Сейчас у него две задачи.

Первая — попытаться не раздраконить Мону снова, не довести все до конфликта.

Вторая — не перепутать реплики, не ляпнуть ничего из того, что стер повторившийся день. Вести себя естественно, врубиться в разговор так, будто его ничего и не прерывало.

Вселенная даже не пытается сдать ему легкие карты…

Перед уходом Мона говорила, что собирается искать ответы. Может, реально копает под этих невидимых упырей?

Рон тихонько выдохнул, проверил сохранность своих кирпичков в ментальной стене, и произнес:

— Ну, мне ты, конечно, вряд ли расскажешь, учитывая то, что для тебя это небезопасно…

Он уловил какое-то странное ощущение в груди, но не рискнул открываться, чтобы проверить, что это. Боялся снова подхватить что-то деструктивное и потерять нить разговора.

Мона пожевала губу и кивнула.

— Дело в том, что для тебя… это тоже может быть небезопасно, — сказала она.  

Рон нахмурился.

— Если я узнаю, то тоже могу… подставиться, ага?

Мона нервно дернула плечом.

Черт, а разговор про то, что он смог спрятать какие-то там воспоминания… был до их ссоры или?..

Нет, они говорили спокойно, не на повышенных тонах, а потом перешли к Грозному глазу и… да, до ссоры, точно.  

— А ты… у тебя вообще есть, ну… кто-то? — осторожно спросил Рон. — Кто-то, с кем ты можешь это обсудить?

Мона какое-то время пялилась в одну точку, а потом вздрогнула и часто заморгала, как будто услышала что-то возмутительное, но решила, что ей показалось.

— З-зачем? — растерянно спросила она.

Рон пожал плечами.

— Не знаю. Посоветоваться, выговориться, — медленно перечислил он, — получить поддержку.

Ей-Мерлин, она смотрела на него, как на воскресшего Волдеморта, только еще и с двумя головами.

Он что, опять ляпнул что-то не то? Или?..

И тут в его голове вспыхнула фраза.

— Я никому не могу доверять.

Мона произнесла это с каким-то надломом в голосе возле того серого дома, где светлячки засекли Амелию Паркер.

Так это была не фигура речи? Не для пафоса и драматизма?

Рон сглотнул. Молчание Моны уже становилось невыносимым.

— Возле того невидимого дома. Ты… ты говорила, что никому не можешь доверять, — решился произнести он после долгой паузы. — Это… если это так, то это отстой. Прям отстоище. Врагу не пожелаешь.

Мону его слова, кажется, только больше путали. Или пугали. Или… или что такое. Но она явно не понимала, как ей реагировать. Ее взгляд то замирал на одной точке, то бегал из стороны в сторону, как будто пытался зацепиться за какой-то подвох.

— Почему… почему ты мне это говоришь? — спросила она тихим голосом.

Возможно, три дня назад его бы и удивил такой вопрос, но сейчас Рону были понятны предпосылки, почему Мона вообще мыслит такими категориями. Вполне нормальное поведение в ненормальных обстоятельствах, когда ради выживания надо подозревать всех и вся.

Ох, она бы смогла найти общий язык с Грозным глазом! После ста тысяч проверок с обеих сторон, разумеется…

— Потому что я так думаю, — ответил он. — Наверняка ты уже сама заметила, что я человек достаточно прямолинейный.

— Нет, я… — Мона зажмурилась и помотала головой, словно поймала саму себя за руку, пока еще не успела выдать что-то лишнее. — Неважно…

Рон вздохнул. Он откинул голову на спинку кресла и сложил руки на животе.

— Важно, если тебя это парит, — произнес он, уставившись в потолок. — Но, если это для тебя и меня небезопасно, можем закрыть тему.

— Да…

Мда, кажется, и эта попытка так себе?..

Ладно, она хотя бы не обижена на него, не угрожает, не убегает. Может, с такими людьми, как Мона, по-другому и никак иначе не получится? Нужно что-то посильнее, чем пара сочувствующих фраз.

Вообще, черт ее знает, что там на ней работает или нет…

Рон украдкой бросал взгляды на Мону.

Она сидела, пялясь в одну точку и время от времени потирала то одно, то другое запястье. То ли хотела расчесать один из своих шрамов, то ли нанести себе новый. Ну, или просто привычка такая.

Вот только… будь это привычкой, она бы все время хватала бы себя за руки, верно? А тут как будто триггер, как было в доме дедушки и бабушки.

Может, спросить? Или это ее сильно отпугнет — и ссора повторится?

Но и молчать как-то странно? Как будто бы они должны обсуждать тут какие-то вероятности и протоколы, как им там дальше действовать, а по факту просто сидят и пялятся в пространство.  

— А ты… а ты не думала спрятаться в другом временном отрезке? — наконец-то подал голос Рон, неожиданно вспомнив про Амелию. — У меня пару раз возникало ощущение, что ты не особо-то рвешься обратно, если честно. Как будто бы правда обдумывала такой вариант…

В какие-то моменты точно что-то такое было. Причем и там, и тут Мону гнал страх.

Не вернется — влетит?

Вернется не слишком быстро — влетит?

Вернется, оставив после себя улики — влетит?

Если так, то это очень сомнительная мотивация, конечно…

Мона тяжело вздохнула и сжала пальцами переносицу.

— Я… я не знаю. Я уже ничего не понимаю…

Казалось, что она вот-вот расплачется — и Рон понятия не имел, как она себя поведет, если ее уведет в эту сторону. Когда Мона злится и нервничает, там более-менее понятно — она будет делать странные резкие движения: куда-то бежать, кого-то атаковать, стирать кому-то память. А что будет, когда она расклеится?

— Может, там и не надо понимать? — прошептал Рон. — Может, это то решение, которое надо… почувствовать?

Мона отвела руку от лица и схватилась за подлокотник, сжала его, поскрежетав ногтями.

— Как ты это делаешь? Как ты… как ты чувствуешь? Как можешь быть уверен, что… да как вообще? — со смешком в голосе спросила она.

Она сама не верила, что спрашивает это, отсюда этот нервный смех.

— Да хрен знает, — честно признался Рон. — Просто в моменте оно как-то… как ощущение полной уверенности. Что вот надо поступить так, и больше никак. Или идти строго туда. Или сказать вот это. Не знаю, оно словно своей жизнью живет, а я просто реагирую и импровизирую, доверяясь процессу.

Мона фыркнула.

— Я вообще не уверена, что когда-либо ощущала себя так…

Рон подпер ладонью щеку.

— Не уверена, что когда-либо была в чем-то уверена? — мягко улыбнулся он, надеясь, что это не прозвучит совсем уж, как издевка.

Уголки губ Моны чуть дрогнули.

— Да уж…

— Ну вот в бою же ты себя нормально ощущаешь? — начал рассуждать вслух Рон. — Любая дуэль на палочках для тебя как яичницу пожарить. Разве что Грозный глаз смог почти застать врасплох, но там, честно говоря, все охренели. Что ты, что я, что Рори с Амелией, что сам Грозный глаз…

Мона снова поскребла по подлокотнику. Выглядело так, что она обдумывает его слова, соотносит с чем-то.

— Да, — она кивнула. — Я, кажется, понимаю, о чем ты.  

Ну вот и хорошо, хоть что-то нащупали…

— Неплохо для начала, — подбодрил ее Рон. — Теперь ты знаешь, как это ощущается и сможешь отловить тот вариант, где ты чувствуешь себя увереннее. Ну, или близко к этому. Или там есть хотя бы на капельку больше уверенности, чем с остальными вариантами. А там уже освоишься как-то.

Мона пожевала нижнюю губу, снова нахмурилась и развернулась к Рону всем корпусом.

— Почему ты… почему?

— Почему — что?

Она сглотнула.

— Почему… помогаешь мне? — прошептала она.

Теперь уже Рон растерянно заморгал.

— Ты спросила, я ответил, — сказал он. — Я же тебе не комбинацию от своего сейфа в банке сливаю, в конце концов, а просто поддержал беседу!

Но Мона все равно выглядела так, словно ее на концерт мандрагор привели.

— Проехали. Дают — бери. И не заморачивайся, — Рон махнул рукой и, выдержав для приличия паузу, продолжил: — Давай лучше обратно к этим твоим… коллегам.

Мона занервничала, громко сглотнула, но тем не менее кивнула, соглашаясь сменить тему.

— Итак, в моей памяти есть твое лицо и… полагаю, некоторые факты, которые… — Рон осекся и помотал головой: — Нет, я вот чего понять не могу! Вы там друг от друга просто скрываетесь все и всегда? Или это несколько особых скрытней и ты — одна из них? Просто, ну, если… если никто из них не видел твоего лица, то откуда они поймут, что в моей голове — это ты, а не просто очередная девица в беде?

Мона снова поскребла ногтями по подлокотнику.

— Я тоже думала про это, — тем не менее произнесла она нервным и напряженным голосом. — Вот только…

Она закрыла глаза и шумно выдохнула через нос. Явно взвешивала, стоит говорить или нет.

Рон тоже принялся перебирать варианты.

Когда в Отделе тайн они прошли через тот коридор, соединяющие все помещения, Мона, кажется, не столько боялась остальных, как боялась одной конкретной фигуры. И хотя она точно не могла знать, что в Комнате времени они чуть не столкнулись именно с ним, но когда Рон спародировал его голос, Мону словно ледяной водой окатили.

— Тот хмырь, да? — подсказал ей Рон. — Которого я отыграл в Отделе тайн?

Костяшки ее пальцев аж побелели — так сильно она вцепилась в кресло.

Одновременно с этим Рон ощутил, что боль в ее животе пробила даже его защитный барьер — слабенько, не со всей дури, но ощутимо. Он уж наловчился отделять ее боль от своей.

— Ты только догадываешься, что он вас в лица знает? Или знаешь наверняка? — продолжил допытывать Рон.

Ее лоб аж потом покрылся, а сама она стала тяжело дышать, как будто пыталась втянуть в себя побольше кислорода, пока ей его не перекрыли.

Сердце почему-то екнуло в момент, когда Мона обхватила свое левое запястье и сжала его. Рон понял, что это что-то жесткое, что-то очень триггерное, и сейчас Моне может стать действительно невыносимо продолжать эту тему — и ссора легко вспыхнет из-за любого неосторожного слова.

Но при всем этом чуйка настойчиво шептала, что нельзя соскакивать с этого разговора. Там что-то важное, он знал — здесь точно зарыта какая-то мантикора.

Вдруг он поймал странное ощущение. Фантомное прикосновение к подбородку, когда его сжимают, чтобы разжать челюсть или заставить запрокинуть голову.

Рон прикрыл глаза, пытаясь пойти за этим впечатлением, надеясь, что вместе с ощущением появится картинка или в голос в голове, но… нет. Ничего не появилось, даже когда он сам поднес руку к подбородку, сделав вид, что просто чешет щетину, и попробовал повторить этот фантомный жест.

— Насчет остальных я точно не знаю, но мое лицо… думаю, он точно в курсе, кто я, — сказала Мона, выдернув его обратно в реальность.

— Почему ты так думаешь? — Рон открыл глаза и посмотрел на нее.

Если ты точно знаешь, ты не станешь выбирать эти слова уточнения, вроде «я думаю» или «мне кажется». Значит, Мона сама находится в поле предположений.

Прошла, наверное, целая вечность.

Рон успел перетрясти в голове кучу версий.

Мона заметила за собой слежку этого хмыря где-то вне Министерства?

Или он втянул ее в какую-то аферу, а потом подставил?

Прикрывал какой-то ее другой косяк, но шантажом заставил что-то там сделать?

Один вариант за другим сменялись в его голове, как квиддичные команды в турнирной таблице. Рон, наверное, предположил все возможное.

— Потому что… к-кажется, это м-мой отец, — дрожащими губами выдавила Мона.

Но не это…

Рон выкатил глаза. Такого он точно не ожидал.

— Кажется?.. — переспросил он.

Мона сглотнула и сжала свою руку со всей силы. Она что-то проскулила, но Рон не разобрал слов.

Кажется.

И снова — это не слово-паразит, оно здесь для чего-то, оно занимает свое место — Рон был готов поспорить на что угодно.

Кажется — это значит, что она еще не уверена, недостаточно фактов собрала, не докопалась. А вот рука…

Рон не сразу соотнес, к чему мог быть этот жест, что именно триггерит Мону, заставляя хвататься за свои запястья и давить на них, а потом…  а потом его словно озарило.

В первый раз он заметил это, когда Мона стерла Септимусу и Седрелле память, а клятва отзеркалилась на ней.

Мерлин, как же ему хотелось сейчас ошибиться…

Потому что если он прав — это пиздец. Лютейший, ужасный, отвратительный…

— Мне непривычно видеть, что семья может вдохновлять, а не тяготить, — вспомнил он ее слова.

В висках застучала кровь, а в горле встал ком.

— Он… он стер тебя память? — сиплым голосом произнес Рон.

Хоть бы он ошибся, хоть бы он ошибся…

Мона даже и не пикнула, только зажмурилась, как-то совершенно по-детски, как будто бы ей три годика, и она решила, что спрячется, если накроет голову покрывалом.

Осознание медленной разрушительной волной наваливалось на Рона. Он смотрел на Мону совершенно другими глазами. Пазл наконец-то собрался, но это тот факт, который он предпочел бы не знать.

Нет.

Он бы предпочел, чтобы этого не было. Ни с кем — даже этой бесячей девчонкой.

По спине проскакали мурашки, волосы на шее и затылке, казалось, встали дыбом, как у Живоглота, когда он чего-то боится. Мысль, которую он крутил в голове, доформулировалась до конца. 

Шрамы.

На ее руках не просто следы неудавшегося подросткового романа, где Мона могла бы себе какой-то незначительный вред нанести — пусть даже театральный и показательный для одного-двух зрителей.

Это были гребаные зарубки. Все это время девчонка оставляла на себе следы, чтобы что-то не забыть. Или, наоборот, отмечать, когда он что-то забыла…

Пиздец…

Мона обхватила себя руками и наклонила голову. Волосы заслоняли лицо, но без этого было понятно, что ей хреново. Она быстро-быстро дышала, у Рона возникло ощущение, что сейчас ее сейчас накроет паничкой. Если уже не…

Рон опустился на пол рядом с ее креслом, положил голову на подлокотник, чтобы иметь возможность заглянуть ей в лицо, когда она перестанет прятаться.

Тыльной стороной ладони он коснулся ее коленки, аккуратно провел костяшками по штанине. Ему хотелось как-то ее поддержать, но он не хотел напугать, не хотел перегнуть и вторгнуться.

Сейчас ему даже не особо было важно, что она там натворила, что с ней такое сделали, куда она влезла, до чего докопалась и кому как помешала. Рона потрясла сама ситуация, и что-то подсказывало ему: это не тот же случай, какой был у Гермионы с ее родителями. Ему пока не хватало данных, чтобы докрутить эту мысль, но вот… вот нет. Здесь точно что-то другое.

— Мне очень-очень жаль, — прошептал он. — Даже если у него или у кого-то была уважительная причина сделать это, я… я думаю, это — пиздец.

— Я вообще ничего о себе не знаю, — сдавленно прошептала она, шмыгнув носом. — Не знаю, откуда я. Мона — моя настоящее имя или я где-то его услышала? Но почему-то вспомнила и решила, что оно — мое? И сколько мне лет? Ч-что я люблю? К-какой я раньше была?..

Чем больше вопросов она задавала, тем больше Рон укреплялся в мысли, что там точно не такая же ситуация, как у Гвендолин и Алана. Гермиона заблокировала все воспоминания о себе и магии, но оставила родителям их самих — по крайней мере те части личности, которые позволяли им хоть на что-то опираться, игнорируя только родительскую часть.

Тоже жестоко, конечно… Но Гермиона уже сполна расплатилась за последствия. Даже несмотря на давность, вина догрызала ее до сих пор. 

Да, Рон не знал другую сторону вопроса, но что-то ему подсказывало, что тот гипотетический отец Моны никаких мук совести не испытывал.

Рон уже решил опустить тот факт, сама-то Мона стирает всем память направо и налево, не особо-то тоже проникаясь чужими судьбами. Сейчас его куда больше возмущало, что у человека вообще всю его жизнь из его же головы стерли. 

Целую, мать его, личность…

— Я… я уже не понимаю, где реальность, а где ложь. Что из этого настоящие воспоминания, а какие мне подбросили, чтобы… не знаю…

— Растить легендарной воительницей?

И это даже на ситуацию Локхарта не до конца накладывалось, потому что на Мону, судя по всему, продолжали воздействовать постоянно. Вполне возможно, что это не разовая акция, а гребаная безлимитная подписка…

И непонятно, что и как прятать, точно ли ты вспомнил верное, или это была ловушка и что-то внушил? Начнешь слишком дергаться, пытаясь сохранить свое воспоминание с каким-то событием — а его и не было, тебе подбросили. И вот уже эти суки веселятся, наблюдая, как ты пытаешься сохранить ту крошечку, которая, может, даже и тебе не принадлежит...

Пиздец? Пиздец…

— Угум…

— Мда, — Рон тяжело вздохнул. — Слов нет. Это какой-то… даже я столько матов не знаю, чтобы описать происходящее.

Она то ли фыркнула, то всхлипнула, а потом поднесла руки к глазам. Волосы все еще скрывали от него ее лицо, но Рон мог поклясться, что Мона пытается вдавить слезы обратно в уголки глаз.

— Да хрен с ними, пусть текут, — тихо сказал он. — Поплачь, если тебе нужно.

Он слышал, как она сглотнула. Мона пока держалась, хотя когда она заговорила, ее голос задрожал:

— В этом н-нет смысла…

— Есть, если тебе больно, — Рон снова погладил костяшками ее коленку, но потом убрал руку и похлопал по ковролину рядом с собой.

Мона шмыгнула носом, но неожиданно послушалась — сползла вниз, уселась рядом с ним на полу, а спиной откинулась на кресло позади них. 

— Ты же п-понимаешь, что я, вероятно, все равно буду п-пытаться найти с-способ... с-стереть тебе память? — спросила она.

— Само собой.

— Даже ценой т-того, что сама могу забыть, наше... путешествие.

— Я другого и не ожидал, — честно признался Рон.

— Тогда этот разговор не имеет смысла, — вдруг резко и четко произнесла Мона.

— Имеет, если тебе станет хоть капельку легче, — шепнул Рон.

Она наконец-то перестала прятаться и подняла на него глаза. Они блестели от подступающих слез.

— Поплачь, если нужно, — повторил Рон. — Мир не остановится, если ты возьмешь небольшую передышку.

Она поджала губы и покачала головой, но Рон чувствовал даже через свою защиту, что в резьбу вот-вот сорвет.

Ей хотелось довериться, но было слишком страшно, и сейчас Рон действительно понимал, откуда все это произрастает. Он не был уверен, что справился бы лучше Моны в ее ситуации.

— Хочешь, я расскажу один секрет? — тихо спросил он. — М-м?

Мона сглотнула и растерянно моргнула, обрабатывая его предложение.

— Я копалась в твоей голове...

— Этого ты точно не видела, — перебил Рон.

— Я знаю, что ты д-делаешь, — Мона шмыгнула носом и снова потерла уголок глаза, пытаясь загнать слезу обратно. — Думаешь, что я откроюсь в ответ, если ты откроешься мне?

— Отчасти, — Рон кивнул. — Но не только поэтому.

— А п-почему?

— Давай я расскажу, а там сама увидишь? — нахмурился он. — Это не будет ни к чему тебя обязывать. Я просто надеюсь, что этот шаг кое-что поменяет.

Мона спрашивала у него про чуйку, и это как раз тот момент, когда Рон был на сто процентов уверен, что поступает правильно. Даже если последствия окажутся не теми, на которые он рассчитывал, но точно знал — так все равно надо.

— Несколько минут назад мы с тобой поссорились, — начал Рон. — Я предположил кое-что о тебе. Спросил, что ты там такого натворила и пыталась исправить, или что-то такое. Ты отмолчалась, а я… бесанулся. Мол, да, давай, молчи, я все равно вижу какие-то штуки…

И Рон принялся пересказывать все, что помнил. Как он вывалил все свои наблюдения, и как Мона заподозрила, что ему кто-то эту информацию слил, и как Рон обиделся на это замечание, потому что он просто об этом догадался, и на энергии этой обиды… мда, так себе, эпизод.

— … и после этого я сказал тебе повзрослеть. А ты… ты сказала: «Без сознания я нравлюсь тебе куда больше, да?».

До этого Мона смотрела куда-то перед собой практически не моргая, но на последней фразе ее словно молнией шарахнуло. Она повернула голову к Рону и уставилась на него во все глаза.

Наверное, до этого она еще могла себе рационализировать, что его рассказ — это какая-то уловка, но именно это стало доказательством, что он не лжет.

— Мне жаль, что я так сказал, — сказал Рон неожиданно осипшим голосом, и, прокашлявшись, добавил: — Теперь жаль. Я… мне казалось, что ты в отключке, а потом я решил, что наша клятва тебе все это выкосила, и как-то… хреново вышло, короче. Прости меня, пожалуйста.

Мона всхлипнула и потерла нос.

— И что было потом? — хрипло спросила она.

Рон тяжело вздохнул и пересказал остальную часть.

— …и ты ушла. Надеюсь, я не перепутал ничего, но… общий смысл, думаю, ты поняла.

Тишина в комнате, казалось, сейчас его придавит тяжестью бетонной плиты. Но даже несмотря на все это напряжение, Рон знал — он поступил правильно. Знал и чувствовал.

— Почему… зачем ты мне это все рассказал? — нахмурилась Мона. — Тебе же выгоднее было бы… зачем?..

Рон пожал плечами.

— Да просто подумал… я же не могу тебе никак помочь с твоими основными воспоминаниями, так? Не могу ничего восстановить, не могу рассказать, как что было, чтобы ты догадалась, и сама собрала картинку из каких-то фактов, — Рон подтянул колени к груди и обхватил их руками. — Но я могу рассказать об эпизоде, который я почему-то запомнил, а ты — нет. Не знаю, было ли у тебя ощущение дежавю из-за чего-то, и если да, то хотя бы тут у тебя будет какое-то объяснение. Какая-то стабильность и понятность. Наверное, так. Хрен знает. Возможно, я просто сочиняю причину на ходу…

— Я не понимаю… — пораженным шепотом произнесла она.

Мона и правда смотрела на него, как на помешанного.

— Может, это и не надо понимать, — рассудил Рон. — День опять может повторится, и не факт, что мы оба запомним этот разговор. Но пока этого не случилось, почему бы просто… не знаю. Притвориться, что ли? Представить, что сказанное тут, никогда не выйдет за пределы этого шлюшатника, и хоть немного отпустить гребаный контроль?

Мона тоже подтянула к себе колени, положила на них локти и уткнулась в них лицом.

— Я не знаю… — донесся до Рона ее приглушенный голос.

— Хорошо, — кивнул он.

Она долго не подавала признаков жизни, даже не всхлипывала, не тряслась, не плакала. Только сидела, склонив голову так, чтобы волосы скрывали ее лицо.

Прошло немало времени, прежде чем она решилась поднять голову. Но прямого зрительного контакта она Мона пока избегала.

— Мне очень хочется поверить, — произнесла она хриплым шепотом, — но я не могу…

Рон пожевал нижнюю губу.

— Это и неудивительно, — сказал он. — Не уверен, что справился бы лучше на твоем месте. Даже больше скажу, не уверен, что вообще кто-либо справился бы хоть с чем-то на твоем месте.

У Рона из памяти выпала всего неделя, а он уже едва ли на стенки не полез. Что уж говорить о постоянном стирании личности? Кажется, все, что ей оставили — это навыки боя и какие-то мелочи про работу в Отделе тайн.

— Оставили тебе чисто функции, ага? — презрительно фыркнул он. — Чтобы делала свою работу и чтобы не задавала лишних вопросов. А на жизнь, личные амбиции и прочее — плевать, это просто какой-то…

— Хватит… — слабым голосом попросила Мона, схватившись за голову. — Прошу, хватит…

Ее потряхивало, и зуб на зуб не попадал.

Рон шумно выдохнул и сжал кулаки, пытаясь успокоиться.

— Прости, я… кажется, на свою дочь спроецировал, — попытался объяснить он. — Честно скажу, я… я не могу представить, что сделал бы такое с Рози. Наверное, в очень крайнем случае, если бы знал, что ей угрожает смертельная опасность — только так.

И то еще тысячу раз подумал бы. Если бы Роза заметила какие-то странные пустоты у себя в голове, точно бы лбом все двери прошибла, но нашла бы ответы, что само по себе могло подставить ее сильнее. Вероятнее всего, пришлось бы согласовывать с ней, обсуждать, сделать так, чтобы она сама себе оставила какую-то подсказку, или… или что-то такое.

Рон поделился этим рассуждением с Моной.

— …и вот правда, только защита — единственное, чем я могу это оправдать, — повторил он с тяжелым вздохом. — Но, блядь, всю личность стирать? Я не знаю, как-то это слишком…

Она заправила волосы за уши и почесала кончик носа. Он покраснел, как и веки, но Мона пока держалась, не срывалась в слезы.

Рон решился приоткрыть свою ментальную защиту, и сразу ощутил ком в горле, и кровь, стучащую в висках.

Снова то чувство, которое никак не удавалось определить…

— Твоим детям очень повезло, — сдавленным шепотом произнесла она. — Я не знала, что так вообще может быть.  

— Как?

— По-человечески, — ответила Мона. — Даже немного завидую…

Блядь.

Точно.

Зависть…

Рон на секунду прикрыл глаза и мотнул головой. Когда-то это чувство преследовало его чуть ли не на каждом этапе жизни, а потом оно вытеснилось само собой очень естественно и незаметно. Наверное, когда родились Роза и Хьюго, и забота о них выдвинулась на первый план. Тебе просто некогда свои тяжелые мысли мыслить, когда дети начинают бегать с ножницами за бедным Живоглотом — нужно срочно спасать своего дружочка и его усы. И бубенцы…

— Приятно это слышать, конечно, но… я точно уж не самый легендарный отец на свете, — хмыкнул он. — Мой сын на меня обижен, а я даже не помню, из-за чего. Помню только, что извинялся, и что он… он был очень огорчен. И зол на меня. А дочь… получается, я не смог ее защитить. Не забрал к хренам из Хогвартса, когда заметил твою слежку, и… вроде на ней это не сильно отразилось, но меня все равно это парит. Если ты до нее добралась, то и твои коллеги смогут, ага?..

— Надеюсь, нет, — Мона с шумом втянула в себя воздух. — Не потому что в Хогвартс легко попасть, а просто надеюсь, что Роза никому не нужна. Она знала слишком мало информации, да и то неважной, и я… я стерла Розе память скорее чтобы вы с женой подсказок не получили. — Мона вдруг горько усмехнулась и добавила: — Хотя все равно это не имело смысла, да? Хьюго вы спрятали, а он помнит часть каких-то событий. А ты еще видел меня под чарами маскировки все это время…

— Да, неловко вышло, — хохотнул Рон. — Прости, что следил за тобой, пока ты следила за мной.

Мона фыркнула.

— Это было даже мило в каком-то смысле, — сказала она. — Наблюдать за вами. Как вы с Грейнджер поддерживаете друг друга, и как ты ее любишь… Я погружалась в твои мысли, и слышала, как ты ее любуешься, и это так… не знаю даже. Неожиданно? Обычно люди говорят одно, а думают другое, а ты говорил все, что думал, и я не понимаю, как ты вообще дожил до своих лет со своей прямотой.

— Ну так прямолинейно можно сообщать не только гадости же! — заметил Рон. — Так и спасаюсь. Прямолинейно говорю людям и приятности в том числе. Вот меня и терпят.

К тому же, можно не обманывать, а просто не говорить всей правды…

— И это тоже… необычно для меня. Не привыкла, что люди могут общаться так, и что мне не будет это казаться розовым сахаром.

— А ты сама когда-нибудь… ой… — Рон остановил себя, осознав, что чуть не ляпнул нечто очень бестактное.

— Влюблялась? Любила? — с горьким смешком спросила Мона. — Понятия не имею. И даже не знаю, что что хуже: не соприкоснуться с этим ни разу за жизнь или забыть того, кого любил и кто любил тебя, — громким шепотом проговорила она. — Хотя вряд ли последнее вообще возможно.

— Почему ты так думаешь?

Мона повернулась к нему и спросила, высоко подняв брови:

— Серьезно? Я думала, мы сошлись на том, что ты не настолько тупой, каким притворяешься?

Рон хохотнул.

— Знаешь, есть люди, которые не испугались бы этой твоей защитной колкости, — сказал он. — У моего лучшего друга вон вообще броня срослась с кожей — и ничего. Женат, трое детей, Авроратом руководит…

— Это не то. И вообще я… почему я вообще вдруг начала обсуждать это все с тобой? — удивилась Мона.

— А хрен знает, я перестал следить за логикой разговора еще… когда-то, — Рон пожал плечами. — В общем, не списывай себя раньше времени. В мире полно ебанутых, кому нравятся девушки со сложным прошлым.

Уголки губ Моны дрогнули. Наверное, если бы не общий фон разговора и накопившегося стресса, она бы даже улыбнулась.

— Вот это, — сказала она, — вот из-за чего я завидую твоим детям. Наверняка, когда они говорят с тобой, получают нормальный совет и поддержку, а не…

Мона умолкла и нахмурилась, словно забыла подходящее слово или искала более емкую альтернативу.

— Что? — спросил Рон, когда молчание уж слишком затянулось.

— Ничего, — сказала Мона. — В буквальном смысле — ничего.

Рон вздохнул и вытянул ноги вперед.

— Может, было и что-то хорошее? — тихо спросил он. — Просто ты этого не помнишь?

— Сомневаюсь, — отрезала она.

Рон прикусил нижнюю губу и кивнул.

Ладно, в конце концов, ей лучше знать, из каких фрагментов собирать свою жизнь. Когда он соотносил какие-то факты, а потом копался в своей голове, тоже делал это по-своему, ни на кого не ориентируясь.

— А как ты… что именно навело тебя на мысли, что тот невидимый хмырь твой?.. Ну ты поняла…

Почему-то в последний момент Рон подумал, что лучше не произносить этого вслух, чтобы потом из памяти было меньше вычищать. Если до этого снова дойдет, конечно, и они решат, что так в итоге будет безопаснее.

Мона тяжело вздохнула и закрыла глаза.

— Я… я не помню его лица, только силуэт и… голос. И когда в моей голове что-то вспыхивает, я слышу какие-то фразы, сказанные именно этим голосом. Картинка часто размыта, но есть ощущение, что я… разная? Иногда маленькая, и смотрю снизу вверх, как ребенок, играющий на полу. Или я лежу, а кто-то взмахом палочки гасит в моей комнате свет, потому что пора спать. И его никогда не видно полностью, есть только ощущение присутствия и…

— Голос, — подсказал Рон.

— Голос, да…

Ее аж сжало, когда она это сказала. Рон не только почувствовал это, но и увидел, как Мону всю передернуло. Она все еще сидела с закрытыми глазами, хмурясь и морщась, как будто видела плохой сон.

— Не доверяй никому, кроме меня, — жестко произнесла Мона, словно пыталась копировать кого-то. — В мире нет никого, кто поймет тебя, лучше меня. В момент, когда все от тебя отвернутся, рядом буду только я…

Чем больше она говорила, тем сильнее разгонялось у него сердцебиение. Рон почувствовал, как его пальцы похолодели.

Мона приподняла веки и невидящим остекленевшим взглядом посмотрела на Рона.

— А потом в моей памяти эхом отражалось одно и то же заклинание. Его голос произносил его с разной громкостью. Каждый раз на фоне были разные звуки. Но слово одно, — хриплым шепотом произнесла она, а потом улыбнулась страшной неестественной улыбкой: — Обливиэйт. Обливиэйт. Обливиэйт, обливиэйт, обливиэйт, обливиэйтобливиэйтобливиэйт…

В конце уже не было слышно слов, ее голос пропал, только ее губы продолжали шептать это ужасное слово.

Рон прижал руки ко рту, пытаясь сдержать рвущийся наружу скулеж. Перед глазами все плыло, он уже не видел лица Моны, только ее раскачивающийся силуэт.

Ему нужно было закрыться, защититься от ее чувств, но почему-то он не смог заставить себя это сделать. И весь этот пиздец просто хлынули на него.

Боль — она разрывала изнутри, как Круциатус, текущий обжигающим свинцом по венам.

Сомнения — они разбегались в разные стороны, сеяли хаос и беспорядок, оставляя внутри лишь пустоту.

Тревога — груз, давивший на плечи, сила, сжимающая челюсть, дыра, стягивающая все внутренности.

Паранойя — она шептала своим доверительным шепотом, что это все по-настоящему, нет, тебе не показалось, это не в твоей голове, опасность, опасность, опасность…

Страх — он сковывал и замораживал, но одновременно распалял, вынуждая срочно куда-то бежать, прятаться, атаковать!

И… одиночество.

Все это время она была с этим совсем одна…

— Маленькая… — шепнул Рон, проглотив всхлип. — Мне очень-очень жаль…

Мона то ли пискнула, то ли икнула, и на первый план среди ее чувств вышла растерянность. Она не знала, что ей делать, как совладать с собой.

— Можно тебя обнять? — тихо спросил он.

Ком в горле помешал ей ответить, Рон чувствовал его. Но даже на простой короткий кивок у нее, кажется, ушли все остатки сил.

Он тоже кивнул ей, положил руки на ее плечи, провел по ним вверх-вниз, словно пытаясь согреть, и только потом легонько потянул на себя. Мона буквально рухнула в его объятья — сама. Рон обхватил ее руками и ткнулся носом в макушку.

Бедная, ее всю трясло…

Мона тяжело дышала, как будто пробежала несколько лестничных пролетов без передышки, а потом заскулила.

Кажется, она пыталась выдавить что-то похожее на извинение, хотела остановить себя, но лавина уже хлынула, и Мона не могла с этим ничего поделать.

— Н-ничего, — пробормотал Рон, трясущимися губами. — Сейчас ты не одна.

Черт его знает, что там будет дальше.

Возможно, через пять минут они опять поссорятся — и она убежит.

Возможно, они вновь окажутся по разные стороны.

Возможно, Мона попытается стереть ему память, направив кого-то другого.

А может, вообще захочет устранить, как единственного свидетеля ее уязвимости…

Сейчас ему не хотелось ничего загадывать.  

Потому что несмотря на все эти «но», все эти предположения, Рон знал — он поступил правильно.

Знал и чувствовал.