В сопровождении Такаянаги-сэнсэя и Мицуи-сэнсэя я направлялась в больницу к маме.

В голове снова и снова всплывали события, произошедшие в школе совсем недавно.

После того как Итидзё Ай остановила меня, а учителя задержали на крыше, меня начали расспрашивать о случившемся.

Но я не смогла ответить ни на один вопрос.

Когда я разрыдалась, учителя молча отвели меня в медпункт и оставили под наблюдением.

Это было естественно.

Учитывая обстоятельства, они не могли просто оставить без присмотра ученицу, которая ещё недавно собиралась покончить с собой.

Позже ко мне пришёл Такаянаги-сэнсэй.

— Ты в порядке?

Но я ничего не ответила.

В конце концов, я предала даже его.

Теперь рядом со мной не осталось никого.

Ни друга детства.

Ни друзей.

Ни семьи.

Никого.

Потому что я сама всех предала.

После того, что я натворила, мне больше не было места рядом с ними.

И всё же я никак не могла забыть искренний голос той девушки на крыше.

«В итоге вы ведь никогда по-настоящему не любили сэмпая Эйдзи, не так ли?»

Эти слова бесконечно отдавались эхом в моей голове.

Шрам на всю жизнь.

Неужели я действительно просто пользовалась им?

Просто зависела от него?

Любила ли я его на самом деле...?

Я так и не смогла дать ответ.

Потому что меня полностью подавила её любовь к Аоно Эйдзи.

Любовь, похожая на одержимость.

Мне пришлось столкнуться с жестокой правдой.

Я знала Эйдзи больше десяти лет.

Но понимала его гораздо хуже, чем Итидзё Ай.

Осознание того, что даже она была доведена до отчаяния настолько, что хотела умереть, и что именно Эйдзи спас её…

Тяжёлым грузом легло на сердце.

В конце концов…

Меня тоже спас Эйдзи.

Даже после всего, что я ему сделала.

Даже косвенно он всё равно спас меня.

И от этого меня начинало трясти.

Потому что я понимала, насколько огромного человека потеряла.

На самом деле я просто искала того, на кого можно было опереться.

Хотела заменить отца, которого больше не было рядом.

Поэтому вместо настоящей любви выбрала лёгкий путь.

Сбежала к понятной физической близости.

К быстрому удовольствию.

К мгновенному ощущению заполненной пустоты.

«Прости, Эйдзи… Я любила тебя не так сильно, как Итидзё-сан. Я ужасный человек. Наверное, это справедливо. Ведь она продолжала верить в тебя до самого конца…»

Это было полное поражение.

Безоговорочное.

Отчаяние от понимания, что мне никогда не победить.

И теперь я даже умереть не могла.

Сбежать тоже не получилось.

— Мне жаль, но после того, что произошло, мы обязаны связаться с твоими родителями. Сейчас ты временно отстранена от занятий, но если тебе станет тяжело или понадобится помощь, обращайся в любое время. Мицуи-сэнсэй говорит то же самое. Сейчас это разговор не учителя и ученицы, а человека с человеком.

Доброта учителя причиняла боль.

Услышав слова о родителях, я едва не закричала:

«Не надо!»

Но так и не смогла.

Мама и так лежала в больнице.

Я не могла добавить ей ещё больше страданий.

Хотелось просто исчезнуть.

Не хотелось, чтобы она снова увидела, каким чудовищем я стала.

Если бы я тогда не изменила…

Если бы не предала…

Я могла бы вернуться туда.

В то тёплое место.

Хотя прекрасно понимала, что это невозможно.

И ненавидела себя за эти мысли.

Я хотела вернуться туда, откуда ушла по собственной воле.

Только сейчас поняла, что именно там было настоящее счастье.

Просто оно находилось слишком близко, и я перестала его замечать.

А потом так легко выбросила его из своей жизни.

Ничто уже не сможет заменить то тепло.

Наверное…

Никогда.

Понимая, что время, проведённое рядом с Эйдзи, было самым счастливым в моей жизни, я осознала, что впереди меня ждёт лишь долгая дорога отчаяния.

Возле станции я увидела Эйдзи и Итидзё-сан.

Между нами проходила широкая дорога, и они шли в противоположном направлении, поэтому не могли меня заметить.

Они выглядели счастливыми.

Очень счастливыми.

Я смотрела на счастье, которое потеряла собственными руками.

И продолжала идти по своей дороге сожалений.

Когда мы добрались до палаты, мама уже сидела на кровати с суровым выражением лица.

Похоже, школа успела вкратце объяснить ей ситуацию.

Неловкое молчание заполнило комнату.

Я смотрела в пол и пыталась подобрать слова.

Пыталась объясниться.

Но не могла произнести ни звука.

Я понимала, что обязана всё рассказать.

И всё же слова не выходили.

Наконец мама спросила:

— Почему ты решила сделать такое?

Её голос показался мне ледяным.

Словно она была по-настоящему разочарована во мне.

О том, что я собиралась покончить с собой, знала только Итидзё Ай.

И скорее всего, она никому не рассказала.

Но любой человек понял бы всё без слов.

Ученица, находящаяся под отстранением, тайно пробралась в школу и рыдала возле двери на крышу.

Что ещё можно было подумать?

— Прости…

Я смогла только извиниться.

— Ты ведь говорила, что будешь искупать свою вину перед Эйдзи хоть всю жизнь.

Слова мамы словно указывали на противоречие в моих собственных словах.

Становилось больно.

— Я думала… что это единственный способ искупить всё…

С трудом, запинаясь, я всё-таки смогла выговорить это.

— Это тоже ложь.

Мама сразу отвергла мои слова.

— Ты просто хотела сбежать. Какими красивыми словами ни прикрывайся, никакого искупления здесь нет. Ты лишь пыталась уйти от ответственности самым простым способом. Знаешь… возможно, ты вообще никогда никого по-настоящему не любила. Неужели ты хотела ещё сильнее ранить Эйдзи и остальных?

Она произнесла имя Эйдзи.

Как и Итидзё Ай.

И это имя снова пронзило моё сердце, словно нож.

Тяжёлая, тупая боль утраты полностью захватила меня.

Я не смогла ничего ответить.

Видя моё состояние, мама продолжила уже мягче:

— Такой побег — не искупление. Ты до сих пор не понимаешь, в чём заключается твоя вина.

Сказав это, она тяжело вздохнула.

Её тело заметно напряглось от боли.

После этого мама больше ничего не говорила.

Учителя молча проводили меня домой.

Когда мы подошли к парку возле моего дома, Такаянаги-сэнсэй вдруг остановился.

— Амада… можно немного поговорить?

До этого никто не произнёс ни слова, поэтому я удивлённо ответила:

— Да.

Было уже после пяти вечера.

Дети давно разошлись по домам.

Наверное, учитель специально хотел поговорить со мной наедине.

Мы с Мицуи-сэнсэем сели на скамейку.

А Такаянаги-сэнсэй остался стоять чуть поодаль.

— Чай подойдёт?

Он купил для нас троих напитки в автомате.

— Спасибо.

Увидев, что учителя сделали по глотку, я тоже открыла бутылку.

Вкус почти не ощущался.

Но пересохшее горло стало немного легче.

— Амада. Ты можешь рассказать, что собиралась делать там, на крыше?

Я покачала головой.

— Простите…

Пока ещё не могла.

Не хотела.

— Понятно…

Он выглядел расстроенным.

Но не стал давить на меня.

И именно это спокойствие ещё сильнее тревожило сердце.

— Вы и так всё понимаете. Зачем спрашивать?

В голосе прозвучало саморазрушение.

И только после этих слов я поняла, что практически сама призналась.

От этого раздражение стало ещё сильнее.

— Вот как…

Тот же ответ.

Он ждал.

Терпеливо ждал.

Несмотря на то, что я вела себя ужасно.

Несмотря на то, что после истории с Эйдзи у него и так было полно работы.

Несмотря на то, что я доставила ему ещё больше проблем.

Он всё равно не отворачивался.

С самого начала всей этой истории учителя были рядом со мной.

Поддерживали меня.

А я лишь топтала их доброту.

И всё равно они продолжали протягивать руку помощи.

Даже такому жалкому человеку.

От этих мыслей на глаза навернулись слёзы.

И вместе с ощущением безопасности наружу начали вырываться чувства, словно вода из прорванной трубы.

— Я больше не знала, что делать! Я причинила боль самому дорогому человеку — Эйдзи! Исковеркала жизни стольких людей! Семью тоже почти потеряла! Мне казалось, что умереть — единственное, чем я ещё могу искупить всё это! Да, я знаю, что это побег! Но если всё уже настолько плохо… разве мне нельзя просто сбежать?!

Я кричала, словно ребёнок.

Бутылка с чаем выпала из рук и покатилась по земле.

Я даже не попыталась её поднять.

Только сидела, опустив голову, и позволяла чувствам вырываться наружу.

Не знаю, сколько времени прошло.

Минуты.

Десятки минут.

Учителя всё это время терпеливо оставались рядом.

А потом Такаянаги-сэнсэй заговорил:

— Амада. То, что я сейчас скажу, не имеет отношения к тебе. Возможно, как учитель я просто навязываю свои взгляды. Возможно, после таких слов меня вообще можно считать плохим учителем.

Он ненадолго замолчал.

А затем произнёс:

— Я потерял близкого человека из-за самоубийства.

На мгновение время будто остановилось.

Словно меня ударили чем-то тяжёлым по голове.

Я потеряла дар речи.

Учитель посмотрел на меня и тихо добавил:

— Я знаю, каково это — потерять дорогого человека таким образом. И прекрасно понимаю, насколько больно тем, кто остаётся жить дальше. Сейчас тебе тяжело. Ты боишься потерять ещё больше. Я это понимаю…

Я услышала то, чего совершенно не ожидала.

И потеряла дар речи.

— Но ты ведь не потеряешь абсолютно всё. Останутся воспоминания. Останется и тот факт, что ты до этого старалась и жила дальше. Всё это никуда не исчезнет. Но то, что ты собиралась сделать сегодня, лишает человека всего. Я считаю, что такой поступок — это предательство всех людей, которые до сих пор любили тебя и заботились о тебе. И ещё это предательство самой себя. Скажи, Амада… действительно ли смерть стала бы искуплением за совершённые тобой ошибки?

Слова Такаянаги-сэнсэя прозвучали так, словно он обращался не только ко мне, но и к самому себе.

И я…

Так и не смогла ничего ответить.