Непостижимые боги — ни добро, ни зло.

В этом мире существуют божественные существа, выходящие за рамки понимания смертных. Для них понятия морали не значат ничего. От разрушительных физических проявлений до управления снами и искажения самой ткани реальности — боги постоянно создают угрозу покою в Японии. И люди полностью в их власти.

Агент Катагиси и его младший партнер Мияки состоят в секретной правительственной организации, чья задача — расследовать сверхъестественные инциденты. Это их работа: разбираться с делами, связанными с богами и опасными людьми, что им поклоняются. И вместе с тем Катагиси намерен найти свою пропавшую жену, даже если ему придется столкнуться с ужасной истиной…

В этом мире существует странное явление, которое никак не назовешь ни добром, ни злом. Загадка, выходящая за рамки знаний человечества и не подвластная его контролю. Это явление, а также сущности, что порождают его, мы называем «божественным вторжением».

Ах да, тот сарай! Это что-то с чем-то, правда?

Нет, не тайфун. Если бы это сделал тайфун, то ближайшие дом или дорогу тоже бы разнесло, вам так не кажется?

Никаких строительных работ в то время также не велось. Но волноваться не стоит. Причина не в аварии или вандализме. Грузовик не протаранил бы сарай, не проломив сперва изгородь, да и разве найдется в окрестностях кто-то настолько сильный, чтобы вот так разбить доски? Но вообще уже близко. В каком-то смысле можно допустить, что кто-то расплющил сарай. Ну, не совсем — скорее не «кто-то», а «что-то». Просто снова настало событие года.

Да, точно. Оно бывает раз в году. Нет, это не какое-то ежегодное бедствие. День, в который раньше мы проводили фестивали. Так, не поймите меня неправильно, никто здесь не возбудился до того состояния, чтобы специально рушить мой сарай. В наше время в этих краях не осталось задора для подобных развлечений. Мы больше не проводим фестивали. Хотя, наверное, надо бы. Все-таки на этом фестивале благодарили бога нашей деревни.

Фестиваль урожая? Да, можно и так сказать. Наглядная демонстрация того, что происходит, когда перестаешь придерживаться традиций. Хотя я не представляю, как нам почитать бога, который творит подобное…

О, того бога больше нет. Знаете, говорят, давным-давно здесь проложили первую большую дорогу, и тогда бог встал и втащил себя обратно на гору со словами, что присматривать за нами больше не нужно.

Когда настало время расширять дорогу, этому мешало много всего разного — ну, рисовые поля, другие поля, в общем, вы поняли. Храм, да, само собой. Наверное, правда мешался. Но мы не делали ничего оскорбительного. Пришел священнослужитель, все там очистил, хорошо и основательно, а потом храм переместили. Поэтому я не думаю, что бог разгневался на нас, ничего подобного.

Фестиваль проводился каждый год, когда бог спускался с горы. Дайте-ка вспомнить, это было примерно в то время, когда мой второй ребенок начал ходить в начальную школу. Мы ставили несколько маленьких ларьков и подвешивали фонари, дети танцевали Бон-одори и несли микоси к храму.

Тогда еще в деревне было много детей. Они надевали маски животных из какого-то аниме, которое транслировалось по пятницам, и танцевали под заглавную песню. Ну и все такое прочее. Все мы оделись в традиционные хаппи — фестивальная одежда — и веселились от души. Даже учителя из школы, самые тихие и не такие, как все, будто становились совершенно другими людьми. Тогда вообще было весело. Здесь кипела жизнь.

Той ночью, как раз когда праздник заканчивался и люди начали расходиться по домам, мы услышали громкий грохот со стороны начальной школы. Было темно, поэтому мы предположили, что в здание школы въехал грузовик. Кто-то мог пострадать, и на остатках адреналина после фестиваля мы все побежали искать источник шума.

Вокруг порхали комары, лягушки пели свои песни на рисовых полях, а мы тем временем, держа наших детей за руки, спешили по дороге, идущей через поля. «Туда, туда!» — кричали мы по пути к темной школе. Однако когда пришли, то увидели нетронутые ворота. Пока мы слонялись по округе, пытаясь понять, что это все-таки был за шум — взорвался газ, например, — со стороны бассейна вдруг послышался крик. От нас отделился классный руководитель моего ребенка: он пошел за ключом в каморку сторожа, и от того, что он там увидел, у него подкосились колени. Конечно же, нам нужно было увидеть все своими глазами. Мы увидели, когда включили освещение бассейна: стало светло, как днем.

Воду в бассейне уже слили. В нем было что-то, похожее на одну длинную трубу, растянувшуюся от одного края до другого, — а ведь длина бассейна составляла двадцать пять метров. На пяти платформах в начале, которые предназначены для прыжков в воду, расположились пять толстых пальцев с изогнутыми ногтями; каждый палец лежал на своей платформе. Рука. Большая, громадная рука. Мы посчитали, что это чей-то розыгрыш, и позвонили в полицию, но человек, который проводил вскрытие, объявил, что кожа, мышцы и все остальное были настоящими. Понятное дело, не существует таких гигантских живых существ, но это в самом деле была огроменная человеческая рука. Полицейское отделение, естественно, не собиралось заводить дело. Кого им записывать в потерпевшие? Человека с двадцатипятиметровой рукой?

Полицейские и врачи в этой деревне были нам почти что родней. Ну и что еще нам оставалось делать? Все собрались вместе и понесли руку к храму, будто это был просто еще один микоси.

Вы бы видели наши лица! Представьте: грузовик проезжает мимо нас, перетаскивающих длинную бледную руку посреди ночи, стонущих, ворчащих и обливающихся потом. Но именно тогда все и началось. С тех пор примерно в это время года на деревню падает очередная колоссальная часть тела.

Да, попало и в мой сарай. Бах! Прямо с неба. Я сразу поняла. Сказала себе, что, похоже, настал мой черед. Знаете, это случилось и с моим соседом, четыре года назад, по-моему.

Нам достался глаз. Большой, круглый, блестящий, на плоской крыше сарая.

Конечно, это происходит раз в год, и от этого никто ни разу не пострадал. Что? Почему мы ничего не делаем? Думаю, делали бы, если бы могли, но мог ли хоть кто-нибудь что-нибудь сделать? Это же бог. Он не навредит. Ну да, мы могли бы переселиться, только здесь и так остались жить те, у кого иных вариантов нет.

Уж не знаю, находится ли само тело на небе или еще где, но вопрос напрашивался сам собой: сколько там еще осталось от него?

Типичный скучный сельский пейзаж.

Невозможно представить такой большой сад в городе. Зимой на этой зеленой живой изгороди, окружающей дом, наверняка расцветает камелия. Соседи вроде бы совсем не против веток деревьев, слегка выступающих на дорогу. Новенький сарай, раскрашенный в небесно-голубой цвет, сверкал в солнечных лучах в углу двора.

— Мой внук покрасил, когда навещал. Я даже сказала, что цвет слишком броский для нашего старого дома, — улыбнулась мне старушка, хозяйка дома, разминая руки с возрастными пятнами.

В ответ я вежливо улыбнулся, вернее, попытался, но получилось или нет — не уверен.

— А это — тот самый сарай?

Старушка кивнула. Я достал из кармана костюма фотографию, сделанную на мгновенную камеру. На обратной стороне шариковой ручкой была написана дата, оставившая кляксы. Ровно год назад. Я перевернул фотографию и выставил ее перед небесно-голубым сараем.

Это уже совсем не типичный сельский пейзаж.

Постройка на фото была полностью разбита. Казалось, мимо просто прошел тайфун, если бы не деревянные садовые ворота на заднем плане, которые стояли нетронутыми. Сарай же представлял собой нагромождение расколотых досок, а рядом валялись садовые инструменты, помятый детский велосипед, деревянные биты, бейсбольные перчатки и прочие предметы, хранившиеся внутри.

Но главная проблема была в другом, а именно в одном огромном глазном яблоке, чуть ли не благоговейно устроившемся над разрушенным сараем. Примерно полтора метра в диаметре, если оценивать на глаз. Белая сфера влажно блестела, напоминая по текстуре молочное желе, и отражала утреннее солнце того времени, когда была сделана эта фотография. В этой большой сфере расположился бледно-серый круг поменьше, а внутри него — еще один, концентрический, черный круг. Всмотревшись внимательнее, я мог разглядеть распространившиеся по желейной белой сфере жилы, похожие на коралл.

— Значит… глаз? — бестолково спросил я.

— Похоже на то, — вежливо ухмыльнулась старушка.

— И он упал на ваш сарай в прошлом году?

— Да…

Когда я опустил фотографию, перед глазами, точно слайд, снова возник новенький голубой сарай.

— Боюсь, мне не разобрать, левый это глаз или правый…

— А это важно?

Наверное, в моем голосе прозвучало раздражение, потому что старушка слегка съежилась. Я никогда не был хорош в подобных расспросах. Вздохнув, я глянул за изгородь, где заметил миниатюрную девушку в нейтральном, простом черном костюме, таком же, как на мне. Она ухмылялась.

***

— Мияки, в следующий раз ты идешь со мной.

Я вышел со двора старушки и оперся всем весом на ограждение, установленное вдоль грунтовой дороги. Затем зажег сигарету.

— Я так понимаю, ты снова напугал кого-то из местных. У меня, между прочим, были дела: собирала информацию в сельской администрации. Тебе придется привыкнуть к беседам с людьми, Катагиси.

— Напомни, кто из нас двоих старший агент?

Хотя Мияки только недавно перевелась в наше подразделение, справлялась она отлично. Большие круглые глаза и аккуратно подстриженная челка могли придавать ей детский вид, но отдел, в котором она работала до перевода ко мне, считался, кажется, весьма серьезным. А почему она перевелась в специфичное подразделение вроде нашего, я не имел ни малейшего понятия.

— Ну и? Что такого важного ты смогла узнать, ради чего оставила своего жалкого партнера разбираться со всем самостоятельно?

— Да-да, — произнесла Мияки с гримасой на лице, доставая акриловую папку из портфеля. — Говорят, эти инциденты начались в девяносто седьмом году. Первый произошел в бассейне начальной школы Дайсан, это недалеко отсюда, вниз по склону. Школа теперь заброшена.

— Снова последствия падения рождаемости.

Но чего еще можно ожидать? Живет здесь меньше четырех тысяч человек, большинство из них уже люди пожилые, так что эта деревня — пример так называемой урбанизации. Похоже, главным промыслом в этих местах было сельское хозяйство, и большая часть земли приходилась на рисовые поля. Тут на горизонте не видно даже комбини. Сверху еще добавляются ежегодные неприятные инциденты. И кто бы не захотел убраться отсюда?

Я взял документ, который протянула Мияки. Копия газетной статьи была ужасно зернистой. Прищурившись, я едва различал очертания двадцатипятиметрового бассейна на черно-белой фотографии, прилагавшейся к статье. Что-то, похожее на большую трубу, пересекало середину снимка, растянувшись от одного края до другого. Примерно в центре оно слегка изгибалось.

— Тут сложно что-либо разобрать. Не могла сделать цветную копию?

— Не на деньги налогоплательщиков. Эй, эй, у тебя пепел с сигареты падает на документ.

Все так же держа сигарету во рту, я поднес бумагу к лицу, повертел ее так и этак, пока наконец не рассмотрел то, что должен был. Труба разделялась на пять отростков, похожих на шланги; они лежали на платформах для прыжков в воду у края бассейна. Каждый отросток сужался к концу и завершался чем-то жестким и изогнутым, напоминающим грязную продолговатую доску для плавания. Я нахмурился. Все это выглядело как фотомонтаж посредственного качества.

— Это, должно быть, та самая рука, о которой упомянула старушка.

— Похоже на то, — сказала Мияки, перебирая документы в папке. — Сообщается, что каждый год без исключения, начиная с девяносто седьмого, часть огромного тела падает на деревню. Пока что мне удалось подтвердить нос, две руки, что-то похожее на третий зуб, колено, сорокаметровую прядь волос весом примерно в двадцать килограмм и, ну, органы. Селезенку и левую почку, вроде бы. Так… что там у нас. Затем, конечно же, глазное яблоко из дома, в который ты заходил. Другой глаз упал еще в девяносто восьмом.

— Бинго.

— Это тебе не игра.

Тут дважды прозвучал негромкий гудок машины, и мы с Мияки подняли головы. Загорелый старик выглянул с водительской стороны пикапа, загруженного пиломатериалом под завязку, улыбнулся и помахал нам рукой. Я скованно приподнял уголки губ, пытаясь улыбнуться в ответ.

— Вы из города?

— Да, мы приехали из Токио для муниципального исследования, — бодро ответила Мияки, прежде чем я успел открыть рот.

— Вот как? Что ж, передайте начальству, чтоб приводили сюда больше молодых туристов! — дружелюбно улыбнулся старик и уехал, оставив после себя шум мотора. Ничто не намекало на то, что он засомневался в словах Мияки.

— Ты врешь и не краснеешь, знала об этом? — высказался я, наполовину раздраженно, наполовину изумленно.

Мияки просто пожала плечами.

Лишь одно из сказанного ею было правдой: то, что мы приехали из Токио. Но это пустяк. Мы же не могли каждому встречному рассказывать, что являемся правительственными агентами, которые разъезжают по стране и расследуют паранормальные случаи — слишком серьезные, чтобы закрывать на них глаза. Иначе говоря, все то, что выходит за рамки обычных человеческих компетенций. Наша работа, впрочем, состоит не в решении этих проблем, а лишь в расследовании в надежде найти разрядку. Не сказать, что это увлекательная или вознаграждающая работенка, но такова обязанность госслужащего: заниматься тем, за что частный сектор не возьмется.

Я достал карманную пепельницу, затушил окурок и пошел вниз по склону в поисках еще местных жителей, с которыми можно было бы побеседовать.

Зима приближалась. Ломкие деревья начали сбрасывать листья. В просветах виднелись очередные дома, окруженные живой изгородью. Все и везде было одинаковым. За домами, мимо рисовых и прочих полей, проходила потрескавшаяся асфальтовая дорога, напоминавшая след от ожога.

— Что нам делать дальше? Можем попробовать зайти в местный музей или храм. Как-никак, мы только поверхностно знаем о здешних богах, — сказала Мияки.

Она не сводила глаз с грязи, заползавшей в ее туфли при каждом шаге.

— Я уже изучил это.

— Ну, мог бы и раньше сказать.

Мияки с упреком глянула на меня. У нее и так детское личико, а в такие моменты ее и вовсе можно принять за студентку.

— Мы не обменивались личными контактами.

— Но это же по работе…

— Знаю, просто каждый занимался своим делом, и у меня не было возможности рассказать.

Прежде чем Мияки успела сказать что-нибудь еще, я достал из кармана костюма сложенный лист бумаги и развернул его. Это была копия иллюстрации, выполненной мазками кисти, которую я нашел в книге с местными народными легендами, пылившейся в углу деревенского музея. Книга эта, скорее всего, была из разряда тех, что лежат на полках вечность, пока туда не забредет какой-нибудь чересчур любознательный студент.

— Это, по-видимому, нарисовал местный художник в десятый год* эпохи Темпо.

[П/П: 10-й год Темпо — это 1839 год.]

Мияки заглянула в лист в моих руках. На изображении была пожелтевшая бумага для письма с рядами пересекающихся прямых линий, обозначавших горный хребет, и последовательностью точек — рисовые поля. Такое и я смогу накарябать. Однако из-за гор выглядывал тощий гигант с лысой макушкой и пустым выражением лица.

— Надо отдать должное, в рисунке есть что-то примечательное, — прокомментировала Мияки.

В глазах гиганта невозможно было прочитать эмоции. Они напоминали пещеры. Наклонные мазки кистью изображали жителей деревни, уставившихся на огромное создание.

— Ничего конкретного из мифов почти не осталось. Я не нашел даже имени этого ками — бога. Выяснил только, что синтай, объект для поклонения воплощению бога, включает горы и сельские земли одновременно, и что этот бог якобы присматривал за жителями и защищал их. Все как всегда.

— И ничего больше?

— Еще нашел стих или что-то вроде того, написанный в начале эпохи Мэйдзи. Я мало что понял, но там говорилось вроде бы про то, как бог в один из ежегодных фестивалей ушел, потому что деревня процветала сама по себе…

— Погоди, я тоже слышала что-то такое. Это была песня. Кажется, они танцевали под нее во время деревенского фестиваля.

Вдруг я ударился носком ботинка о что-то большее, чем камень. Пришлось остановиться. Посмотрев вниз, я увидел торчащий из земли каменный предмет, наполовину погребенный, гладкий и со скругленными краями, как у подтаявшего льда.

— Кто поставил это сюда? Я чуть шею себе не свернул.

Стоило мне присесть, как у меня возникло нехорошее предчувствие. Опыт подсказывал: касаться этих штуковин — значит накликать беду. На поверхности камня, покрытого землей, можно было разобрать лишь иероглифы «жатва» и «путь». Сперва я подумал, что это, наверное, какой-то монумент или указатель, но слишком уж гладким был предмет, к тому же по краям видны намеки на руки и ноги.

— Что там? — спросила Мияки.

Я покачал головой.

— Ничего.

Спустя время мы спустились по склону, и тогда я спохватился, что нас окружают серебристо-белые перья пампасной травы. Краем глаза заметил небольшую бензоколонку, спрятанную в тени деревьев, будто похороненную там. Под красно-оранжевым навесом заправки сейчас не стояло ни одной машины. Даже электронная вывеска, где должна отображаться цена бензина, выключена.

— Мы и правда в полной глуши, — сказал я.

— Хочешь верь, хочешь нет, но это место не так давно еще развивали. Прокладывали дороги, даже освоили гору и вырыли туннель.

— А… когда конкретно?

— Вроде бы… в девяносто седьмом.

Мы с Мияки переглянулись.

— Тогда же, когда упала первая рука или что там было.

— Звучит как то, что мы должны изучить подробнее.

Мияки с серьезным видом опустила взгляд. Начинало казаться, что это дело будет хлопотным.

Я взглянул вверх и сквозь густой лес с облетевшими деревьями увидел гору, черную, как чернила. Внимательно осмотрел ее поверхность и заметил участок, похожий на тонкую прямую царапину, где деревья не росли. Должно быть, там пролегала дорога, что шла через гору. Унылость пейзажа напомнила мне ту фотографию. Скорее всего, снимок сделали примерно в это же время года.

— Скажи-ка, Мияки, а в какой день они проводят фестиваль?

Мой голос слегка дрогнул. Мияки, кажется, не заметила этого: она листала свою записную книжку.

— Ну, с недавних пор они перестали его проводить, а так… сегодня.

И тут раздался оглушительный грохот, похожий на раскат грома, почти заглушивший Мияки. Я стоял немного впереди нее. В тот же миг на меня обрушился тускло-серый шквал ветра, который бил мелким гравием по коже. Мы с Мияки, кашляя, пытались разглядеть хоть что-то сквозь облако пыли.

Красно-оранжевая крыша заправки сложилась в виде буквы «V», как оригами, в ее центре теперь была дыра. Бензоколонка под ней опасно накренилась, словно замерев на грани перелома. На одно мгновение я представил, как бензин внутри воспламеняется и взрывается, но сейчас стоило сосредоточиться на другом. Нечто удивительное проломило крышу и расположилось на куче обломков.

— Это еще… что такое?..

Бледно-персикового цвета, по форме напоминавшее пухлую полуовальную декоративную наволочку, оно раскинулось поверх покореженной бензоколонки. Среди замысловатых складок виднелась круглая дыра. Были отчетливо заметны даже тени пушковых волос, торчавших изнутри.

Это было огромное ухо. Самое настоящее.

***

В этом мире существует странное явление, которое никак не назовешь добром или злом. Загадка, выходящая за рамки знаний человечества и не подвластная его контролю. Это явление, а также сущности, что порождают его, мы называем «божественным вторжением».

Небольшой автокран кивал вверх-вниз, словно птица, пьющая воду. Зацепив края сети, стягивающей гигантское ухо, он поднял его в воздух. Эластичное ухо плюхнулось на заранее постеленный амортизирующий материал на грузовой платформе грузовика, ждавшего под краном.

— Опыт, видно, у них есть.

Пока мы с Мияки, все в пыли, стояли в сторонке и неловко улыбались, я заметил мужчину средних лет, который перешагнул через желто-черную оградительную ленту, окружавшую участок, и поспешил к нам.

— Вы, наверное, потрясены… Такое иногда случается. Не в том смысле, что это нормально, но, понимаете, трудно объяснить не местным, что здесь происходит…

По тому, как он вытирал пот со лба, и по виниловой накидке, наброшенной поверх костюма, его легко можно было принять за рабочего со стройки, хотя, вероятнее всего, это был обычный местный чиновник. Когда он с опаской уставился на нас, я заметил намек на панику за его улыбкой. Но также в выражении его лица было что-то равнодушное и наглое, будто он пытался понять, как лучше всего заставить нас молчать.

— Не нужно беспокоиться. Мы имели дело с подобным раньше, — заверил я.

Чем, похоже, изрядно удивил мужчину: от его вымученной улыбки не осталось и следа.

— Имели дело с… падающими с неба ушами и глазами?

— Нет, не конкретно с этим. Но мы привыкли к таким ситуациям, которые… как вы там говорили… трудно объяснить не местным. Поэтому мы здесь.

Мужчина явно успокоился. Между нами промелькнуло ощущение соучастия. Мияки прошептала мне на ухо:

— Катагиси, по-другому сказать нельзя было?

— А что мне надо было сказать? Что мы только приехали из другой деревни, где каждый год под конец праздника Обон вода из колодца превращается в околоплодную? — тихо ответил я.

Мияки легонько ткнула меня локтем.

***

Я сел на пассажирское сиденье в компактный автомобиль того мужчины, а Мияки — сзади. Мы, по-видимому, отвозили куда-то странный упавший объект. Наблюдая, как за окном машины проносятся серебристые перья пампасной травы, я заметил в боковом зеркале лицо водителя грузовика, тащившегося позади. Гигантское ухо было погружено в кузов. Я отвел взгляд и попытался найти тему для разговора.

— Судя по тому, что рассказали мне жители, все упавшие части относили к храму, как подношение. До сих пор относят? — спросил я.

— В храме уже давно не хватает места, поэтому теперь мы храним их в заброшенной начальной школе. Там что-то вроде склада. Сами понимаете, каждая часть довольно большая. Плюс, потом можно запереть классы, а шторы не дают никому подглядывать. Со своей задачей справляется, можно сказать.

Мужчина убрал одну руку с руля и почесал ею сальную щеку.

В зеркале заднего вида я увидел, как Мияки остервенело строчит в своей записной книжке. Сухой воздух из печки вытягивал из меня влагу, поэтому я без спроса слегка приоткрыл окно. Внутрь ворвался прохладный поток свежего воздуха вместе с запахом гари от рисовой соломы, которую сжигали на полях.

Шины несли нас по неровной дороге, машина начала подпрыгивать, и тут я заметил сразу несколько кусков камня, таких же, как обнаруженный на краю дороги перед заправкой. Камни были покрыты грязью, так что разобрать иероглифы на поверхности не представлялось возможным, но эти оказались немного больше того, на который я наткнулся. Помимо высеченных рук и ног я различал линии, намекавшие на очертания лиц на том, что выглядело как округлые головы.

— Что это за камни? Я уже видел один похожий немногим ранее.

— А, это.

Мужчина вдавил педаль газа, и машина, вновь ускорившись, выбросила грязь из глубоких колей.

— Можно сказать, это своего рода ками-хранители нашей деревни, или досодзин — боги-покровители путников. Давным-давно их поставили вдоль дорог вокруг всей деревни, чтобы показать: что бы ни происходило, хорошее или плохое, боги всегда наблюдают.

— Но сейчас они все сломаны, верно? — спросила Мияки, просунув нос между сиденьями.

— Да… Много лет назад здесь все осваивали, властям потребовалось проложить несколько дорог для грузовиков или того, что должно было проезжать через туннель в горе. Звучит ужасно, но чем больше нужно было дорог, тем больше выделяли грантов, поэтому жители решили на какое-то время убрать каменные изваяния. У нас никто не был бессердечным, замечу. Пришел священнослужитель, очистил все по правилам, а потом уж их перенесли.

***

— Приехали.

Мужчина включил поворотники и остановил машину у школьных ворот. Заброшенное здание школы возвышалось на фоне голубого неба. Мы вышли из машины вслед за мужчиной. Дрогнув от холодного воздуха, я посмотрел наверх. Школа виднелась сквозь звенья ржавого зеленого забора; остановившиеся часы и покинутые баскетбольные кольца остались нетронутыми.

Мужчина снял вдвое намотанную цепь с навесным замком, затем открыл ворота. Грузовик с длинной платформой, следовавший за нами, проехал мимо, взметнув пыль, и заехал в школьный двор.

В полуденном свете брошенное здание школы было испещрено следами от дождя и покрыто плющом. Блоки кондиционеров и цветочные горшки на них так подгнили, что, казалось, рассыплются от одного прикосновения.

— Что думаешь? — спросил я Мияки, понизив голос, чтобы шедший впереди нас мужчина не услышал.

— А что тут думать. Вряд ли есть что-то хорошее в том, что все каменные изваяния в деревне сломаны.

— Это точно.

Мужчина остановился перед покрытыми пылью раздвижными стеклянными дверьми цвета сепии. Когда он открыл эту дверь в школу, изнутри тут же вырвался затхлый воздух и ударил в лицо.

— Дальше мы сами этим займемся, если не возражаете. Вы, токийцы, можете пока осмотреться тут… — произнес мужчина, проведя нас внутрь. Он несколько раз поклонился нам в пояс и ушел. Мы слышали, как он щелкнул где-то переключателями. Вестибюль хмурой некогда школы вдруг залился светом.

— Надо бы и правда осмотреться, — сказал я и, достав фонарик-ручку из нагрудного кармана, пошел по коридору.

***

Коридор был длинным, темным и насыщен удушливым смрадом пыли и плесени. Пока мы поднимались по лестнице в конце коридора, единственным звуком было поскрипывание подошв нашей обуви.

На втором этаже свет от моего фонарика ударил по серебристой двери аварийного выхода слева, и вернулось искаженное отражение наших лиц. Направив луч в другую сторону, я увидел частицы пыли, танцующие во тьме, а потом и табличку с надписью «Класс 2-1». Посветил дальше, но через стеклянное окошко закрытой двери в классе был виден только бездонный черный мрак.

— Мияки, видишь где-нибудь выключатель?

— Подожди секунду. Наверное, он где-то здесь.

Я понял, что Мияки шарит по стене позади меня. Послышался щелчок, и пространство внезапно наполнилось светом. Я начал опускать фонарик и тогда чуть не заорал.

В маленьком окошке в двери я видел вовсе не мрак. А невероятных размеров клубок волос, заполнивших класс. Длинные, спутанные черные волокна прижимались к окну, оставляя на стекле белые следы жира. Я услышал тихий вздох Мияки.

— Работа есть работа. Пойдем, — сказал я.

Я поудобнее перехватил фонарик, теперь влажный от пота, и зашагал по коридору.

Следующим помещением оказался класс 2-2. Стена напротив класса вздулась и покоробилась от сырости, из-за чего проржавевшие кнопки и приколотые ими объявления выпирали наружу. Сквозь окошко мне открылась бледная выпуклая поверхность, напоминавшая пологий горный хребет. Рельеф ее выступов и впадин был затянут мелкой фактурой, похожей на пеньковую веревку. И до меня дошло: это был огромный участок кожи.

— По-моему, я начинаю сходить с ума здесь, — сказал я.

— Ну не знаю, выглядишь невозмутимым.

— После всех этих странностей я, наверное, просто уже не понимаю, как реагировать.

— Предлагаю и дальше придерживаться «потрясения» и «изумления», — сказала Мияки, подойдя ко мне. Ее голос звучал мрачно. — Нам же необязательно смотреть все помещения?

— Мы приехали как раз затем, чтобы расследовать дело. Хотя вряд ли осмотр скажет нам многое.

Далее мы подошли к классу 2-3. Направив фонарик в окошко, я увидел в центре помещения что-то вроде блестящего шара, который, точно заграждение, окружали столы и стулья. Это глазное яблоко. Скрип школьного здания создавал ощущение, будто кто-то крадется к нам, и меня не покидало чувство, будто за нами наблюдают. Не то это место, где человеку следует задерживаться.

— Знаешь, готова поспорить, что местное божество-хранитель распалось на части в те времена, когда при освоении этих земель каменные идолы разбили и разбросали. Наверное, вот в чем причина всего этого.

— Возможно. Или потому, что саму землю поделили на части дорогами. Кто ж разберет.

Мы с Мияги вновь зашагали быстрее.

— Я одного не понимаю, разве этот бог не должен быть на горе? Почему же тогда эти части тела падают с неба? Почему не спускаются по горе?

— Ну… хм-м-м… — промямлил я, пока пытался найти ответ.

Возможности подумать, однако, мне не дали, потому как все вдруг начало сильно потрясывать. Здание школы пронзительно скрипело, будто от боли, и пыль с чешуйками краски посыпались с потолка.

— Землетрясение?!

— Сматываемся отсюда!

Я и Мияки побежали обратно по тому же пути, по которому пришли сюда. Пол под ногами дрожал, готовый выбить нас из равновесия.

Когда мы пробегали мимо класса 2-3, что-то ударилось о стену. Стекло разбилось, и я услышал чавкающие звуки, как будто живое существо пыталось насильно протиснуться через слишком узкий для него проход. Я глянул на окошко и тут же пожалел об этом. Глазное яблоко, которое прежде находилось в центре класса, теперь вжималось в небольшой проем. Кровоточа в тех местах, где оно пробивалось через стекло, оно провернулось и уставилось на меня своим бледно-серым кругом с мутно-черным зрачком.

Прогремело еще раз, в этот раз позади нас. Дверь в класс в конце коридора сотрясало, и глазное яблоко даже больших размеров, чем первое, начало отчаянно пробиваться через окошко. Два глаза в разных помещениях завращались в попытке посмотреть друг на друга.

— Катагиси, что происходит?!

— Какая разница? Просто бежим!

Я схватил Мияки за руку и промчался по коридору, не оборачиваясь, после чего спустился по лестнице так быстро, как мог.

***

Стоило нам оказаться на первом этаже, как сильная тряска резко прекратилась, словно ее вырубило нажатием на переключатель. Не обращая внимания на дрожащие колени, ставшие после всей этой тряски ватными, мы пулей выскочили из здания школы, вспотевшие и запыхавшиеся. Мужчина, который привел нас сюда, посмотрел на нас так, будто мы вели себя странно.

— Что случилось? Ни к чему такая спешка. Хотя я уже хотел было кричать вам… Вы провели там довольно много времени.

Вежливая улыбка мужчины и прохлада в воздухе отняли тепло у струек пота, стекающих по моей спине. Участки неба, проглядываемые через звенья ржавого забора, стали вечерне-красного цвета.

— Мы были там так долго? — спросила Мияки, вытирая пот с подбородка.

— Наверное, в том месте искажается восприятие… — наконец выдавил я из себя и уставился на школьное здание. — Но как бы то ни было… части тела там двигаются.

Я пытался говорить твердо, но вместо этого мой голос вышел тонким и хриплым.

***

— Что там происходило, по-твоему? Думаешь, бог пытается собрать свое тело воедино? — спросила Мияки.

Я вспомнил виденный ранее рисунок.

— Возможно, это лишь часть, но вряд ли главная цель состоит именно в этом. Помнишь, о чем мы говорили? Про синтай. — Я прошаркал носком обуви по земле на школьном дворе, где еще были видны старые белые линии. — Судя по найденным материалам, объектом поклонения были сами гора и земля. Значит, настоящее тело бога — это земля. Если все это началось, когда разбросали камни, то хорошей идеей будет вернуть их на прежние места, чтобы хотя бы остановить падение частей с неба… Не знаю, захотим ли мы увидеть, что будет, когда все они соединятся.

— А что будет?

— Это только мое предположение, но я думаю, что эти огромные части тела зашевелятся разом и начнут стремиться вернуться на землю. И если это произойдет, сомневаюсь, что от деревни хоть что-нибудь останется.

Гора, точно кукла театра теней, возвышалась над головой и, казалось, тянулась к темно-багровому основанию небосвода.

Нас с Мияки попросили прийти в деревенский общественный центр, расположенный на пригорке вдоль горной дороги. У напольных подушек было так мало хлопкового наполнителя, что можно было ощутить текстуру татами. Напротив нас сидели пожилой человек, староста этой деревни, и женщина средних лет, его секретарь.

— Если коротко…

Мияки с тревогой посмотрела на меня, когда я заговорил. Знаю, есть у меня привычка портачить в подобных разговорах, но я мало что могу с этим поделать.

— Это может быть чем-то большим, чем просто падение глаз и ушей с неба. Думаю, эти инциденты указывают, что гора пытается вернуть себя на землю.

Первым отреагировала секретарь.

— То есть?.. — спросила она.

— У меня пока есть только предположение, но если части тела таких размеров начнут перемещаться одновременно, ущерб не ограничится несколькими сараями или бензоколонками.

— Мы не говорим, что это произойдет прямо сейчас, само собой. Речь лишь о том, что может случиться, если дать достаточному количеству синтай собраться и ничего с этим не делать… — успокаивающе замахала руками Мияки.

Общественный центр, похоже, был еще и местом для внешкольных занятий, поскольку одну из стен всю занимали бумаги для каллиграфии, на которых выводили бредовые фразы для практики, вроде «наши налоги, наше общество» или «светлое будущее ждет».

— Тогда что, по-вашему, нам нужно сделать? — спросил староста, в смятении потирая подбородок. Фраза «наши налоги» висела над его плечами.

— Ну, для начала вам, думаю, стоит убрать все упавшие части обратно в землю. А еще заняться разбитыми каменными изваяниями, лежащими вдоль дорог. Восстановите их и верните туда, где они стояли раньше. Перенос, скорее всего, и вызвал разделение тела ками на части. Может, уже проложенную дорогу вам не убрать, но это должно сработать как временная мера. В конце концов мы, люди, можем сделать только одно: осознанно показать нашу искренность.

После непродолжительного молчания секретарь робко заговорила, на ее лице была виноватая улыбка.

— Что касается изваяний, то больше это не должно быть проблемой…

— Чего? — невольно произнес я низким голосом.

Мияки толкнула меня в бок.

— Нас тоже осенило, что перенос этих изваяний, возможно, был плохой идеей. Сперва упала рука, затем, год спустя, — глаз, и жители, естественно, начали говорить, что мы, должно быть, разгневали бога…

Староста продолжил с того места, на котором остановилась секретарь.

— Мы провели в храме поминальный ритуал по разбитым изваяниям и сделали новые на тех местах, где они раньше стояли. Большинство разбитых мы убрали и разместили с другой стороны горы, в наши дни там немного более оживленно. Однако несколько изваяний были очень старыми, и достать их из земли не вышло, поэтому они остались на своих местах.

Мы с Мияки потеряли дар речи.

***

Мы вышли на улицу. За нашими спинами из общественного центра сочился свет. Ветер, который нес запахи опавших листьев и жизни из деревни вниз по горной дороге, пробирал до костей.

— Смотрите, вон там теперь есть одно.

Секретарь потерла руки, спрятанные в рукавах тонкого костюма, будто ей было холодно, затем указала на укромное место в дальнем конце парковки общественного центра. Там, затерявшись среди деревьев камелии, стояло каменное изваяние. По плавным очертаниям оно почти не отличалось от старых изваяний, которые мы уже видели, но у этого конечности и черты лица были проработаны отчетливо. Я присел на корточки и провел пальцами по поверхности камня. Почувствовав неровности, я присмотрелся. На камне высечена надпись: «3 ноября, 99».

— Этого ведь достаточно? — спросила женщина.

Мияки, казалось, не была убеждена. Я чувствовал, как ее взгляд прожигал мне спину. Я встал, стряхнул грязь с коленей.

— Мы еще свяжемся с вами по этому делу, — с трудом ответил я.

Как по мне, вполне подходящий ответ для госслужащего.

***

— Что нам делать теперь, Катагиси? — пробормотала Мияки сзади.

Мы отказались от предложения старосты подвезти нас и сейчас спускались по покатой дороге, ведущей к нашему жилью. Уличного освещения вдоль пути не было.

— Что делать? Разве остались еще варианты, кроме как захоронить все части тела? Нас отправили сюда, прежде всего, потому что один молодой человек из тех, кто покинул деревню, упомянул о происходящих здесь странностях. Это несрочное дело.

Дорога была пуста, если не считать редких камешков. У меня возникло ощущение, будто я смотрю на поверхность луны.

— Возможно, подлинная причина была в том, что землю рассекли дорогами. Правда, как ты и сказал, прошло уже слишком много времени, чтобы их разбирать.

— Наверное.

— Как думаешь, бог все еще расстроен, даже после того, как они сделали новые изваяния?

— Да кто знает?

— Ты можешь быть хоть немного более серьезным, пожалуйста? Ты меня вообще слушаешь?

Я чувствовал, что мы что-то упускаем. Мияки пнула камешек, тот отскочил от меня и ударил по каменному идолу у дороги.

— Плохая примета, — предупредил я. Мияки хихикнула. — Кстати, сколько синтай они уже собрали? Оба глаза, руки…

Я вдруг вспомнил слова старушки, той, у которой разрушило сарай. Она точно заметила. Мы же понятия не имеем, какой глаз левый, а какой правый, верно?

Я представил два глаза, почти прорвавшихся через двери класса. Зрачок на одном глазу был чуть ли не вдвое больше, чем на другом. Могут ли два глаза в одном теле так сильно отличаться? Я остановился и оглянулся через плечо.

— Мияки, руки. Упали обе, правая и левая?

— Подожди, сейчас посмотрю.

Мияки начала рыться в своем портфеле в темноте. Я подошел к ней и подсветил фонариком. Она достала папку, принялась листать страницу за страницей, пока наконец не пробормотала со вздохом.

— Ну естественно…

— Дай посмотреть.

Я выхватил папку из рук Мияки и изучил открытую страницу. Одна рука упала в бассейн, другую словно бы бросили где попало, прямо посреди дороги, загородив целый перекресток. Зажав фонарик зубами, я поднес обе страницы поближе, но на фотографии руки на перекрестке была видна лишь часть от локтевого сгиба до запястья. Пальцы скрывал сломанный светофор.

— Класс… — проворчал я, затем выплюнул фонарик изо рта. — Мияки, идем обратно в школу.

— Скажи, что ты шутишь.

Мияки выглядела сильно, сильно недовольной. Я хлопнул по ее плечу и устремился вниз по склону.

***

Днем мне удалось подсмотреть цифры навесного замка. Железные ворота со скрипом открылись. Когда мы проскользнули внутрь, Мияки обеспокоенно произнесла:

— Нам нельзя так поступать. Госслужащие не должны незаконно проникать на территорию.

— Расслабься! Незаконно проникать никто не должен, — заверил я.

— И это должно меня успокоить?

Я держал фонарик в одной руке, пока мы на цыпочках пробирались через школьный двор, мимо старых белых линий, все еще видимых на земле. Подняв взгляд, мы увидели нависшее над нами неосвещенное школьное здание, и оно словно бы растворялось в окружающей тьме. Я ускорился и направил свет на брошенное здание, ставшее не то массовым захоронением, не то гробом для разобранного на части бога.

— Так, где бы я был на месте двух огромных рук?.. — пробормотал я про себя.

Мияки позади меня отозвалась:

— Не знаю. Но длина каждой руки — двадцать пять метров. Сомневаюсь, что они смогли бы хранить их в классах, если только не снесли ради этого стены.

Внезапно пронесся ночной ветерок, и за школьным двором в темноте закачалось нечто, похожее на искривленный купол. Я направил луч света в том направлении. Длинное покрывало, которое я сперва ошибочно принял за стену, трепетало на ветру. На поверхности видны выступы и неровности, как будто что-то давило на него изнутри. Это было внешнее покрытие бассейна. Рядом также стояла отдельная стена с рядами душевых леек.

— Бассейн. Идем.

***

Воздух становился все безжалостнее, морознее, будто холодный металл. Ограждение вокруг бассейна было перекошено. Я толкнул одну секцию, и та легко поддалась, впуская к ванне, где дети смывали с себя грязь перед заходом в воду.

— Не жалуйся потом, когда попадешься охраннику, Катагиси.

— Только я? Ты теперь соучастница. Хотя заходить дальше тебе необязательно. Вот, подержи пока.

Я вложил фонарик в руку Мияки и пошел к бассейну.

Душевая, белая от известкового налета, слабо светилась под лунным светом. Доски для плавания оставались разбросанными и были покрыты плесенью. Краем глаза я заметил свободный конец покрытия бассейна, бешено развевающегося, точно живое существо. Я поспешил к бортику.

Тент, тянувшийся над двадцатипятиметровым бассейной от одного края до другого, вздымался посередине двумя горбами, будто под ним проступали пара локтей, расположенные рядом.

Я быстро прошел к платформам для прыжков в воду, а Мияки тем временем светила мне под ноги. Я начал развязывать желто-черную веревку, которая привязывала полотно к основанию одной платформы. Нелегкая задачка. Мои руки окоченели от холода, а сама веревка стала жесткой, много лет открытая дождям и ветру. Когда я потянул ее на себя, хватка сорвалась, и рука наткнулся на что-то твердое под полотном. На ощупь это было что-то вроде тонкой металлической пластины. Это ноготь, как мне кажется.

Я наконец-то справился с узлом, после чего крепко взялся за свободный конец тента. Однако раскрыть его не успел, всю работу сделал за меня сильный порыв ветра. В тусклом свете виднелась высохшая чаша бассейна. Они лежали там, прямо по центру. Я невольно отвернулся, но взгляд зацепился за десять колоннообразных пальцев под стартовыми платформами.

— Мияки, тебе видно со своего места?

Она не ответила. Вместо этого луч света начало лихорадочно потрясывать, словно Мияки дрожала.

— Обе руки правые.

Две гигантские руки растянулись во всю длину бассейна. Ладони повернуты к бортику, большие пальцы смотрели вверх. Расположение наложившихся друг на друга пальцев совпадало.

— Где-то упоминалось, что у этого божества-хранителя три руки?.. — дрожащим голосом произнесла Мияки.

— Два глазных яблока, которые мы видели в школьном здании, тоже разных размеров. И у бога на найденном рисунке не было волос…

Лысую голову гиганта на той желтой бумажке нарисовали одной непрерывной линией. Я вспомнил, как в одном из классов хранился огромный спутанный клубок волос.

— Чьи тогда волосы мы видели? И что важнее, если это не тот бог падает на деревню каждый год, то…

— Не знаю… — отозвался я.

Местные жители установили новые каменные изваяния по всей деревне, чтобы снова почтить бога, поскольку волновались, что разгневали его, когда осваивали гору и земли. Но точно ли это изначальный бог, что присматривал за деревней и смотрел на их новых идолов?

— Возможно, прежнее божество каким-то образом преобразилось, но… также возможно, что нечто просто притворилось изначальным божеством этой земли…

Палец на одной руке в бассейне, лежащей ближе ко мне, еле заметно дернулся. Ветер, наверное? Но стоило мне так подумать, как запястье с выступающими синевато-фиолетовыми венами начало медленно вращаться. Я услышал шарканье обуви Мияки, когда она попятилась назад. С шорохом, как от ползания, рука повернулась ладонью ко мне. Три пальца вместе с большим согнулись, а оставшийся указательный указывал прямо в небо. Универсальный жест «молчания».

***

Наступило следующее утро. Рисовые поля и листья деревьев ярко сверкали на солнце, не было видно ничего из ряда вон выходящего. После событий прошлой ночи мы вернули полотно бассейна на прежнее место и ушли из школы, поджав хвосты. Вернулись к своему жилью, которое выделила для нас деревня, и вели себя так, будто ничего не видели. Прямо сейчас мы вглядывались в мирный деревенский пейзаж, сидя в безопасности в машине. Тяжелая техника — бульдозеры и краны — пересекала широкую дорогу, врезанную в землю. Я не сомкнул глаз всю ночь. От яркого света, отражающегося от краски автомобилей, было больно глазам.

— Что ты сказал им в итоге? Что им нужно просто захоронить части? — спросила Мияки с пассажирского места, потирая глаза.

Я привалился к рулю и кивнул.

— Ага. Я не упомянул про другого бога, даже виду не подал. Сказал только, что надо просто переступить через себя и вернуть части тела в землю, может, на участке горы, который еще не разрабатывали. Куда угодно, в общем.

— Пожалуй, других вариантов особо и нет.

— В нашем подразделении всегда так. Может, мы и занимаемся необычными ситуациями, но заканчиваются они довольно типичной бюрократией. Когда имеешь дело с божественным вторжением, нужно исходить из того, что не можешь ничего исправить. Если предотвратишь худшее, считай, это уже успех.

Мияки выглядела подавленной. Я подбросил ей банку кофе, купленную в торговом автомате. Она слегка улыбнулась и опустила голову.

— Как думаешь, что будет после того, как они захоронят части?..

— Как знать. Но если настоящее божество-хранитель все еще живет, надеюсь, оно сокрушит то странное и жуткое создание, вторгшееся на его землю. Ради деревни.

Старик, проезжавший мимо нас вчера, высунулся из окна грузовика со стороны водительского сиденья и помахал нам. Я ответил коротким гудком. Выхлопные газы рассеивали слепящий солнечный свет, лениво поднимаясь к возвышающемуся вдали горному хребту.

— Нам остается только молиться.

В конце концов, что еще могли сделать люди перед лицом богов?