумфа.

— "И помните," - добавил Даррин. — "каждый их жест, каждое слово - это печать. А мы знаем, что с ними делать."

***

Каменные коридоры Каменного Улья, освещенные голубоватым сиянием вечных рунных светильников, дрожали от тяжелых шагов бейнхардовской свиты. Двенадцать стражей в доспехах из матового обсидиана, украшенных серебряными рунами, шли впереди, их стальные сапоги отбивали мерный ритм, словно молоты по наковальне. За ними шествовали двадцать четыре младших кузнеца-рунолома, держа в руках зажженные курильницы с дымом горького корня мракоцвета - традиционный знак предостережения для гостей.

Торгрим и Оррик шли в центре процессии, облаченные в церемониальные плащи из ткани, сотканной из паутины пещерных шелкопрядов - материал переливался всеми оттенками черного, поглощая свет. Их доспехи, казалось, впитывали сияние рунных светильников, а не отражали его.

Сам Даррин шествовал под балдахином из черного камня, который несли восемь седобородых старейшин - каждый был живых учебником по разрушению печатей. Их бороды, переплетенные серебряными нитями с вплетенными осколками разрушенных артефактов, звенели при каждом шаге. За ними следовали:

Хранители Разломов - четверо воинов в доспехах из закаленного в тени металла, каждый нес на плече молот особой формы для разных видов печатей.

Певцы Распада - трое старцев, чьи лица были скрыты капюшонами из кожи горных троллей, шептавшие непрерывные заклятья разложения.

Дети Камня - семеро юных учеников, босые, с выжженными на груди рунами первого посвящения.

Гигантские двери из черного дуба, усиленные пластинами вулканической стали, были украшены сложной мозаикой из осколков разрушенных магических кристаллов. По обе стороны стояли:

Стражи Порога - две исполинские фигуры в доспехах из цельного камня, их лица скрывали шлемы с прорезями в виде руны "Безмолвия"

Хранители Клятв - четыре женщины-рунолома в серых одеждах, их длинные пальцы перебирали нити с узелками, в которых были завязаны обрывки чужих клятв

Даррин остановился перед дверями, и вся процессия замерла в совершенной тишине. Даже пламя в светильниках перестало колебаться. Он поднял руку, и на его ладони проступила кровавая руна "Властителя Печатей".

— "Открыть." — произнес он, и его голос, тихий, но отчетливый, проник в каждую трещину каменных стен.

Стражи синхронно ударили древковыми топорами в пол, и двери медленно распахнулись, открывая Большой Зал Каменного Улья. Торжественная процессия вошла в зал, занимая заранее предназначенные места. Дарин медленно прошел к центральному трону, где уже ждали:

Матриарх Печатей - древняя старуха с глазами, как мутные алмазы, в платье из сотканных волос.

Главный Рунолом - безбородый карлик с руками, покрытыми шрамами от тысяч взорванных печатей.

Хранитель Историй Разрушения - слепой старец с табличками из вулканического стекла на груди.

Только когда все заняли свои места, Даррин повернулся к входу, где уже слышался грохот приближающихся Громовалов.

— "Теперь," — произнес он, и в его голосе впервые прозвучали стальные нотки. — "пусть войдут те, кто считает себя достойным говорить с Бейнхардами."

В воздухе запахло озоном и раскаленным металлом - Громовалы приближались. Но в этот момент весь Каменный Улей, казалось, затаил дыхание, готовясь либо к союзу, либо к войне.

Процессия Громовалов ворвалась в Большой Зал Каменного Улья, словно живое воплощение бури. Их появление предварял гул, подобный отдалённому раскату грома, заставивший дрожать каменные стены. Воздух наполнился запахом озона и раскалённого металла, а синие языки пламени в чашах вдруг вытянулись вверх, будто в страхе перед приближающейся стихией.

Бральд Громовал, глава клана, шёл впереди, его исполинская фигура, закованная в доспехи из "громовой стали", отбрасывала блики, ослепляющие, как молнии. Каждый его шаг оставлял на полу обугленные руны — следы "Поступи Грома", древнего ритуала, превращающего землю под ногами в оружие. Его борода, заплетённая в девять тугих кос, была перехвачена кольцами из "небесного железа", звеневших, как колокола перед битвой. На плечах он нёс плащ из шкуры горного йотуна, мерцающий, как грозовое облако. Но главным оружием были не молоты, не посохи — а пара топоров, висевших у него на поясе.

"Громовой Клык" и "Грозовая Пасть" — два одноручных топора, выкованных из метеоритного железа, с лезвиями, будто высеченными самой бурей. Их рукояти были обмотаны кожей электрического угря, а на боевых частях сияли руны, оставленные ударами молний. Когда Бральд двигался, топоры звенели, издавая звук, похожий на далёкий гром, а между их лезвиями пробегали крошечные молнии, словно оружие жаждало крови.

Говорили, что эти топоры — не просто металл, а осколки самой бури, заточенные в форму, способную рубить камень, как мягкое дерево. И когда Бральд клал руки на их рукояти, воздух вокруг насыщался статикой, а враги чувствовали, как волосы на их телах встают дыбом. Это было оружие не для парадов — а для войны, и оно ждало своего часа.

За ним, словно тени грозы, шли его два сына — Грундрик и Торстейн. Их доспехи, покрытые чешуйками "молниевого сплава", отражали свет тысячами мелких вспышек. На спинах они несли молоты "Раскатистый Гром" и "Горный Разлом", чьи чехлы из тролльей кожи вибрировали от сдерживаемой энергии. Их бороды, заплетённые в семь кос, были украшены громовыми рунами, выжженными прямо в волосах. Каждый их взгляд, жёлтый и пронзительный, как у хищной птицы, метал искры.

Брунгильда Громовал шла между братьями, но не как невеста, а как равная воительница. Её кираса, выкованная из зеркального адамантия, была искусно украшена рунами "Громового Сердца", которые вспыхивали при её дыхании. На бёдрах — пояс из звеньев, отлитых из расколотых молний, а на запястьях — браслеты с "гремящими камнями", издававшие гул при каждом движении. Её шаги были лёгкими, но от них оставались трещины в камне, расходящиеся, как паутина. За её спиной, перекинутый через плечо на перевязи из чернёной стали, покоился двуручный меч, внушающий благоговейный ужас. Клинок, выкованный из "громовой стали" — сплава, впитавшего силу бесчисленных молний, — был широким, с волнообразными узорами, напоминающими следы разрядов.

Остриё сужалось к концу, словно клык небесного хищника, а вдоль центральной борозды мерцали руны "Вечного Грома", светящиеся тусклым синим светом. Гарда была выполнена в виде двух перекрещенных молний, а рукоять обмотана кожей горного дракона, не поддающейся ни огню, ни льду.

Замыкали процессию двенадцать "Громовых Вепрей" — личная гвардия Бральда. Их доспехи, покрытые шипами из вулканического стекла, гремели, как лавина. Каждый нёс щит с изображением разверзшихся небес, а на головах у них были шлемы с рогами, обмотанными проволокой из раскалённой меди. Их дыхание, тяжёлое и мерное, наполняло зал жаром кузнечного горна.

Звуки их шествия были музыкой хаоса: Лязг пластин, трущихся друг о друга, как громовые тучи. Глухой гул молотов, жаждущих удара. Треск разрядов, бегущих по их доспехам.

Рёв боевых рогов, сделанных из рогов драконов, побеждённых предками. Даже воздух вокруг них искривился, будто под тяжестью надвигающейся бури. Когда они остановились перед троном Бейнхардов, пол под их ногами почернел, а каменные плиты покрылись узорами, похожими на молнии. Громовалы не просто вошли — они заявили о себе, и Каменный Улей содрогнулся в ответ.

Торгрим чувствовал, как капли пота медленно стекают по его спине, словно предатели, выдавая его напряжение. Он — наследник Бейнхардов, чьи предки разрывали древние клятвы одним ударом молота, — стоял, скованный невидимыми цепями.

"Она смотрит на меня, как на недоделанный клинок." — пронеслось в голове, и это жгло сильнее, чем раскаленный металл.

Его пальцы непроизвольно сжались, будто ища опору в привычной тяжести боевого молота, но оружия не было — только церемониальные доспехи, внезапно ставшие тесными, как чужая кожа.

Он был наследником. Но чувствовал себя мальчишкой. Брунгильда же казалась воплощением самой стихии — неукротимой, не знающей сомнений. Её взгляд скользил по нему, оценивая каждую деталь:

"Видит ли она, как напряжены мои плечи? Чувствует ли, как сердце бьется чаще под этой черненой кирасой?"

Мысли путались, как нити в руках неопытного ткача.

"А если я не соответствую? Если она увидит, что за титулом — лишь мальчишка, дрожащий перед настоящей бурей?"

Где-то в глубине души шевелилось горькое знание: Отец выбрал этот союз не для него, а для клана. Для доступа к «Громовой Наковальне». Для силы, которая сделает Бейнхардов непобедимыми.

А он? Он — всего лишь печать, которую однажды придется разбить. Брунгильда слегка наклонила голову, и в этом движении было что-то хищное.

"Она знает. Черт побери, она видит прямо сквозь меня!"

Торгрим вдруг осознал, что боится — не её меча, не её молний. Того, что она сразу поймет, что он еще не стал тем, кем должен быть. И тогда — будь то сегодня или через год — она раздавит его, как треснувший камень под каблуком. Но вместе со страхом пришло и нечто иное. Ярость. Не на нее. На себя.

"Я — Бейнхард. Мое имя значит «Разрушитель Клятв». И если она хочет испытать меня — пусть попробует." — Он выпрямился, встретив её взгляд, и впервые за вечер почувствовал, как огонь побеждает лед в его жилах. Пусть оценивает. Он заставит её увидеть в нем не просто жениха, а равного ей.

Зал замер, когда Бральд Громовал шагнул вперед, его голос грохотал, как обвал в горах:

— "Бейнхарды," — он окинул зал взглядом, полным презрительного любопытства, — "ваши стены крепки, ваши печати — хитры. Но где же ваша сила? Где тот огонь, что должен пылать в наследнике?"

Даррин Бейнхард не дрогнул. Его ответ был холоден, как сталь перед ударом:

— "Сила не в громе, Бральд. Она — в ударе, который рвёт, а не гремит. Мой сын знает это."

Бральд усмехнулся, его борода, перехваченная кольцами, дрогнула:

— "Знает? Или зубрит, как руны в пыльных книгах?"

Он повернулся к дочери, и в его глазах вспыхнул вызов:

— "Брунгильда, что скажешь?"

Брунгильда медленно прошла вперед. Ее шаги оставляли на камне трещины, заполненные синим пламенем. Ее голос был тихим, но каждый звук в нем звенел, как натянутая тетива:

— "Я не выйду за того, кто не может удержать меня в бою."

Тишина. Потом — взрыв смеха среди Громовалов. Оррик, брат Торгрима, сжал кулаки, но Даррин поднял руку, останавливая его.

— "Ты слышал, сын?" — спросил Даррин, не отводя глаз от Бральд. — "Кажется, твоя невеста хочет убедиться, что ты не сломаешься в первую же ночь."

Торгрим почувствовал, как ярость поднимается в груди. Но не слепая — холодная, точная. Он шагнул вперед, его доспехи не звенели, они поглощали звук.

— "Хочешь испытание, Брунгильда?" — его голос был тише ее, но в нем чувствовалась сталь. — "Хорошо, но знай — я не буду щадить тебя."

Она ухмыльнулась, и в ее золотых глазах вспыхнул огонь:

— "Я бы разочаровалась, если бы ты попробовал."

Бральд громко хлопнул в ладоши:

— "Тогда пусть будет бой! Но не на жизнь, а на достоинство."

Даррин кивнул, его пальцы сжали рукоять молота:

— "Принимаю. Но помни, Громовал — если твоя дочь проиграет, это будет значить, что она достойна быть женой моего сына."*

Брунгильда рассмеялась, и этот звук напоминал треск молнии:

— "О, не волнуйся, старик. Я просто проверю, на что способен твой мальчик."

Воздух в зале загустел. Гроза собиралась ударить.