Утро в Бронзпорте выдалось на редкость ясным. Солнце, словно позабыв о привычной для этих мест дымке, разливалось по узким улочкам щедрыми потоками света, превращая свинцовые крыши в золотые, а мутные лужи – в сверкающие зеркала. Даже воздух, обычно пропитанный запахом угля и морской соли, сегодня казался чище, свежее – будто сама погода решила сделать передышку перед грядущими бурями.

Торгрим шагал по мостовой, его широкий плащ из грубой, потемневшей от времени шерсти колыхался с каждым тяжелым шагом, словно живая тень. Полы плаща расходились при ходьбе, и в этих коротких мгновениях прохожим открывались доспехи — не просто мифриловые латы, а нечто большее. Броня переливалась, не так, как должен переливаться металл — не ровным благородным блеском, а словно сопротивляясь свету. То голубоватым отблеском, холодным, как лед в глубине пещер, то внезапно поглощающим лучи, превращаясь в матовую, почти черную поверхность. Казалось, металл не просто отражал солнце — он реагировал на него, не в силах выбрать между светом и тьмой. Люди отворачивались. Не из-за самого вида доспехов — в Бронзпорте хватало странных воинов. Но что-то в этом мерцающей броне заставляло их кожу покрываться мурашками. Что-то неправильное. Будто взгляд скользил не по металлу, а по поверхности темной воды, под которой шевелится нечто, чего лучше не видеть. А потом плащ смыкался, скрывая броню, и прохожие торопились уйти, даже не осознавая, почему их сердце бешено колотится. Лишь самые наблюдательные замечали: Тень Торгрима была гуще, чем должна быть. И двигалась она на мгновение позже, чем сам дворф.

Казарма стражников возвышалась над площадью, как надгробный памятник. Темный камень стен впитывал свет, а узкие окна с решетками напоминали глазницы черепа. Даже сейчас, в полдень, вокруг здания лежала неестественно густая тень — будто само солнце боялось коснуться его. У ворот стояли двое стражников в начищенных до зеркального блеска кирасах. Их лица были каменными, но пальцы нервно сжимали древки алебард.

Торгрим замедлил шаг, осматривая здание.

— "Ну что, капитан," — пробормотал он про себя, — "пора поговорить."

Тень от казармы легла на мостовую, как ножевой порез. Дворф уже протянул руку к дубовым дверям, когда из переулка донесся голос:

— "Если Торгрим стоит у твоих ворот — либо мир вот-вот рухнет, либо твоя смерть уже идёт по следу, а ты просто ещё не слышишь её шагов."

Он обернулся. У стены, куря дешевую трубку и щурясь на солнце, стоял Ларик Двенн – городской сыщик, человек с лицом, которое забываешь через пять минут после разговора, но чьи глаза запоминались навсегда. Серые, как уличная грязь после дождя, и такие же проницательные.

— "Двенн," — кивнул Торгрим. — "Ты здесь за делом или просто решил поиздеваться?"

Ларик усмехнулся, выпустив кольцо дыма.

— "Обычная проверка. Вчера в порту пару грузчиков зарезали. Никакой магии, никаких тайн – просто нож в спину из-за неуплаченного долга." — Он посмотрел на Торгрима с легкой насмешкой. — "А ты? Неужто в Бронзпорте завелось столько колдунов, что ты даже до казарм добрался?"

Торгрим молчал секунду, затем сказал:

— "Пропавшие дети. Стражники первыми перестали их искать."

Насмешка с лица Ларика исчезла.

— "А, так ты за этим." — Он нервно постучал трубкой по зубам. — "Слушай, Торгрим, это... сложная история. Капитан Хорн отдал приказ свернуть поиски. Говорит, нет зацепок, нет свидетелей – тратить ресурсы бессмысленно."

— "А я думал, стражники здесь для того, чтобы защищать людей," — голос Торгрима стал тише, но в нем появилась стальная нотка.

Ларик вздохнул:

— "Они для того, чтобы поддерживать порядок. А порядок – это когда начальство довольно." — Он огляделся и добавил уже шепотом: — "Но между нами... есть слухи. Будто бы кто-то очень влиятельный замешан. И капитан получил указания сверху."

Торгрим почувствовал, как холодная ярость поднимается у него внутри.

— "Значит, он знает."

— "Может, и знает. После того, как ты нашел тех детей… — Сыщик внезапно замолчал, бросив быстрый взгляд на стражников. — Но тебе не скажет. Не потому что не хочет. Потому что не может."

Торгрим посмотрел на двери казармы, затем на свои руки – покрытые шрамами, сильными, привыкшими вырывать правду даже из камня. Дворф наконец посмотрел на него.

— "Объясни."

— "Вчера Хорн отправил дочь из города под охраной шести лучших бойцов. Сегодня утром она вернулась одна." — Ларик потушил трубку о камень, лицо его стало жестким. — "Сидит в своей комнате, смотрит в стену и шепчет одно и то же: «Он видит сквозь стены»."

Торгрим почувствовал, как руны на броне взвыли — тонким, едва слышным звуком, будто рвется стальная струна. Дворф промолчал и повернулся к казарме. Ларик хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого он просто хлопнул Торгрима по плечу – жест, в котором было что-то между предупреждением и сочувствием – и зашагал прочь. Капитан Хорн знал правду. И сейчас он собирался ее узнать. Даже если для этого придется разобрать эту проклятую казарму по кирпичику.

Каменные ступени казармы Бронзпорта не скрипели под сапогами Торгрима – они лишь глухо стонали, будто не решаясь жаловаться вслух. Дворф окинул взглядом грубую кладку стен, кривые швы, щели, забитые вековой грязью. "Людская работа" – мелькнула в голове профессиональная оценка, но он тут же отогнал её. Сегодня его интересовало не качество камня, а то, что скрывалось за ним.

Воздух внутри был спёртым и тяжёлым, пропитанным запахом пота, стали и страха. Узкие коридоры, освещённые коптящими факелами, уходили вглубь здания, словно щупальца. Деревянные доски пола предательски скрипели под ногами, предупреждая о приближении чужака. На третьем этаже, где располагался кабинет капитана, пахло старыми бумагами, чернилами и чем-то кислым – будто здесь годами не открывали окон.

"Как они тут не задохнулись еще?" - подумал он, приближаясь к кабинету капитана.

У двери стоял долговязый стражник, вытянувшийся в струнку при виде дворфа. Торгрим остановился перед ним, едва доставая человеческому воину до пояса.

— "Капитан ждет?" - прорычал он, намеренно используя гортанный дворфийский акцент.

Стражник проглотил комок в горле:

— "Кап-капитан не велел никого пускать... Особенно... э-э... нештатных сотрудников..."

Торгрим медленно поднял бровь. Его плащ расступился, обнажив доспехи, которые странно переливались в тусклом свете – то поглощая, то отражая свет, будто металл не мог решить, хочет ли он сиять или оставаться невидимым.

— "Нештатных, говоришь?" — Его голос стал опасным, как скрип камня перед обвалом. — "Это ты про того каменного карлика, что пропал пару дней назад? Или про всех тех детей, которых ваши "штатные" искать перестали?"

Стражник побледнел, но стоял на своем:

— "Я просто выполняю приказ! Если у вас претензии — через канцелярию..."

Дворф внезапно рассмеялся - коротко и жестко, как удар кирки по руде.

— "Ах, канцелярия!" — Он стукнул себя по лбу ладонью. — "Точно! Я же забыл, что у людей все через бумажки. У нас в горах проще - кто сильнее, тот и прав."

С этими словами Торгрим резко уперся плечом в дверь. Дубовые створки с треском поддались - не каждый плотник учитывает, что стандартные человеческие замки расположены слишком высоко для дворфийского тарана.

— "Эй!" — завопил стражник. — "Вы не можете..."

— "Могу" — коротко бросил Торгрим, уже переступая порог. — "Я же дворф. Нам можно все, что мы можем сделать своими руками." — Он оглядел кабинет. — А можем мы... ой, много чего."

Кабинет капитана оказался небольшим, но просторным помещением с высоким потолком. На стенах висели карты города, портреты прежних командиров, гербы гильдий. Массивный дубовый стол был завален бумагами, но Торгрим сразу понял – капитан давно не читал донесений. Его глаза, выцветшие, как потускневшая сталь, были пусты.

— "Торгрим." — Хорн откинулся в кресле, сложив пальцы в замок. — "Я знал, что ты придёшь."

Дворф тяжело опустился на стул напротив, не скрывая презрения к аккуратным стопкам документов.

— "Ты знал," — голос Торгрима прозвучал как скрежет камней. — "Значит, и знаешь, кто дал приказ похитить детей."

Капитан не отвел взгляда:

— "Я отдал приказ прекратить поиски." — Он сделал паузу. — "Но не потому, что не хотел их найти."

Торгрим медленно наклонился вперёд, и его тень на стене внезапно стала гуще, чем должна была быть:

— "Потому что тебе приказали."

Хорн не дрогнул:

— "Сначала магистрат. Потом бургомистр. А потом..." — его голос дрогнул, — "потом Он пришёл."

Дворф прищурился:

— "Кто это Он?"

— "В свите бургомистра. Никто его раньше не видел. Он говорил..." — капитан сжал кулаки. — "слишком правильно. Будто слова не выговаривал, а вырезал ножом."

Торгрим почувствовал, как руны на руках начали наливаться лунным светом.

— "Что он сказал?"

— "Ни угроз. Ни криков." — Хорн внезапно встал, опрокидывая стул. — "Он просто знал. Имя моей дочери. Где она учится. Во что была одета в тот день." — Капитан дрожал. — "И сказал, что если я продолжу искать... она исчезнет, без следа."

Тишина повисла между ними.

— "И ты сдался."

— "Я испугался!" — прошипел Хорн. — "Ты не видел его глаз."

Торгрим встал. Броня зазвенела, как похоронный колокол. Дворф прищурился:

— "Опиши его."

— "Высокий. Худой. Говорил... слишком правильно. Как будто слова не выговаривал, а вырезал." — капитан сжал кулаки. — "Он не угрожал. Он просто сказал, что если я продолжу искать этих детей... моя дочь исчезнет следующей. И что никто — никто — даже не заметит."

Тишина повисла между ними, густая, как дым. Торгрим перевел взгляд на карту города, висевшую на стене. Хорн резко встал, стукнув кулаком по столу:

— "Я отправил дочь из города! Но если бы я начал рыть..." — он замолчал, собираясь с мыслями. — "Ты нашел их всех. Как?"

Торгрим оскалился, обнажив желтые клыки:

— "Я не искал детей. Я искал тех, кто их взял." — он провел рукой по рунам на броне. — "И нашел в каком то старом подземелье."

Капитан медленно опустился в кресло, лицо внезапно постаревшее:

— "Дети... они..."

— "Живы." — Торгрим резко оборвал. — "Но не все целы. И не все... еще люди."

Хорн закрыл глаза:

— "Что теперь?"

Дворф встал, его броня звенела, как похоронный колокол:

— "Теперь ты расскажешь мне все, что знаешь о том, кто тебя предупредил. Каждую деталь. И тогда, возможно..." — он встал повернулся к двери.

Торгрим замер у двери, не поворачиваясь. Его броня перестала звенеть, будто затаив дыхание. Капитан Хорн тяжело вздохнул и начал говорить, его голос стал глухим, словно он признавался в чем-то постыдном:

— "Сначала ко мне пришел Элрик из магистрата. Старый друг, мы вместе начинали службу..."

Капитан нервно провел рукой по лицу, словно стирая невидимую грязь.

— "Он был... другим. Бледным, глаза бегали, как у загнанного зверя. Сказал, что расследование нужно свернуть, что 'это не наш уровень'. Когда я спросил — чей тогда? — он просто покачал головой и прошептал: 'Ты же не хочешь, чтобы твоя Лилия исчезла, как тот ребёнок из приюта?'"

Хорн резко встал, опрокидывая стул. Его лицо исказила ярость:

— "Я пошел к бургомистру! Думал, он не в курсе..."

Он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Когда он заговорил снова, в голосе звучала ледяная ненависть:

— "Позолоченные стены, дурацкие статуэтки... Он сидел за своим чертовым столом из красного дерева и улыбался, будто я пришел обсудить квоты на зерно!"

Капитан передразнил жирный, слащавый голос:

— "Ах, Хорн, дорогой мой! Ну зачем вам эти неприятности? Городу нужен порядок, а не паника. Давайте-ка закроем это дело, а?"

Хорн внезапно ударил кулаком по стене. В углу с позвякиванием упала какая-то награда в рамке.

— "Я потребовал объяснений! Тогда он... он вдруг перестал улыбаться. Встал, подошел ко мне вплотную..."

Капитан дрожал, вспоминая:

— "И прошептал: 'Если вы цените жизнь своей дочери, то уйдете отсюда и забудете. Иначе мы найдем ее быстрее, чем вы доедете до дома'. А потом... потом он снова улыбнулся. Как будто только что предложил мне чаю."

Тишина повисла между ними. Торгрим кивнул и потянулся к двери:

— "Значит, бургомистр."

Хорн неожиданно засмеялся — горько, почти истерично:

— "О, нет. Он всего лишь пешка. После этого... после этого ко мне подошел Тот Самый. Тот, кого я раньше никогда не видел. И он..."

Капитан вдруг схватился за стол, будто его ударили:

— "...он назвал меня по имени. Хотя я ему никогда не представлялся."

Хорн замолчал, его пальцы непроизвольно потянулись к амулету на шее — старому серебряному талисману с рунами защиты, который не раз спасал его от магического влияния. Но в тот момент холодный металл казался бесполезным куском железа.

— "Я почувствовал... давление," — прошептал он, и его голос дрогнул, будто он признавался в чем-то постыдном. — "Не как заклинание, не как чары — а как будто сама реальность вокруг меня сжималась, выдавливая воздух из легких. Амулет даже не нагрелся. Ни единой искры. Как будто то, что стояло передо мной... было чем-то, против чего обычная магия бессильна."

Он поднял глаза на Торгрима, и в них читалось нечто, чего дворф никогда раньше не видел в этом закаленном ветеране — настоящий, животный страх.

— "А потом... я посмотрел ему в глаза."

Капитан замолчал, его дыхание участилось, будто даже спустя время воспоминание сжигало его изнутри.

— "Сначала они были просто... человеческими. Обычными. А потом...потом в них вспыхнул ад."

Голос Хорна стал глухим, будто он говорил сквозь пелену кошмара.

— "Не метафорически. Не "злобный взгляд". Я видел, как зрачки его расширились — и за ними, в глубине, задвигались языки пламени. Настоящего, живого. Будто кто-то прожег дыру в этом мире и подложил за его глазами уголек преисподней. И в тот момент...я понял, что это не человек. И что если я не послушаюсь, он не просто убьет меня и мою дочь. Он сделает так, что мы будем молиться о смерти."

Хорн горько усмехнулся:

— "После этого я понял, что уже мертв. И единственное, что я мог сделать — это оттянуть момент, когда он решит подтвердить этот факт."

Он поднял голову, и теперь в его глазах горело нечто новое — не страх, а ярость загнанного в угол зверя.

— "Но теперь ты нашел детей. Теперь ты знаешь. Так что скажи мне, дворф...ты действительно собираешься пойти против того, что глядит на мир глазами из ада?"

Торгрим медленно провел рукой по своей броне, ощущая под пальцами пульсацию рун.

— "Я пойду против чего угодно," — ответил он тихо и вышел.

***

Дверь казармы захлопнулась за Торгримом с глухим стуком, будто сама судьба поставила точку в этом разговоре. Утреннее солнце, такое обманчиво яркое, ударило ему в глаза, но дворф даже не поморщился — его взгляд уже искал в сутолоке городских улиц то, что ему было нужно.

И нашел. У края площади, в тени высокого фонарного столба, стоял экипаж — неброский, без гербов и украшений, но с крепкими колесами и выносливыми лошадьми, чьи крупы блестели от пота. Возница, коренастый мужчина в потертом кожаном камзоле, курил трубку, лениво наблюдая за толпой.

Торгрим направился к нему твердым шагом, и его броня, что хранила в себе отголоски тьмы — звенела тихо, но отчетливо, будто предупреждая мир о своем движении.

— "Верхний город. Магистрат," — бросил он, уже хватаясь за скобу дверцы.

Возница даже не удивился. Возможно, в этом городе уже все знали — когда дворф в странной броне садится в твой экипаж, вопросы излишни.

— "Дорога неблизкая, господин. И небезопасная," — пробурчал он, все же позволяя себе вставить монету в прорезь на переносице.

Торгрим ввалился внутрь, и деревянная карета жалобно заскрипела под его весом.

— "Для кого как," — ответил он, откидываясь на сиденье.

Кнут щелкнул, лошади рванули вперед, и экипаж покатил по мостовой, набирая скорость. Через маленькое окошко Торгрим наблюдал, как мелькают дома — сначала низкие, покосившиеся, с выцветшими ставнями, потом крепкие, каменные, с коваными решетками. Город менялся, поднимаясь вверх, к власти и богатству. Но дворф не видел ни красоты фасадов, ни игры света на позолоченных флюгерах. Он видел только дорогу, ведущую к ответам. А в глубине его брони, в тех самых рунах, что были вырезаны на тенях, что-то шевельнулось — будто почуяв приближение чего-то важного.

Экипаж катил вверх по серпантину узких улочек, где солнце уже не пробивалось сквозь плотную застройку аристократических особняков. Колеса глухо стучали по брусчатке, выложенной здесь уже не булыжником, а гладким, отполированным временем камнем. Торгрим сидел, откинув голову на кожаную спинку сиденья, но его глаза не дремали — они ловили каждую деталь за окном: решетчатые ворота с гербами, статую какого-то забытого героя, покрытую патиной, старуху в дорогих одеждах, выгуливающую пуделя с рубиновым ошейником.

И вдруг — знакомый поворот. Узкий переулок, втиснутый между двумя особняками, как нож в ножны. Всего несколько шагов в ширину, вымощенный тем же серым камнем, что и десяток лет назад.

— "Остановитесь здесь," — голос Торгрима прозвучал резко, словно скрежет металла.

Возница дернул вожжами, даже не спрашивая. Лошади зафыркали, замедляя шаг.

— "Но до магистрата еще..."

— "Здесь," — повторил дворф и распахнул дверцу, еще не дождавшись полной остановки.

Он ступил на мостовую, и его сапоги глухо стукнули по камню. Броня звенела тихо, будто приглушенный набат. Сапоги Торгрима глухо отдавались эхом в узком проходе, будто сам город прислушивался к его шагам. Стены здесь стояли так близко, что дворф мог коснуться их обеими руками одновременно. Воздух пах сыростью, старым камнем и чем-то ещё - тлением времени, что ли.

Он остановился перед ничем не примечательным участком стены, где десяток лет назад оставил свой знак. Пальцы в грубых кожаных перчатках нашли едва заметную вмятину в камне. Торгрим усмехнулся - знак сохранился, хотя и покрылся патиной времени.

"Пора обновить автограф," - пробормотал он, доставая из складки плаща тонкий стальной стилет. Лезвие замерло над камнем на мгновение, а потом...

Руна вспыхнула кроваво-красным на секунду и тут же погасла. Никаких спецэффектов, никакого театра - просто старая магия, проверенная веками. Стена перед ним дрогнула, как поверхность воды, и Торгрим шагнул вперёд - чтобы оказаться в совершенно другом месте.

Тёмное помещение пахло сушёными грибами, старым пергаментом и чем-то металлическим. Полки, забитые странными артефактами, тянулись до самого потолка. В воздухе висела лёгкая сизая дымка от курильницы, стоящей в углу. Торгрим трижды стукнул костяшками по дубовому прилавку, выдерживая паузу между ударами.

Из-за занавески тут же раздался скрипучий, раздражённый голос:

— "Кто там ломится в такую рань? Лавка закрыта, приходите после полудня, когда у нормальных существ желудки переварят завтрак!"

Торгрим усмехнулся в усы и чётко произнёс:

— "Зелёное ухо, кривые пальцы – гоблин торгует, но всё внаём."

За занавеской воцарилась тишина. Потом – шарканье ног, вздох, и наконец ядовитый ответ:

— "Короткие ноги, длинный нос – дворф пришёл, но не задал вопрос."

Занавеска дёрнулась, и оттуда высунулась морщинистая рожа Гнилозуба. Один кривой клык торчал, как сломанный кинжал, а узкие жёлтые глаза сверлили Торгрима с плохо скрываемым раздражением.

— "Ну и пароль, каменный лоб. Кто тебя, спрашивается, учил рифмовать? Горные козлы?"

Торгрим хмыкнул:

— "Зато запоминается. Впускай уже, а то ещё скажу, что твои зелья пахнут, как ночной горшок тролля."

Гоблин фыркнул, но откинул занавеску жестом, полным театрального презрения:

— "Проходи, мешковатый. Только смотри не зацепи ничего – а то мало ли, вдруг у тебя с грацией, как у пьяного великана."

Торгрим, не удостоив это ответом, шагнул внутрь. Его броня чуть звякнула о дверной косяк.

Гнилозуб скривился:

— "Вот именно. Как я и говорил."

Дворф лишь усмехнулся. Старая игра продолжалась. Скрипучая дверь лавки захлопнулась за Торгримом с глухим стуком, словно сама вселенная ставила точку в его прошлых сомнениях. Воздух внутри был густым, пропитанным ароматами сушеных болотных трав, расплавленного воска и чего-то металлического - возможно, крови, а может, просто старой меди. На полках, покрытых вековой пылью, стояли склянки с жидкостями, которые пульсировали в такт невидимого сердцебиения.

Гнилозуб вынырнул из-за занавески, его кожа цвета заплесневелого пергамента покрылась сетью морщин от внезапной ухмылки. Один кривой клык, давший ему прозвище, блеснул в тусклом свете масляных ламп.

— "А-а, каменный брат!" — проскрипел он, потирая костлявые руки. — "Как раз закончил упаковывать твои... э-э... безделушки."

С ловкостью уличного фокусника гоблин вытащил из-под прилавка ящик из древесины мракорева - черного, как сама ночь, и холодного, как могильный камень. Когда крышка со скрипом открылась, Торгрим увидел:

Алмазную крошку — не простую, а "слезы горных духов", добытую только в новолуние. Каждая крупинка переливалась внутренним светом, будто содержала в себе кусочек звезды.

Корни мандрагоры — не просто высушенные, а "задушенные в петле палача". Они извивались в стеклянных сосудах, принимая жутковатые человеческие формы, и тихо скреблись по стенкам, словно прося о свободе.

Ртутные эссенции - "дыхание лунных змеев", заключенное в хрустальные ампулы. Жидкость внутри двигалась сама по себе, образуя странные рунические узоры.

"Все по твоему дурацкому списку," — проворчал Гнилозуб, — "и даже сверх того. Добавил парочку... особенных ингредиентов. На всякий случай." — Его желтые глаза блеснули. — "Но ты ведь пришел не только за этим безделием?"

Торгрим молча забрал ящик и убрал в сумку, затем бросил на прилавок кожаный мешочек. Золотые монеты внутри звонко звякнули, и несколько из них выкатилось наружу - старинные, с профилями забытых королей. Гоблин одним движением сгреб их длинными пальцами, зубы скрипнули при укусе одной из монет.

— "Хе-хе, настоящие! Ну что ж..." — он внезапно стал серьезен, его голос превратился в шепот, - "на Теневых рядах сейчас настоящая вакханалия. После твоих... ээ... ночных экскурсий," — он многозначительно постучал пальцем по виску, — "все бросились скупать защиту от тёмных сил. Вот, смотри!"

С ловкостью уличного фокусникаВ он выложил на стол три предмета:

"Слезы лунной феи" — серебряные ампулы с жидкостью, которая мерцала голубым светом. — "Вчера - три штуки в месяц. Сегодня - двадцать заказов только за утро! И все спрашивают защиту именно от теневой магии."

"Поцелуй призрака" — кинжал из черного обсидиана, лезвие которого поглощало свет. — "Вся партия - двадцать штук - скуплена одним покупателем. Угадай, кем?"

"Сердце тьмы" — странный черный кристалл, пульсирующий красным светом изнутри. — "Это новинка. Появилась вчера. Уже шесть штук ушло в... ээээ... высшие круги."

Торгрим нахмурился, его пальцы сжали рукоять молота так, что кожаный переплет затрещал.

— "К тому самому? Чей взгляд оставляет ожоги на душе?"

Гнилозуб вдруг замер, его зеленоватая кожа приобрела болезненный оливковый оттенок. Он оглянулся, словно ожидая, что тени сомкнутся вокруг них, затем резко рванулся вперед, так близко, что Торгрим почувствовал запах гнилых зубов и чего-то горького — не миндаля, нет, а скорее... раздавленных косточек персика, что в гоблинских кварталах означало лишь одно: яд, настолько сильный, что его боится даже сам продавец.

— "Он не покупает," — прошептал гоблин, и его голос стал странно двойным, будто из горла звучали сразу два существа — одно испуганное, другое... почти восхищенное. — "Он собирает, но не золото. Он собирает... отражения души, саму их суть. Вчера в Старом Дворце трое слуг перестали отбрасывать тени. А сегодня — перестали отбрасываться в зеркалах. Потом... их просто не стало."

Торгрим ощутил, как руны на его броне заныли в унисон, но теперь это было не предупреждение — это был голод.

— "Где его искать?" — спросил он, и в голосе его прозвучал тот же металлический отзвук, что и в песне камня.

Гоблин вдруг изменился — спина выпрямилась, пальцы перестали дрожать, даже клык, торчащий изо рта, будто стал острее. Он стал... правильным. Слишком правильным. Как купец, знающий, что его товар купят в любом случае.

— "Каждую ночь," — произнес он, и теперь в голосе не было ни страха, ни даже обычной гоблинской хрипотцы, — "в Северном крыле Старого Дворца, где зеркала висят уже триста лет и помнят лица всех, кто смотрел в них. Но..." — он бросил взгляд не на дверь, а на свое отражение в полированной поверхности медного котла, — "сейчас он везде. В каждом отражении, которое задержалось взглядом слишком долго. В тенях, что шевелятся, когда никто не видит. Даже в..." — гоблин коснулся своего горла, — "...в дыхании, что застывает на морозе."

Когда Торгрим развернулся к выходу, гоблин вдруг вскрикнул — не крикнул, а именно вскрикнул, как птица перед грозой:

— "Возьми!" — и швырнул ему вслед предмет, который Торгрим поймал на лету, даже не глядя. В ладони оказалось маленькое зеркальце в оправе из черненого серебра, но... неправильное. Слишком тяжелое для своих размеров. Слишком холодное. И самое главное — когда Торгрим мельком глянул в него, он не увидел своего отражения. Лишь туман, медленно клубящийся в глубине стекла.

— "Смотри в него," — прошептал гоблин, и теперь его голос снова был его собственным — скрипучим, испуганным. — "Когда встретишь Его. Потому что то, что ты увидишь без зеркала... это будет уже твоим последним взглядом."

Дверь захлопнулась сама, будто невидимая рука торопилась разъединить их. В переулке внезапно запахло снегом — странно, ведь до зимы было еще далеко. Торгрим шагнул вперед, и его тень... нет, не задержалась, а будто споткнулась на мгновение, прежде чем последовать за ним.