Я включила телефон впервые за долгое время. Экран взорвался шквалом уведомлений.

Большинство из них были полны голосов, полных ненависти — тех самых учеников, кого наказали из-за меня.

Сначала было страшно. Потом, наверное, чувства притупились. По какой-то причине меня ужаснуло то, что я могла спокойно их читать.

А затем, когда поток злобы иссяк, я увидела главные новости дня.

Эйдзи стал самым молодым лауреатом литературной премии за всю её историю. Вот и всё. Но это имя — «Эйдзи» — пронзило меня глубже, чем все крики негодования.

Это было похоже на проклятие. Его ждало такое светлое будущее. И я знала, что ещё не раз увижу его имя в заголовках.

Из кучи сообщений, полных грубых слов, я нашла одно имя и позвонила. После нескольких гудков он взял трубку.

— Амада? Что-то случилось?

Его голос, как всегда, был тихим и спокойным.

— Такаянаги-сэнсэй… Мне нужно с вами поговорить.

Я замерла в ожидании, чувствуя, как накатывает отчаяние.

— Я слушаю.

Но учитель лишь терпеливо ждал, давая мне собраться с мыслями.

— Я больше не знаю, что делать. Я совершила нечто ужасное по отношению к Эйдзи, испортила будущее стольким людям… Как это можно исправить?

Ответа у меня не было. Всё началось с простого желания защитить себя.Но ложь становилась всё больше и больше, я даже не могла её контролировать, и мне оставалось только бежать. Всё кончено. Я понимаю, что я — худшая из всех.

Мне бесконечно жаль. Но я не знаю, как загладить вину. Моей матери придётся выплачивать Эйдзи компенсацию. Я буду работать и возвращать эти деньги по крупицам. Но я сомневаюсь, что этого когда-нибудь будет достаточно.

— Амада… ты случайно не встречалась с Аоно?

Учитель осторожно подтолкнул меня к продолжению.

— Нет. Мы случайно столкнулись до того, как та история попала в новости, но… он сказал: «Я не хочу тебя ненавидеть, поэтому давай больше не видеться». А потом… Эйдзи получил эту премию…

Я сама не понимала, что говорю. Слова путались, не желая складываться во что-то внятное.

Но, кажется, сэнсэй меня понял.

— Похоже, ваши с Аоно отношения гораздо глубже, чем я думал. Поэтому понятно, что и чувств там накопилось немало. Я также понимаю твоё желание загладить вину перед ним. А чувство потери, когда уходит такой важный человек, должно быть, невыносимо. Со временем оно лишь обостряется.

Откуда он знал? Он читал меня как открытую книгу.

— Я хочу хотя бы встретиться и как следует извиниться…

Я ждала согласия. Но его следующие слова оказались неожиданными.

— Амада, я против. Потому что это было бы игнорированием чувств Аоно — жертвы. Для него это стало бы лишь проявлением твоего эгоизма. По крайней мере, сейчас он явно не хочет таких встреч.

Его слова обожгли меня.

— Тогда что же мне делать? Как унять эту боль...?

Мой голос вначале звучал резко, но к концу в нём слышалась лишь мольба.

— Но даже если бы ты извинилась, это было бы ради спасения себя, а не его. Иногда для преступника нести эту боль — и есть форма искупления. А лёгкость, которую ты ищешь, вряд ли спасёт тебя по-настоящему.

— Значит, мне даже нельзя искупить вину...?

Больше я не могла сдерживаться. Рыдания перехватили горло, и я не могла вымолвить ни слова. Учитель не положил трубку — он просто молча ждал на другом конце провода, пока я не смогла успокоиться.