Внутреннее убранство главного здания Академии напоминал Нойгири скорее замок, чем управленческое здание.

В основном потому, что пол здесь был каменным, стены – довольно толстыми, а зимой стоял бы жуткий холод, если бы не постоянное, едва заметное применение магии.

Коридор перед кабинетом замдиректора был узковат: вдоль одной из стен тянулся ряд стульев с жёсткими спинками, явно поставленных сюда в последнюю очередь. Они не подходили друг к другу. У одного стула были подлокотники, у другого – нет, а третий был чуть выше остальных, словно его стащили из какой-нибудь столовой. В конце ряда стоял маленький столик, на котором ютился глиняный горшок с полудохлым растением.

Нойгири сидела на стуле с подлокотниками, положив себе на колени гримуар.

Её взгляд спокойно, без всякой спешки, скользил по диаграммам и пометкам. Время от времени она переворачивала страницу.

И тут тяжёлая дверь кабинета распахнулась.

Оттуда вышли двое учеников – юноша и девушка, оба по виду пристыжённые и капельку на взводе. Нойгири поняла это по напряжённым плечам и едва заметной красноте в глазах девушки.

Оба были для Академии совсем юными, и Нойгири могла поклясться, что уже видела их раньше, но никак не могла вспомнить имён. Судя по всему, им там основательно досталось.

Проходя мимо, они даже не посмотрели на Нойгири.

— Войдите, — донёсся изнутри немного приглушённый голос.

Нойгири закрыла гримуар, убрала его в сумку и поднялась.

— Прошу извинить за вторжение, — вежливо произнесла она, входя в кабинет.

Женщина, позвавшая её, сидела за тяжёлым дубовым столом и кивнула в знак приветствия.

— Нойгири... прости, что заставила ждать. Знаю, у тебя тоже времени в обрез, — сказала она, и вид у неё был искренне виноватый. Она чуть поёрзала в кресле. — Эти двое отняли у меня больше времени, чем я думала, — она указала на перевёрнутую пустую чашку на своей стороне стола. — Чаю?

— Нет, спасибо, — ответила Нойгири, подойдя к стулу напротив стола и пока остановившись за ним.

Чай она любила, но только со сладостями; пить его как воду, как, похоже, делали здешние преподаватели и ученики, она не могла.

Альберт считал своим долгом научить всех народному заклинанию для заваривания чая, и именно из-за него здесь все пили чай постоянно и повсюду, притом до такой степени, что это уже казалось странным.

— Так, по какому поводу звала, Хексе? — с тенью ожидания спросила Нойгири. Дел у неё и так хватало. Она надеялась, что речь о какой-нибудь мелочи, которая не отнимет у неё много времени, но, судя по предложенному чаю, это было маловероятно.

Хексе, замдиректора Академии, выглядела уставшей.

Это была красивая женщина в довольно изящной мантии, с длинными, вьющимися, густыми каштановыми волосами, глубокими зелёными глазами и маленькой чувственной родинкой под правым глазом, которая не портила, а, напротив, подчёркивала её красоту.

А ещё она обожала носить огромную широкополую шляпу, да ещё настолько стереотипную, что у Нойгири от одного взгляда на неё душа болела.

Немаловажно было и то, что эта женщина являлась выдающимся алхимиком, возможно, одной из лучших, кого Нойгири доводилось встречать. У Хексе были не только вкус к моде и потрясающая фигура, но и умение пользоваться косметикой и духами.

Более того, до того как Альберт сумел переманить её к себе, она была довольно известным алхимиком в соседних землях и в основном создавала косметику и алхимические продукты для женского удобства.

На день рождения Нойгири Хексе подарила ей несколько своих обычных изделий, и ученица Сери осталась ими очень довольна.

— Ну, раз чаю ты всё равно не хочешь... — Хексе на миг замялась и с виноватой улыбкой потянулась в кресле. — Не составишь мне компанию на небольшой прогулке по Академии? Мне это правда нужно после целого утра за столом, а поговорить можно и по дороге.

И хотя последние две недели Нойгири, как и все служащие Академии, буквально утопала в работе, немного свободного времени у неё всё же было.

— Я бы и сама не прочь размять ноги, — честно ответила Нойгири, кивнув Хексе.

Та расцвела в улыбке.

Вскоре они вышли из кабинет и зашагали по коридору.

Третий этаж главного корпуса Академии был тише нижних – в основном потому, что здесь располагались кабинеты сотрудников учебного заведения, несколько кладовых и библиотека, которую Академия понемногу собирала.

Каменные стены здесь, как и везде, были светлыми и гладкими, словно вылепленными магией; арочные окна впускали достаточно послеполуденного света, чтобы коридор, несмотря на свою узость, казался просторным.

Из-за поворота им навстречу вышли двое учеников, нёсших ящик. Девушка, на вид едва достигшая возраста для поступления, и высокий парень, на котором и лежала большая часть тяжести. У обоих было то самое обречённое выражение лиц, какое бывает у отправленных на кухонное дежурство. В ящике, как предположила Нойгири, позвякивали пустые бутылки.

Глаза девушки расширились, когда она заметила Хексе, и она так резко выпрямилась, что ящик едва не выскользнул из её рук.

— Добрый день, госпожа замдиректора! — излишне громко выпалила она.

Парень лишь кивнул, поудобнее перехватив ящик.

Хексе с лёгкой улыбкой махнула им, и пара, шаркая, прошла мимо них.

— Утренняя лекция прошла хорошо? — спросила Хексе, искоса взглянув на Нойгири.

— Вроде бы, — ответила Нойгири. — Хотя мне пришлось в десятый раз за последние три месяца объяснять разницу между воображением и визуализацией. Я уже начинаю подозревать, что некоторым просто нравится слушать, как я повторяю одно и то же, — почти себе под нос проворчала она.

Неужели она сама была такой же бестолковой, когда начинала учиться? Хотя, даже если и так, ей тогда было лет девять.

— Они такие, — с усмешкой согласилась Хексе. — Погоди ещё до практикума. Скажешь: «Не трогайте реактив голыми руками», и как минимум двое тут же сунут в него голые руки, — алхимик мечтательно вздохнула и покачала головой, отчего её пышные волосы качнулись. — Хорошо, что теперь у нас в церкви дежурит священник, владеющий Магией Богини, — в её голосе слышалась гордость.

Нойгири знала почему: Хексе полгода добивалась этого соглашения с церковью в Штурмкаме и заключила его всего два месяца назад. Теперь у них действительно был свой целитель.

И Нойгири без труда верила её рассказу. После года преподавания теории магии и основ ментальной магии группам из двадцати с лишним учеников у неё выработалось определённое смирение по отношению к поведению людей, не воспитанных как маги.

Они не были глупы – ну, не все – но они обладали талантом слышать инструкции и понимать их с точностью до наоборот. Сначала Нойгири была уверена, что это она сама что-то делает не так, но когда она обратилась с этим к директору, тот посмотрел на неё с пониманием, неловко потрепал по голове и сказал, что «ученическое тугодумие – это универсальная константа, и не стоит принимать это близко к сердцу».

Помогать Альберту с занятиями по боевой магии, по сравнению с этим, было проще. Группы там были меньше, посещение добровольным, а ученики, которые приходили, обычно были достаточно мотивированы, чтобы действительно слушать.

Помогало и то, что последствия невнимания к инструкциям по боевой магии ощущались куда быстрее.

Впрочем, то же самое можно было сказать и о последствиях безалаберности на уроках алхимии, но это не помешало одному человеку сварить себя заживо в ядовитом зелье. Эта поучительная история была так знаменита, что её слышала даже Нойгири, хотя и приехала в Академию намного позже тех событий.

Подобное служило мрачным напоминанием о том, почему Альберт начинал каждую лекцию и каждый урок с правил безопасности.

— Кто-нибудь бросил факультатив по боевой магии? — спросила Хексе, словно прочитав её мысли.

— Двое. Один – после того как его сбило с ног собственное барьерное заклинание, а вторая решила, что всё-таки предпочитает зачарование, — тихо рассказала Нойгири. Она не винила их за то, что они сдались: освоить боевую магию в их возрасте было задачей не из лёгких, и тут помогали лишь педагогический талант Альберта да его строгая программа. — Боевая магия популярнее у учеников помладше.

Те, кто действительно подходил по возрасту для обучения, записывались на обучение довольно активно, кажется, как в этом, так и в прошлом году. По крайней мере, после того как ДАНМ доказала, что является вполне уважаемым учебным заведением.

— Тех же, кому уже за пятнадцать и кто пришёл сюда за профессиональными навыками, чтобы зарабатывать на жизнь, она интересует куда меньше, так что тут ожидаемо, — сказала Нойгири.

— Это я знаю. И всё же, только двое? Уже лучше, чем в прошлом году, — с искренним удовольствием отметила Хексе. — Раньше ученики Альберта разбегались как мухи, стоило им понять, что он не шутит насчёт того, что этому придётся посвятить лет десять. Думаю, твоё присутствие и твоя симпатичная мордашка и правда могли кого-то удержать~, — кокетливо поддразнила она, подмигнув невозмутимо державшей себя Нойгири. — И я серьёзно, наш директор великолепен, но присутствие другого человека, да ещё и такой молодой и компетентной леди, как ты... ну, это могло помочь многим не сдаться. В конце концов, у нас хватает талантливых магов, из которых всего за пять лет, а то и меньше, может получиться вполне достойный боевой маг, — Хексе начала свою небольшую речь с ноткой надежды, но закончила уже совершенно серьёзно и убеждённо, словно говорила о том, что небо голубое.

Нойгири не была уверена, что всё дело именно в этом, но всё равно на душе у неё стало тепло от признания её усилий и вклада. Она подозревала, что дело скорее в том, что Альберт успел набить шишки как учитель до момента её приезда: так, например, он хотя бы начал принимать тот факт, что не все способны уследить за его скачками мысли без промежуточных объяснений.

Он говорил, что когда-то обучал друга, но тот, должно быть, был настоящим монстром, если мог вот так просто поспевать за его объяснениями.

Впрочем, вслух Нойгири этого не сказала: комментарии о директоре в присутствии Хексе обычно вызывали реакции, с которыми было трудно иметь дело.

Они дошли до конца коридора и вышли на широкий внутренний лестничный балкон. Отсюда был виден главный зал первого этажа, где высокий потолок подпирали мощные каменные колонны, а в дальнем конце виднелся главный вход.

И прямо сейчас там двое учеников явно переживали не лучшие времена.

Оба стояли на приставных лестницах у основания лестницы на второй этаж и возились с чем-то похожим на огромную картину в раме. Сама рама была из тёмного резного дерева, а полотно – выше любого из учеников. Нойгири моргнула, уставившись на позолоту рамы.

Один из учеников прислонил свой край картины к стене под углом, а второй пытался наложить заклинание, которое должно было прикрепить её к стене, и, ругаясь себе под нос, терпел неудачу.

— А, — сказала Хексе, остановившись у перил и глядя вниз. — Начали они.

Нойгири опёрлась о перила рядом с ней.

— Что это вообще?

— Портрет, — ответила Хексе тоном, в котором сквозило то особое терпение, которое вырабатывается, когда объясняешь то, с чем уже смирился, но так и не примирился. — Один из знакомых Альберта, судя по всему, весьма эксцентричный господин, согласился оказать Академии финансовую поддержку.

Ученик, пытавшийся наложить заклинание, что-то сказал напарнику, и они оба попробовали поднять портрет левитацией... с весьма скромным успехом.

Должно быть, вещица была очень тяжёлой.

— Щедро с его стороны, — заметила Нойгири.

— Весьма, — согласилась Хексе. — Однако было одно условие: этот портрет должен висеть в главном зале, — она указала вниз на развернувшуюся сцену. — Прямо там, на виду у каждого, кто войдёт через парадные двери.

Нойгири изучила картину сверху. С этого ракурса она могла разобрать лишь общий силуэт фигуры, восседающей на чём-то большом, но не более того.

— А чей это портрет? — осторожно спросила она, видя на лице коллеги плохо скрываемое раздражение.

— Чего-то, что Альберт называет «Лич», — Хексе пожала плечами; движение у неё вышло одновременно изящным и полным безнадёги. — Мне это имя ни о чём не сказало, как и всем, кого я спрашивала. Какой-то монстр, видимо, причём довольно редкий. Когда я допытывалась у Альберта насчёт этого уродства, он сказал, что его знакомый настоял именно на этом портрете, как только узнал про милое прозвище нашей Академии. Видимо, ему показалось страшно забавным повесить огромный портрет какой-то мерзости прямо напротив главного входа, — она вздохнула и покачала головой. — Честно, жаловаться мне не на что: сумма, которую он пожертвовал, весьма... внушительная. Жаль только, что все богатые и влиятельные люди такие чудаки.

На миг Нойгири ощутила с женщиной рядом настоящее сестринское единение, стоило лишь вспомнить висячие ушки одной своей невысокой наставницы.

— И не говори, — пробормотала Нойгири.

Хексе коротко рассмеялась, и, похоже, это удивило её не меньше, чем Нойгири.

Они вместе спустились по лестнице сначала на второй этаж, а затем на первый. Внизу, в главном зале, было куда оживлённее. Несколько учеников торопливо пересекали его по своим делам, и в воздухе витала смесь сдержанного волнения и тихой, неотступной тревоги, которую Нойгири чувствовала всю эту неделю.

До турнира оставались считанные дни. Уже одного этого было бы достаточно, чтобы вся Академия стояла на ушах, ведь соревновались сразу несколько ученических команд, и напряжение было огромным. Но вдобавок ко всему должен был прибыть новый лорд, державший путь в Штурмкам... и ради которого бургомистр превратил этот турнир в целый фестиваль.

Новость дошла до них несколько недель назад и с тех пор не сходила с уст. Вся горная цепь, весь Доннергипфелский регион, был официально пожалован в качестве владения дворянину, заслужившему благосклонность короля в какой-то стычке у столицы. Гражданская война в Центральных землях закончилась чуть более двух лет назад, и это, по-видимому, было одним из решений, принятых королём после её завершения.

Подробности разнились в зависимости от рассказчика, но суть оставалась прежней: земли, которые, сколько все себя помнили, управлялись назначенными бургомистрами и другими чиновниками в городах и посёлках долин; земли, привыкшие быть землёй короля и платить налоги напрямую Короне, теперь обзавелись лордом. Лордом, который наверняка захочет расставить своих людей на ключевые посты, взимать свою десятину и навязать собственные представления о том, как здесь всё должно быть устроено.

У людей имелось предостаточно причин для беспокойства.

Особенно здесь, в Академии, где никто толком не понимал, что это будет значить для учреждения.

Один из учеников у лестницы заметил их приближение и побледнел.

— Госпожа замдиректора! Профессор Нойгири! Мы почти закончили, просто картина немного... — он запнулся, морщась при виде того, как портрет съехал по стене.

Хексе окинула их взглядом с видом человека, который изо всех сил сдерживает комментарии.

— Не торопитесь, мальчики, это ваша отработка, — сказала она, коротко усмехнувшись, и прошла мимо.

Нойгири, однако, остановилась.

Теперь, когда она была на том же этаже, она могла как следует разглядеть картину, и это было что-то с чем-то.

На портрете была изображена фигура, восседающая на троне. Сам трон был огромным, вырезанным из тёмного камня или металла, и демонстративно пустым. Ни подушек, ни украшений, ни знамён, ни символов позади. Только сам трон и существо на нём.

Этим существом был скелет. Он был одет в богатую мантию смутно знакомого покроя, но его грудная клетка и череп были обнажены.

Однако это был не совсем человеческий скелет. Кости были странного тёмного цвета – что-то среднее между пеплом и старым железом, – а пропорции были не совсем правильными. Особенно привлекала взгляд грудная клетка: её строение было необычным, словно между рёбрами выросли дополнительные кости, а может, они заняли место мягких тканей. Трудно было сказать, художественная ли это вольность или попытка изобразить нечто реальное. Кости лица тоже были изменены, в них было меньше пустот... В целом, Нойгири знала об анатомии человека лишь самые основы, но этот скелет казался неправильным.

Он выглядел слишком «заполненным». Там, где должны были быть пустоты – на голове, шее и видимых частях кистей, – у него была сплошная кость.

Иными словами, Нойгири без труда распознала в нём какого-то монстра, лишь притворявшегося человеческим скелетом. О таких ей уже приходилось слышать.

Скелет, или, по-видимому, Лич, сидел в позе, которую иначе как непристойно напыщенной не назовёшь. Нога на ногу, подбородок задран, спина прямая – поза того, кто не просто сидит на троне, а исполняет акт сидения на троне для публики. Театральность здесь почти доходила до пародийности, и всё же картина была написана с таким мастерством и серьёзностью, что Нойгири не могла просто отмахнуться от неё как от шутки.

В одной руке фигура держала сгусток синего пламени. Застывшая, ломаная вспышка огня была написана так подробно, что Нойгири почти даже чувствовала ману, исходящую от полотна. Рука сжимала пламя небрежно, словно оно ничего не весило и ничего не стоило владельцу.

Другая рука с растопыренными пальцами лежала на подлокотнике трона, и на каждом пальце сверкало по золотому кольцу. Десять штук. И тут Нойгири внезапно поняла: у существа было десять пальцев на одной руке.

Золото ловило свет изображённой сцены так, что кольца казались почти светящимися на фоне тёмной кости.

Нойгири несколько мгновений молча смотрела на картину.

— Да, это нечто, — произнесла она.

Хексе, ожидавшая её в нескольких шагах впереди, оглянулась:

— Я почти уверена, что и Альберт находит это уморительным, — сказала она тоном женщины, которая хранит глубокую досаду по этому поводу и всё ещё не прочь из-за этого поспорить.

Главные двери были распахнуты, и они вышли на улицу.

Воздух снаружи был холоднее, острее, с запахом сосны, который Нойгири уже привыкла ассоциировать с горами и Академией. Небо было затянуто облаками, но оставалось светлым, отчего сугробы на территории кампуса казались ещё отчётливее.

Территория Академии была скромной, но ухоженной. По периметру тянулась высокая гладкая стена, и Нойгири заметила на ней одного из маленьких каменных големов, неспешно совершавшего обход. У здания сбоку на скамье сидели несколько учеников; они негромко переговаривались и время от времени поглядывали в сторону ворот.

— Можно подумать, приезд лорда это какой-то конец света, — заметила Нойгири.

— Для некоторых это он и есть, — сказала Хексе, поправляя свою шляпу, которую чуть сдвинул ветер. — Половина учеников у нас из семей, которые никогда не служили лорду. Они не знают, что это значит, и сразу ждут худшего. Этот край страшно гордится тем, что люди здесь живут своим трудом на своей земле, — она выдержала паузу. — А другая половина как раз из семей, которые служили лорду, и они тоже ждут худшего. Потому что, как и я, успели привыкнуть к здешним щадящим приграничным налогам, — криво усмехнулась она. — Впрочем, даже у людей вне нашей Академии есть все причины для беспокойства. Я сама переехала сюда недавно, но мне очень нравится, как здесь всё устроено. Люди жили по законам короля, а крупные и малые города сами решали свои проблемы... А лорд, который ничего не смыслит в земле, дарованной ему во владение, всё это разрушит. Старые властные структуры в тех городах вступят в конфликт с лордом и его людьми, потому что, по сути, его здесь никто не ждал и его приезд никому не нужен. А это, скорее всего, приведёт к тому, что многие из этих старых структур будут искоренены... — голос Хексе стал чуть тише, поскольку открыто критиковать высокую знать было, строго говоря, не лучшей идеей. — Скоро грянет чистейший хаос, и это чувствуют все.

Нойгири не нашла в себе ни желания спорить, ни что-то добавить по существу. Если говорить прямо, она ненавидела континентальную политику именно по этой причине и любила независимый дух Аубёрста, где знать попросту не играла роли в жизни города, а сам город очень гордился своей самостоятельностью.

Другое дело, что власть и независимость Города Магии во многом обеспечивались самим фактом существования одного-единственного его обитателя, жившего в подвале.

Они пошли по тропинке вдоль главного здания, и, когда завернули за угол, Нойгири сперва услышала, а потом увидела. Резкий, сухой треск, будто удар по камню, затем шорох и мальчишеский голос, в котором она не разобрала слов.

Альберт стоял на открытой площадке между главным зданием Академии и стеной. Он был расслаблен, руки его были опущены по бокам. Напротив него, тяжело дыша, стоял мальчик лет четырнадцати: ноги у того были на ширине плеч, одна рука вытянута вперёд, а вокруг его пальцев едва заметно мерцала мана.

Мальчик сотворил заклинание. Короткая, резкая вспышка – и камень размером с кулак вылетел из-под его ног в сторону мишени, нацарапанной на стене. Тот ударил на целый локоть левее.

Альберт что-то сказал мальчику – так тихо, что Нойгири не расслышала. Мальчик кивнул, вытер лоб рукавом и снова принял стойку.

Хексе остановилась, и Нойгири встала рядом.

Замдиректор наблюдала за Альбертом с выражением лица, которое, как ей, вероятно, казалось, ничего не выдавало.

Но эта женщина, при всей своей зрелой притягательности, была не так искусна, как сама думала, по крайней мере, для Нойгири.

Нойгири заметила это ещё в первые недели своего пребывания здесь, и с тех пор ничего не изменилось. Хексе была женщиной, которая могла очаровать, поддразнить и обвести вокруг пальца почти любого мужчину, не прилагая особых усилий, и, судя по всему, немалую часть своей карьеры этим и занималась. Она открыто флиртовала с Альбертом, причём настолько явно, что в её намерениях нельзя было усомниться, а эльф реагировал на это так же, как и на большинство социальных сигналов. То есть никак.

Ничего из этого Нойгири не удивляло. Её наставница была эльфийкой, и Сери во многих отношениях была ещё хуже. Альберт хотя бы ежедневно общался с людьми и прилагал усилия. Полная слепота к романтическому интересу была просто свойственна эльфам, и Нойгири давно перестала ждать иного, хотя всё ещё размышляла, как бы помочь наставнице и Альберту прояснить отношения между собой.

Её, по крайней мере поначалу, удивляло другое: Хексе не давила сильнее. У женщины были все инструменты, и она явно умела ими пользоваться, однако ограничивалась лёгкими фразами и редкими долгими взглядами. Это было почти сдержанно, ну, для неё.

Нойгири очень хотелось понять, как именно Альберт сумел переманить в своё учреждение успешного алхимика, что заставило Хексе согласиться и почему она вела себя именно так.

В конце концов Нойгири пришла к выводу, что Хексе просто понимала то, чего не понимало большинство: давить на эльфа в сердечных делах так же продуктивно, как толкать гору. Существ, живущих вечно, естественно, не так-то просто убедить заботиться о вещах так, как заботятся о них представители человеческого рода.

Человек и эльф... Эта история может закончиться только ужасной трагедией, даже если тот, кому суждено жить тысячелетия, по-настоящему полюбит того, чья жизнь для него не длиннее жизни подёнки.

Она могла лишь представить, как больно эльфам заводить друзей. Именно поэтому, несмотря на то что Нойгири считала Альберта совершенно неподходящим для своей наставницы и куда менее впечатляющим, чем она же, в глубине души она всё равно надеялась, что когда-нибудь они сойдутся.

В конце концов, в этом мире у них обоих было так мало тех, кто мог бы сделать их счастливыми без неизбежной тени горя.

Было и ещё кое-что в том, как Хексе смотрела на него сейчас. Не только нежность, но и тихое отчаяние, которое Нойгири прекрасно узнавала, потому что после года работы рядом с этим человеком начала чувствовать то же самое.

Альберт был директором Академии, в которой не хватало персонала, которая была переполнена и вот-вот должна была принимать крупное мероприятие, пока в этот край направлялся новый лорд. И он, по-видимому, решил, что лучшее применение своему времени сейчас – это лично обучать одного-единственного четырнадцатилетнего парня основам боевого заклинания.

— Он этим с самого обеда занимается, — сказала Хексе, почти не вздыхая.

— Ну конечно, — пробормотала Нойгири и, застонав, закрыла лицо руками. — Мог бы просто меня попросить!

— У меня к нему сегодня было три вопроса, — добавила Хексе, скрестив руки на груди. — Два из них срочные.

Нойгири взглянула на замдиректора:

— И почему тогда ты его не прерываешь? — с искренним любопытством спросила она.

Хексе на миг замолчала, наблюдая, как мальчик снова пытается сотворить заклинание. На этот раз камень ударил ближе к цели. Альберт едва заметно кивнул и что-то сказал, отчего мальчик распрямился с явной гордостью.

— Потому что это было бы неправильно, — просто ответила Хексе.

Нойгири посмотрела на эльфа и мальчика и поняла, что согласна. Усилия мальчишки, сосредоточенное, спокойное лицо эльфа, который был полностью поглощён стойкой и магией ученика и ничем больше...

Они ждали.

Мальчик попытался ещё дважды. Последняя попытка попала точно в цель, и даже издали Нойгири увидела его широкую улыбку. Альберт на мгновение положил правую руку ему на плечо; на его пальцах слабо блеснули два знакомых, богато украшенных кольца – одно с рубином и гравировкой в виде пламени, другое с опалом и вихрем.

Он сказал несколько слов, и ученик почти бегом направился к главному зданию Академии, на ходу бросив: «Госпожа замдиректора! Профессор!».

Альберт проводил его взглядом, затем обернулся и заметил стоявших там Хексе и Нойгири. Директор сделал жест правой рукой, и по месту, где была испорченная соломенная мишень, на миг прокатилась волна пламени, почти мгновенно обратив её в пепел. После этого он повернулся к ним.

— Я уже решил выделить на это время, передвинув кое-какие личные исследования, — ровным, безэмоциональным голосом сказал он. Только потому, что Нойгири знала его уже год и привыкла к его манере говорить, она поняла, что он оправдывается. — Это не должно повлиять на моё расписание.

Хексе фыркнула и скрестила руки под грудью.

— Передвинув куда? Альберт, я знаю, что ты и так почти не спишь, — с немалым раздражением сказала она, но Нойгири готова была поклясться, что под этим слышится искренняя тревога. — Тебе нужно беречь себя.

— Меня вполне устраивает мой распорядок, — спокойно ответил он с окончательностью человека, не желающего продолжать этот разговор.

Нойгири краем глаза заметила на лице Хексе мимолётное, беспомощное выражение. Похоже, Альберт, при всей своей невосприимчивости, тоже его заметил, потому что на миг замялся.

— Обходиться малым количеством сна моя... привычка, — медленно пояснил он; его слова по-прежнему звучали холодно и бесстрастно, но теперь в них была толика неловкости, словно он подбирал выражения. — Я понимаю твою заботу и ценю её, но... в этом нет необходимости. За последний век я не сталкивался ни с какими негативными последствиями из-за своего образа жизни.

Это, похоже, не слишком успокоило Хексе, но Нойгири видела: Альберт считал, что сказал всё, что нужно.

Если так пойдёт и дальше, станет до ужаса неловко.

Поэтому, быстро сообразив, ученица Сери решила разрядить напряжение.

Она хлопнула в ладоши.

— Н-ну в общем, — сказала она, слегка запнувшись, когда директор и его зам обернулись к ней. — Не то чтобы я против поболтать, но зачем именно меня сюда позвали?

Альберт и Хексе переглянулись.

Хексе снова повернулась к Нойгири; на её лице смешались сочувствие и веселье.

— Что ж, — произнесла она, бросив на Альберта взгляд и улыбнувшись чуть слишком приторно, — думаю, объяснять должен директор. В конце концов, именно его подпись стоит на той прелестной бумажке, из-за которой мы во всё это ввязались, — с театральной ноткой добавила она.

Альберт на долю секунды прикрыл глаза.

Это был крошечный жест, но Нойгири уже научилась их читать. Это микровыражение означало досаду. Не на Хексе конкретно, а на ситуацию в целом и, возможно, на самого себя, что случалось реже.

— Командир Штольц официально запросил у Академии помощи, — сказал Альберт, открывая глаза и глядя прямо на Нойгири. — В рамках Пакта о защите долины.

Нойгири моргнула.

Она слышала об этом пакте. За последний год он несколько раз всплывал в разговорах, обычно когда Хексе на него ворчала.

— Пакт, который ты подписал, — любезно добавила Хексе, склонив голову в сторону Альберта; её голос звучал легко и музыкально, но явно с целью его поддеть. — Тот самый, где ты пообещал Страже Долины нашу помощь «в официальном порядке, когда бы такая ни потребовалась», — она процитировала слова с точностью, которая говорила о том, что она читала документ не раз и каждый раз его оплёвывала. — Без консультации со своим замом, если позволите напомнить.

— В тот момент это было необходимо, — просто ответил Альберт.

— О, я знаю, что так и есть~, — протянула Хексе и махнула рукой, хотя её тон не вполне соответствовал жесту. Её зелёные глаза на миг задержались на эльфе, и за игривостью в них проступила настоящая серьёзность. — Я просто переживаю, что значит «когда бы ни потребовалась», если человек, который это пообещал, и так разрывается на части, — она покачала головой. — Хорошо хоть, ты оставил пункт о пересмотре через десять лет.

Альберт на это не ответил.

Вместо этого он продолжил, словно Хексе ничего и не говорила, и Нойгири подозревала, что это было намеренно. Это тоже был один из признаков того, что терпение эльфа подходило к концу.

Либо это, либо визит Протоса были самыми верными приметами.

— Об этом не говорят открыто, но на горных перевалах наблюдается небывалая активность странных монстров, — тихо объяснил Альберт. — Есть... и другие факторы, о которых ты, уверен, узнаешь позже, но сейчас важно другое: егеря Стражи Долины не готовы к решению этой проблемы. Штольц хочет, чтобы маги Академии помогли Страже обеспечить безопасность горных перевалов и более отдалённых подступов к горному хребту, — лекторским тоном объяснил он. — Прибытие лорда поставило эту задачу во главу угла. Обычно эти маршруты непроходимы для людей, но монстры пользуются ими свободно, и Стража хочет убедиться, что не будет никакого прорыва монстров, пока внимание всего региона сосредоточено на фестивале и высоком визите, — он покачал головой. — Устная договорённость была о том, что я помогу, если появится какой-нибудь особо проблемный монстр. Однако формулировка в документе достаточно двусмысленна, чтобы и другие сотрудники Академии могли оказать помощь... если я на это дам отмашку.

Нойгири медленно кивнула. Логика была понятна. Горные перевалы – это как раз то место, где действовали егеря Стражи Долины; среда там враждебная и непростая... но всё же боевой маг рядом давал массу преимуществ.

Особенно если этот маг, как сам директор, был способен и на многое другое.

— Изначально Штольц просил профессоров. Он уже нанял почти всех авантюристов, каких только смог, — продолжил Альберт. — В идеале он хотел хотя бы двоих из нас.

— Что невозможно, — вставила Нойгири.

— Что невозможно, — подтвердил Альберт. — Мне нужно в официальном статусе присутствовать как на турнире, так и при прибытии лорда. Хексе и профессор Ирре нужны здесь, чтобы поддерживать работу Академии, разбираться с любыми чрезвычайными ситуациями и обеспечивать защиту учеников, — он на мгновение замолчал. — И это создало для меня проблему.

У Нойгири появилось очень отчётливое чувство, к чему всё идёт.

— К счастью, — сказала Хексе, и её голос потеплел, но эта теплота не имела отношения к Альберту, а была связана с тем особым озорством, которое было ей свойственно от природы. — Мы услышали, что некий капитан патрульного отряда будет руководить экспедицией в перевалы~.

Нойгири напряглась.

— Не понимаю, какое это имеет отношение к делу, — слишком уж быстро сказала она.

Улыбка Хексе стала шире. Так улыбается кошка, дорвавшаяся до сметаны.

— О, да что ты говоришь? А то я, кажется, припоминаю, что одна волшебница-менталистка в последнее время проводит в Штурмкаме очень много свободных вечеров, — Хексе чуть наклонилась к ней, и в её голосе зазвучали заговорщические нотки. — И что одного капитана не раз видели подвозящим её до ворот Академии.

Нойгири почувствовала, как к её шее подступает жар.

— Я не... гоняюсь за ним специально, — сказала она, тщательно выверяя слова. Она встретилась взглядом с Хексе и тут же пожалела об этом: выражение лица женщины было невыносимым. — Мы просто... ладим.

— М-м-м, — довольно промурлыкала Хексе.

— Он интересный собеседник, — попыталась снова Нойгири.

— О, не сомневаюсь~, — протянула замдиректора.

Нойгири поджала губы и больше ничего не сказала, потому что всё, что она могла добавить, только ухудшило бы её ситуацию.

Ей не было стыдно. Она просто не ожидала, что это станет предметом обсуждения на рабочем совещании, и уж тем более с этими двумя.

Хексе, надо отдать ей должное, удовлетворилась реакцией и не стала давить дальше. Она выпрямилась и посмотрела на Альберта, жестом предлагая ему продолжать.

Альберт, всё это время стоявший с терпением каменного изваяния, наконец заговорил.

— Если отбросить подколки Хексе, — просто сказал он, и его лицо стало серьёзнее, — причина, по которой она заговорила о твоих отношениях с Гансельном, в том, что... Гансельн предложил решение, — тихо объяснил он. — Только ты обладаешь уникальными навыками, которых нет у других магов. Ты находишься в особом положении. В чистой боевой магии в Академии, не считая меня, тебя превосходит только Ирре, а он нужен здесь. Кроме того, в его возрасте поход в горы – так себе затея. Ты сильный боец и можешь использовать ментальную магию против монстров, но главное... ты умеешь управлять хищными птицами и видеть их глазами. Ты сможешь в одиночку держать под наблюдением почти недоступные перевалы, не заставляя Стражу Долины тратить колоссальные силы на постоянную разведку, — он на миг замялся и добавил тише: — Ты понадобишься там всего на месяц, пока они будут восстанавливать аванпост на южной границе... Гансельн также согласился сопровождать тебя. Штольца это убедило, и он дал делу ход

Услышав это, Нойгири на мгновение замерла. Она открыла рот, потом снова закрыла. Возмущение и вспышка гнева, которые вызвали у неё слова Альберта, было трудно описать.

Да, она действительно работала на Академию, но чтобы за неё решали подобные вещи...

Она глубоко вздохнула и посмотрела на Альберта, потом на Хексе, потом снова на Альберта.

— Вы уже всё устроили, — сухо констатировала она.

Альберт выдержал её взгляд.

— Да, — признал он, и в его тоне что-то едва заметно изменилось. Год назад Нойгири бы этого не уловила, но сейчас ещё как уловила. — Я был в Штурмкаме, когда пришёл запрос, и мне нужно было ответить быстро. Это был лучший вариант, который я смог придумать в столь короткий срок, — он чуть помолчал. — Прости, что не смог сперва обсудить это с тобой, но, откровенно говоря, времени не было... — на миг он словно замялся, — ...и Гансельн настоял, что ты и сама хочешь немного отдохнуть от преподавания и всё равно не прочь посмотреть этот край.

Первым порывом Нойгири было возмутиться ещё сильнее и всё отрицать, но... на мгновение задумавшись, она замерла.

Это было правдой. Она устала перекладывать бумажки и... откровенно говоря, действительно хотела проводить больше времени с Гансельном. О чём она ему и говорила.

Предложение было вовсе не плохим. Она всё ещё злилась, что всё решили без её участия, но... одновременно чувствовала, что, возможно, не стоит злиться слишком сильно, ведь экспедиция звучала как глоток свежего воздуха для неё.

И нельзя было не признать, что доводы Альберта были здравыми. Она и впрямь делала ему одолжение, работая здесь, когда у него не хватало компетентных магов для преподавания... но и сам эльф за этот год оказал ей не одну услугу; и большую, и малую.

Это явно было правильным решением, ведь она знала, что на его плечах сейчас лежит куда больше, чем на ком-либо ещё в Академии.

— Вы... все трое, — Нойгири сердито посмотрела на Хексе и Альберта, надувшись, — будете мне должны.

— Конечно, конечно!~ — тут же отозвалась Хексе, подмигнув. — Я предложу тебе секретный каталог своих товаров, выберешь, что понравится, и я изготовлю это для тебя меньше чем за месяц. У меня есть несколько интересных штучек, чтобы добавить остроты в постели, особенно в плане ощущений~! — эта совершенно бесстыжая ведьма многозначительно повела бровями, заставив Нойгири залиться румянцем... и одновременно почувствовать жгучее любопытство.

— Думаю, вы двое о чём-нибудь договоритесь, — ровным тоном вставил Альберт, отчего Нойгири слегка вздрогнула, а Хексе рассмеялась своим «фу-фу-фу». Эльф выглядел и звучал совершенно безразлично, но почему-то Нойгири знала, что он их осуждает. — Что до меня, я подумаю о каком-нибудь подарке в качестве компенсации. Не считая, разумеется, надбавки за опасные условия труда.

Нойгири слегка ошарашено моргнула.

— Надбавки за опасные условия труда...? — она и вправду не поняла, о чём он.

Когда Альберт объяснил, что заплатит ей существенно больше за работу, которая подвергает её опасности, Нойгири невольно подумала, что, пожалуй, она уже и не так зла. В конце концов, Альберт был хорошим, справедливым директором!

Сколько бы Хексе ни вздыхала и ни ворчала, что он опять раздаёт деньги направо и налево.

***

Я наблюдал за праздниками в Штурмкаме на протяжении всей его истории. Это всегда были яркие, шумные события.

Но сегодня даже мои ожидания от подобных торжеств были превзойдены.

Бургомистр Анунгслос был не из тех, кто разбрасывается деньгами ради одних только празднеств, это я знал наверняка. Не зря Берг жаловался, что он «гад-скупердяй». Городская казна не тратилась на то, без чего, по мнению бургомистра, город вполне мог обойтись.

Однако на сей раз всё было до неприличия расточительно. Я знал это, потому что последние три недели помогал накладывать защитные чары на новую, усовершенствованную арену для големов, так как Заудерновы мастера зачарований просто не справлялись с безумным графиком.

Я также без труда мог понять, почему Анунгслосу понадобилось произвести хорошее впечатление на нового лорда этих земель: должно быть, дело было критически важным, отсюда и его суета, превратившая малюсенький ежегодный турнир «ГолемоВоинов» в это раздутое до неприличия чудище.

Сейчас, стоя бок о бок со Штольцем, я наблюдал, как бургомистр Анунгслос ожидает у входа в ратушу в окружении нескольких помощников и двумя членов городского совета.

Здание к торжеству вычистили до такой степени, что каменная кладка казалась почти новой. С верхних окон свисали тёмно-синие полотнища с серебряным горным гербом Штурмкама, а ступени вымели так тщательно, что я заподозрил применение заклинания для уборки пыли, которому обычно учу, хотя это мог быть и просто очень старательный слуга.

Улицу, ведущую от главных ворот, очистили от торговцев и телег, а фасады домов по обеим сторонам украсили лентами и сосновыми гирляндами. В двух точках по маршруту расставили музыкантов; они играли нечто праздничное, что я находил довольно режущим слух – главным образом потому, что они без конца повторяли одни и те же три мелодии.

Даже по сравнению с ежегодным фестивалем Эмбервейк всё это выглядело весьма впечатляюще.

Жители Штурмкама выстроились по обеим сторонам дороги, где их сдерживал тонкий кордон городской стражи Глимплиха. Толпа ещё не ликовала – пока нет, – но в ней чувствовалось глухое, беспокойное напряжение множества людей, которые не знали, радоваться им или тревожиться, и потому выбрали и то и другое одновременно.

Штольц стоял рядом со мной в своей парадной форме, которую я видел на нём всего дважды. Он выглядел в ней скованным и чувствовал себя неудобно, что, вероятно, объяснялось тем, что форма эта и была скованной и неудобной.

Этого мужчину в годах, хоть он и был командиром Стражи Долины, я встречал нечасто и не имел о нём особого мнения – я знал лишь, что ему доверяли Гансельн и Берг.

— Вон они, — тихо произнёс он, скорее для себя, и переступил с ноги на ногу. Если бы не мой нечеловеческий слух, я бы не расслышал его за цокотом копыт по мостовой и возбуждённым гулом толпы.

Колонна въехала через главные ворота.

Впереди шёл авангард: всадники не на вьючных животных, а на боевых конях, то есть крупных и породистых, с заплетёнными гривами и отполированной упряжей, ловившей послеполуденный свет. Они были в одинаковой ливрее тёмно-красного и золотого цветов и держали копья вертикально, а вымпелы на них едва шевелились в безветренном воздухе.

За ними следовала основная свита. Ещё больше конных солдат в более тяжёлых доспехах, и только позади них я смог разглядеть длинную вереницу пеших слуг и слуг на небольших лошадях, обозные повозки – в общей сложности, по моим прикидкам, там было около двухсот человек, хотя из-за растянутой вдоль дороги колонны точное число определить было трудно.

Это не было армией в прямом смысле слова, но сила была немаленькая. Я чувствовал на этих людях множество зачарованных предметов; некоторые были вооружены как очень богатые авантюристы, и я почти бессознательно отметил это, классифицируя угрозы.

Лорд Стандхафт ехал ближе к началу колонны, но не во главе. Он позволил авангарду опередить себя на приличное расстояние, что показалось мне скорее практичной привычкой, чем церемониальным жестом.

Он был высок, с широкими плечами, крепкой шеей и руками, почти целиком заполнявшими его рукава. Впечатляющее телосложение, даже для бывалого мечника.

Когда он подъехал ближе, я заметил это: едва заметное движение маны под кожей его обнажённых предплечий, когда он осматривал встречающих; она непроизвольно смещалась, когда он менял вес в седле, а его взгляд двигался слишком быстро. Он, несомненно, был обучен воинскому искусству. Для знати это не было удивительным или чем-то редким.

Лицо у него, впрочем, было ничем не примечательным. Ухоженное, но совершенно обычное: чисто выбритое, с короткой практичной стрижкой, не красивое и не уродливое – взгляду не за что было зацепиться. Единственной странностью были его седые пряди, густо перемешанные с чёрными волосами, что создавало довольно необычный образ... по крайней мере, с точки зрения моей земной памяти. Здесь, впрочем, я видел и куда более странные цвета волос.

Этот почти заурядный облик странно контрастировал с богато вышитой золотом одеждой под дорожным плащом, словно наряд принадлежал одному человеку, а лицо – совсем другому.

Пока он оставался в седле, он производил впечатление громилы, чьё единственное достоинство это его габариты.

Он спешился, на удивление быстро для человека своего сложения. Затем тут же повернулся к встречающим и двинулся к нам с непоколебимой уверенностью.

Глаза его были подвижны. Они быстро скользили от Анунгслоса к стоявшим позади него городским чиновникам, к толпе, к домам по обе стороны улицы и обратно к Анунгслосу – всё это за те несколько секунд, пока он подходил.

— Лорд Стандхафт, — произнёс Анунгслос, выходя вперёд с отработанной улыбкой и лёгким поклоном. — Добро пожаловать в Штурмкам. Город польщён вашим присутствием.

Стандхафт посмотрел на бургомистра.

— Бургомистр, — сказал он. Голос у него был низкий и звучный, на удивление чистый. — Надеюсь, всё готово.

Это не прозвучало как вопрос.

— Разумеется, мой лорд, — ответил Анунгслос, и надо отдать ему должное: он почти не дрогнул от такого повального отсутствия любезностей. — Мы подготовили для вас и вашей свиты покои, а турнир может начаться в любой момент. Если позволите, я с радостью сам провожу вас на арену. Тогда и начнётся главное действо, — он приветливо указал на арену, видневшуюся вдали.

Взгляд Стандхафта скользнул по украшенной улице, лентам, музыкантам, которые, заметив прибытие лорда, изо всех сил старались играть громче.

Он не выглядел особенно впечатлённым; скорее, он просто отлично умел скрывать свои чувства, не давая тем показаться на лице. И всё же мне показалось, что я различил на его лице следы раздражения в едва заметных морщинках на его щеках.

— Пусть так, — сказал он и зашагал вперёд.

Анунгслосу пришлось ускорить шаг, чтобы поравняться с ним. Лорд не стал замедляться ради него.

Вскоре мы со Штольцем последовали за ними на почтительном расстоянии, а слуги Анунгслоса шли прямо за нами.

— У Штурмкама долгая и славная история, мой лорд, — начал Анунгслос притягательным и уважительным, но не слишком подобострастным тоном. — Основан более трёхсот лет назад как рудничный посёлок. Сейчас же город вырос в крупнейший в Доннергипфеле и большую часть этого времени служил управленческим центром региона, — он широким жестом указал на окружающие здания. — Торговля, добыча руды и ремёсла – вот основа местной экономики, а в последнее время мы наблюдаем и рост магических услуг, отчасти благодаря академии господина Альберта, — Бургомистр указал в мою сторону.

Стандхафт слушал. Но не перебивал, не кивал и не делал тех мелких социальных жестов, которыми обычно смазывают разговор. Он просто шёл, а его взгляд внимательно скользил по улице, домам и толпе.

Лорд удостоил меня лишь мимолётного взгляда, когда Анунгслос указал на меня; я уловил в его глазах любопытство, но не более того, прежде чем он снова посмотрел вперёд.

Трудно было понять, о чём он думает.

Анунгслос говорил ещё некоторое время, упомянув дворфские кузнечные кланы, гильдию зачарователей Заудерна и земледельческие городки в нижних долинах. Он рисовал картину процветающего, самодостаточного и хорошо управляемого края – и делал это с компетентностью человека, десятилетиями представлявшего свой город в наилучшем свете.

Когда он сделал паузу, вероятно, ожидая вопроса или замечания, ничего не последовало. Стандхафт просто продолжал идти и смотреть по сторонам.

Я видел, что это раздражает Анунгслоса, хотя тот и скрывал это превосходно. Бургомистр привык контролировать разговор. Он привык читать людей, находить их интересы и направлять беседу в нужное русло. Я видел, как он поступал так с другими.

И я знал, что и для него я был несколько неудобен, ведь этот его метод плохо работал и на мне. Тем не менее, он неплохо ориентировался в моих интересах, принимая во внимание интересы Дорнпасской Академии, и это, как мне кажется, придавало ему некоторую уверенность.

Но с лордом Стандхафтом у него этой опоры не было.

Лицо лорда ничего не выражало, а его молчание не давало Анунгслосу никаких зацепок.

Тогда бургомистр попробовал другой подход, который я у него уже видел. Он начал прощупывать почву.

— Мы были искренне рады узнать о вашем назначении, мой лорд, — сказал он, сменив тон на более разговорный. — Край неплохо жил под прямым управлением Короны, но твёрдая рука здесь никогда не будет лишней. Если позволите, вы уже имели возможность изучить Доннергипфель до своего прибытия? Я с радостью предоставлю любую полезную информацию.

Под этим он, конечно, имел в виду: «Что вы собираетесь делать с этим местом?»

Стандхафт взглянул на него, потом снова на улицу.

— Отчасти, — ответил он. — Я прочёл те донесения, что нашлись в столице.

Анунгслос подождал, но продолжения не последовало. Лорд, по-видимому, счёл свой ответ исчерпывающим.

— Понимаю, — всё так же улыбаясь, сказал Анунгслос. — Донесения, безусловно, полезны, но они не всегда передают дух земель. У Доннергипфеля свой уклад, в чём вы, уверен, скоро убедитесь. Города и поселения исторически управляли своими делами с немалой долей независимости, и здешние люди этим гордятся, — он выдержал паузу и добавил с видом человека, делающего будничное замечание: — Полагаю, понадобится время, чтобы решить, как лучше всего интегрировать существующие структуры в вашу администрацию.

Стандхафт несколько шагов прошёл молча. Затем он бросил на бургомистра косой взгляд:

— Решать тут особенно нечего, — наконец сказал он ровным, неторопливым тоном. — Я посмотрю, как здесь всё устроено. Что работает, останется. Остальное будет подправлено по мере надобности.

— Разумеется, — сказал Анунгслос. — И каковы примерные сроки этих решений? Многие захотят знать, чего ожидать, и мне это помогло бы подготовиться...

Стандхафт снова посмотрел на него, и на этот раз в его выражении мелькнуло едва заметное недоумение, сколь бы мимолётным оно ни было.

— Когда я увижу достаточно, чтобы составить суждение, — сказал он. — Есть какая-то особая причина для спешки? Что-то, о чём мне следует знать?

— Нет, ничего подобного, мой лорд, — любезно ответил Анунгслос. — Просто... скажем так, влиятельные и богатые круги пытаются понять, куда дует ветер.

Лорд не выглядел ни слишком довольным, ни счастливым от этого замечания:

— Я буду с вами откровенен, — сказал он, немного понизив голос. — Если вы говорите о торговцах и прочих лавочниках, они подождут. Как им и положено, — это прозвучало и как угроза, и как будто бы нет.

Я искренне желал бы не иметь дела с политикой в моём нынешнем увечном состоянии; если бы не Протос, который тёрся под моим плащом, то раздражение, которое я испытывал, давно бы переросло в кипящую ярость.

Ничего из этого не было мне интересно, ничего не доставляло удовольствия; это была монотонная, скучная рутина, до которой мне не было ровным счётом никакого дела.

И всё же вот он я, участвую в политике. Пытаюсь в ней разобраться, потому что это было необходимо для проекта, которое я уже запустил.

Я понимал как недоумение лорда, так и его позицию, хотя и подозревал, что Анунгслос тоже всё понимал.

Для лорда данный вопрос был преждевременным. Он прибыл всего несколько минут назад. Он не видел города, не изучил администрацию, не говорил с людьми, которые здесь всем заправляли. Почему кто-то мог ожидать от него готовых ответов?

Для Анунгслоса же, конечно, проблемой была сама неопределённость. Как и для подавляющего большинства влиятельных людей города.

Так что текущую тему не оставили.

Бургомистр осторожно надавил, скорее перефразируя, чем повторяясь. Он спросил об опыте лорда в управлении другими территориями. Стандхафт ответил кратко: у него есть другие владения, ими управляют наместники. Он спросил о планах лорда насчёт Стражи Долины. Стандхафт сказал, что оценит их состояние. Он спросил о налогах. Стандхафт сказал, что существующие порядки будут изучены.

Каждый ответ был прямым, честным и почти не содержал информации.

И с каждым новым вопросом я чувствовал в лорде нарастающее, сдержанное недовольство – не гнев, а тихое раздражение человека, который считает, что его время тратят на пустяки.

Анунгслос, должно быть, тоже это почувствовал, потому что снова сменил тактику, на этот раз на более резкую.

— Мой лорд, надеюсь, вы простите мне откровенное замечание, — сказал он, понизив голос. — Люди Доннергипфеля долгое время управляли собой сами. Они гордый народ и упрямы в своих привычках. Открытый разговор о ваших намерениях очень помог бы завоевать их доверие и содействие.

Впервые в выражении Стандхафта появилось нечто, похожее на подлинное участие в разговоре.

— У меня нет привычки обсуждать свои намерения до того, как я привёл их в исполнение, бургомистр, — сказал он, глядя прямо перед собой. Его голос был почти мягким, разговорным. — Я нахожу, что такое ведёт к спорам о вещах, которые ещё не случились, а это пустая трата времени для всех, — он ненадолго замолк. — Скажу лишь одно: мне даровали эти земли потому, что земли эти слишком далеки от столицы и в то же время слишком процветающи, чтобы не принадлежать никому. Здешние люди должны понять, что верность Короне – это не просто традиция, которой можно гордиться, это священный долг, который следует исполнять. Корона и её власть слишком долго были для них чем-то далёким.

Затем он замолчал, по-видимому, удовлетворённый тем, что сказал достаточно, и снова обратил своё внимание на улицу, ясно давая понять, что эта тема для него закрыта.

Анунгслос несколько шагов прошёл молча. Выражение его лица не изменилось, но по языку тела я понял, что он в тихой и абсолютной ярости.

Некоторое время никто не говорил, не считая слуг, которые встретили нас у арены и направили наше собрание к особым местам.

— Я в замешательстве. В письме говорилось о каком-то турнире, — ровным голосом произнёс Стандхафт, его взгляд на мгновение остановился на официальных букмекерах арены, которые громко собирали монеты у горожан перед яркими дощечками с названиями команд.

Я видел на его лице неподдельное отвращение, словно он смотрел на червей, копошащихся у него под ногами.

— ...но турнир между творениями магов? — спросил он, окинув взглядом слуг и остановившись на мне. — Какой в этом смысл? Это не воинское состязание, в нём нет ни славы, ни чести. Разве это не сродни драке двух марионеток? Простите моё невежество, но в чём здесь развлечение?

Он явно обращался ко мне.

— Вы ошибочно полагаете, что бои предопределены лишь потому, что големами управляют маги, — просто указал я на его первое заблуждение, заставив его слегка удивлённо моргнуть. — Бои не постановочные; это подлинное состязание мастерства. Големы, по сути, боевые машины, которыми маги управляют дистанционно, они создаются заранее, чтобы быть максимально эффективными в уничтожении других големов, насколько позволяют правила и мастерство создавших их магов, — просто объяснил я. — В турнире два зачёта: один для големов, управляемых магами во время боя, другой – для големов, которые сражаются без контроля своего создателя.

Мужчина, казалось, обдумал мои слова перед тем, как кивнуть.

— Правильно я понимаю, что заставить этих големов сражаться самостоятельно... это отдельное искусство? — спросил он с ноткой интереса в голосе.

Я просто кивнул.

Видя, что он всё ещё смотрит на меня с ожиданием, я продолжил:

— Естественно, победители любого из состязаний доказывают, что они либо более искусны в управлении големами, либо более сведущи и изобретательны в их создании, а иногда и то и другое вместе, — я позволил себе на мгновение прикрыть глаза. — Такова была изначальная причина создания этого соревнования: дать моим ученикам стимул совершенствоваться быстрее и дальше. Что до того, почему это стало зрелищем, мне сказали, что бои захватываю дух: в них участвуют многометровые конструкции, а иногда применяется и другая, порой взрывная магия, что люди находят занимательным, — я закончил ровным тоном, снова встретившись с ним взглядом.

Мы несколько мгновений смотрели друг на друга, пока по какой-то причине на его лице не появилась лёгкая улыбка.

— Понятно, — он отвернулся, жестом приказав слуге показать нам дорогу.

Стандхафт пошёл первым, оставив нас с Анунгслосом обмениваться взглядами. У бургомистра было очень непростое выражение лица, которое я не смог истолковать, прежде чем мы были вынуждены последовать за ним.

Подъём был коротким, в основном потому, что вся зона была расчищена; мы были первыми, кто вошёл на арену.

Балконные ложи располагались над общими трибунами, под деревянным навесом, украшенным теми же сине-серебряными знамёнами, что и ратуша. Сиденья представляли собой простые деревянные стулья, укрытые подушками и драпировками, а вид на арену внизу был ничем не заслонён.

Слуги Стандхафта и люди Анунгслоса расставляли места, работая бок о бок с той осторожностью, что присуща двум группам, ещё не приноровившихся друг к другу. Люди лорда в этом плане были быстрее и тише.

Стандхафт сел, выпрямившись и застыв. Анунгслос расположился по правую руку от него. Нас со Штольцем посадили дальше, слева от лорда.

Внизу две команды вносили последние коррективы в своих големов у входных ворот по разные стороны арены. Одна из команд была из Академии. Мы не могли видеть никого из них отсюда, но я их чувствовал.

Барьеры, которые я помогал зачаровывать, ещё не были подняты, но они должны были коротко вспыхивать, отражая любую опасность.

Толпа неуклонно заполняла трибуны, и шум сотен разговоров сливался в единый гул, к которому я за годы привык, но который всё ещё находил неприятным.

Анунгслос, молчавший после разговора на улице, казалось, воспринял смену обстановки как возможность для новой попытки. Он слегка наклонился к лорду в разговорной позе:

— Арена была построена специально для этого события, мой лорд. Гильдия Заудерна обеспечила чары крепкости, а сэр Альберт любезно помог с барьерами, — он указал на зачарованные каменные панели, выстилавшие стены. — То, что начиналось как соревнование среди учеников, превратилось в настоящее зрелище. Канцелярия бургомистра гордится тем, что спонсирует его. Это стало отличной финансовой возможностью для всех нас.

Стандхафт бросил взгляд на арену. Посмотрел на барьерные панели, на команды, готовящие свои конструкции. Он ничего не сказал.

— Команды, соревнующиеся в этом году, весьма впечатляют, — не унимался Анунгслос. — Некоторые готовились месяцами, и мне говорили, что конструкты их стали удивительно сложными с тех пор, как...

— Бургомистр, — прервал его Стандхафт; его тон не был резким, он просто требовал внимания. — Я посмотрю бои. Умоляю вас, не пытайтесь продать их мне, как мошенник, торгующий фальшивым золотом.

Анунгслос закрыл рот, кивнул и откинулся на спинку стула. Улыбка осталась на его лице, но глаза его застыли.

Некоторое время никто не говорил. Музыканты внизу, игравшие до этого энергичную пьесу, перешли к более медленной. Стандхафт несколько мгновений слушал, слегка склонив голову, а потом повернулся к пустому пространству рядом с собой.

— Попросите их сыграть для меня Кёнигсмарш, — сказал он.

Один из его слуг уже двинулся с места, не успели слова полностью слететь с губ Лорда.

Вскоре музыка действительно сменилась. Мне показалось странным, что нечто, называемое маршем, можно играть на лютнях, но я, в принципе, не мог заставить себя жаловаться.

Мне всё ещё не удалось воспроизвести самоиграющее зачарование того эльфийского артефакта; это был мой недавний проект для души.

Стандхафт сидел и слушал некоторое время, его взгляд был устремлён на арену, но его внимание, казалось, было где-то ещё. Внизу големы почти заняли свои позиции. Толпа становилась всё громче.

Затем, без особых предисловий, лорд обратился ко мне:

— Мне сказали, что вы эльф, господин Альберт, — сказал он, всё ещё глядя на арену внизу. — Признаюсь, я никогда не видел никого из вашего народа. Кажется, я видел на главной площади статую в вашу честь? — спросил он как бы между прочим.

Меня не слишком удивило, что он обратился ко мне; я лишь слегка повернул голову, чтобы видеть глаза говорящего.

Кажется, я ненавижу эту статую.

— Её воздвигли в память о победе над могущественным монстров, ещё в те времена, когда эти земли были приграничьем, — коротко объяснил я. — Это старая история, которая, вероятно, сейчас не имеет значения. Что до того, что вы никогда не видели представителей моего рода... я часто это слышу, — сухим голосом честно поделился я. — Это потому, что эльфы почти вымерли, — тоже правда, если рассматривать это утверждение отдельно от предыдущего.

И снова мне пришлось признать, что я солгал через умолчание; пусть это и меньшее из зол, мне всё равно придётся замаливать это за то, что прибег к нему.

— Меня всегда занимал этот вопрос, — сказал он после некоторой паузы. — Простите, если я покажусь грубым, но, судя по тому, что я читал, ваш народ бессмертен и не уступает людям ни в силе оружия, ни в интеллекте. Сама Богиня, когда ходила по земле, принимала облик эльфийки. Говорят, ваш народ в шаге от божественного, — говорил он уважительным, любопытным и спокойным тоном. — Что подводит меня к вопросу: как ваш народ мог почти вымереть с такими преимуществами? — он чуть помолчал. — Если мой вопрос оскорбителен или причиняет вам неудобства, вы можете не отвечать; я не буду держать на вас зла.

Я мгновение смотрел на него, прежде чем мягко покачать головой.

— Я не испытываю сильных чувств по этому поводу, так что ваш вопрос меня не оскорбляет, — просто и честно заверил я его. — Вопрос, который вы задаёте, сложен; я не могу утверждать, что знаю самый верный ответ. Однако у меня есть свои догадки на этот счёт.

Видя, что он не перебивает, я позволил себе несколько секунд, чтобы собраться с мыслями.

— Во-первых, подобно тому, как союз дворфа и человека не может дать потомства, так же не может его дать и союз эльфа с любым из этих двух видов, — за всю писаную историю этого мира не было ни одного случая рождения полукровки. — Это ограничивает эльфов поиском партнёра только среди своих. Мне известно о пяти эльфах, которые, возможно, ещё живы, — я позволил себе пожать плечами. — Эльфы иначе воспринимают время и, по человеческим меркам, могут показаться почти лишёнными плотских желаний. Сочетание этих факторов делает крайне маловероятным сколь-нибудь существенный рост численности эльфов.

Стандхафт, казалось, был потрясён названным мной числом и лишь через мгновение вздрогнул.

— Правда? Всего пятеро? — он покачал головой, приходя в себя. — Я знал, что их немного, но... опять же, можете отказаться от ответа, но сколько вам лет?

Я несколько мгновений обдумывал его вопрос.

— Я бы предпочёл не говорить, — честно сказал я, получив в ответ простой кивок.

Что бы лорд ни сказал дальше, его прервал звук снизу, от которого содрогнулась вся арена. Глухой, раскатистый гул, изданный тем, что я узнал как один из зачарованных рогов Заудерна – устройство, на создании которого старик настоял специально для этого случая. По его словам, «видеть, как все подпрыгивают, просто оборжаться», и «он всегда хотел использовать это бесполезное зачарование».

Толпа, до этого гудевшая и беспокойно переминавшаяся, взорвалась аплодисментами.

Я посмотрел на судейскую трибуну, расположенную на уровне земли на противоположной стороне арены и защищённую собственными барьерными панелями. Заудерн уже был на ногах, что было примечательно для человека его возраста и слабеющего здоровья. Он обеими руками опёрся на перила, его седые волосы развевал ветер, и даже отсюда я видел выражение его лица.

Старый глава гильдии выглядел прямо как мальчишка в свой день рождения.

Этот турнир стал его страстью так, как я и не ожидал, когда впервые позволил ученическим соревнованиям выйти за пределы Академии. Он вложил деньги, время и значительные ресурсы своей гильдии в то, что изначально было учебным упражнением, чтобы превратить его в нечто, чем он мог бы гордиться, и я, по крайней мере интеллектуально, понимал почему. В отличие от рутинной работы по зачарованию, которая десятилетиями кормила его гильдию, это заставляло его сердце биться. Он не раз говорил мне об этом.

Рядом с Заудерном сидели двое его старших зачарователей, выступавших в роли технических судей, а ещё женщина из городского совета, которую Анунгслос назначил следить за судейством, чтобы ставки не привели к сговору.

Букмекеры под трибунами вели оживлённую торговлю; их яркие доски были окружены людьми, размахивающими монетами.

Заудерн поднял руку, и шум толпы поутих, хотя и не замер совсем. Голос старика, усиленный заклинанием, разнёсся по арене.

— Первый бой! Категория управляемых големов! — объявил он, и энтузиазм в его голосе был почти неприличен для человека его положения. — Команда «Железный Кулак» и их голем «Молотобой», представляющие Гильдию зачарователей Штурмкама, против команды «Черепаха» и их голема «Жаровня», представляющих ДАНМ... и её вечно проклятых учеников!

Одна из моих команд. Не та, на которую я возлагал самые большие надежды, но они были крепкими, и конструкция их голема была хитроумной.

Ворота по обе стороны арены открылись, и големов вывели вперёд.

Для меня главная проблема этого турнира заключалась в том, что я был в него непосредственно вовлечён. Точнее, я состоял в комиссии по безопасности, которая решала, какие конструкции големов безопасны для участия и соответствуют ли они постоянно расширяющемуся своду правил. Эта комиссия появилась вскоре после первого крупного турнира на арене в прошлом году, когда какие-то авантюристы набили каменную оболочку зельями из адского камня, оживили её ровно настолько, чтобы она могла ходить, и назвали это големом.

То, что зрители того матча не погибли в последовавшем взрыве, было настоящим божьим чудом.

Как бы то ни было, из-за ответственности за то, чтобы представленные конструкции големов хотя бы на бумаге и при первичном осмотре не собирались убить свою собственную команду пилотов и всех остальных в зоне поражения, я примерно знал возможности каждого голема, который должен был сражаться.

Это убивало для меня всякий намёк на интерес или интригу.

Ворота по обе стороны арены открылись, и големов вывели вперёд.

Первым появился конструкт команды гильдии. «Молотобой», как они его назвали. Он был приземистым и невероятно тяжёлым, похожим на блок тёмного железа на четырёх толстых ногах, едва отрывавших его от земли. Корпус голема был по сути кубом, безликим, за исключением двух рук, установленных сверху, которые заканчивались плоскими, широкими бойками, похожими на кузнечные молоты, только каждый был больше человеческого торса. Руки соединялись с телом системой суставов, в которой я узнал упрощённую версию конструкции, о которой рассказывал на лекции два месяца назад.

Я не слишком удивился, так как мой курс по големомантии посещало большинство участников этого турнира, будь то из гильдии, настоящие ученики Академии или даже авантюристы. По этой причине я также сделал лекции по големомантии бесплатными для посещения всеми желающими.

Настоящий трюк этого голема заключался в заклинании, встроенном в его конструкцию.

Гравитационное зачарование, наложенное на головки молотов, которое умножало вес любой поверхности, к которой они прижимались. Чем дольше длился контакт, тем сильнее становилась сила. Один чистый удар от этого был бы мощным.

Но зачарование было рассчитано на создание длительного давления, которое превратило бы всё под ним в щебень. Недостатком было то, что сами головки молотов неизбежно трескались и разрушались, поэтому их можно было заменять после каждого матча, и поэтому у голема их было несколько.

Его кубическая форма также была обусловлена тем, сколько места им требовалось для начертания этого заклинания, поскольку магия, управляющая весом, была по сложности на грани Мифической Эпохи..

Голем команды Академии появился вторым, и несколько человек в толпе издали слышимые звуки недоумения.

«Жаровня», как назвали его ученики, был длинным. Очень длинным. Пожалуй, пять метров от одного конца до другого, сегментированный, как тело сороконожки, с десятками коротких каменных ножек вдоль нижней части. Сегменты были из бледного камня, округлые и гладкие, соединённые суставами, которые придавали всему телу голема текучую, тревожную гибкость. У него не было ни рук, ни очевидного оружия. Передний сегмент был лишь немного шире остальных, безликий, за исключением желобка, который мог служить для размещения датчика.

Этот голем, как сказали мне ученики, был создан по образу Шаттенбранда. Видимо, они были очень впечатлены моим описанием этого существа на лекции.

Голем не мог воспроизвести его структуру или размер, но мог в некоторой степени подражать концепции. Материал, из которого был сделан этот голем, являлся алхимически обработанным камнем, относительно хрупким, но невероятно термостойким. Внешний бледный гранит на самом деле был усиленным сегментом, который должен был расплавиться во время боя. Большую часть пространства внутри тела существа занимало одно-единственное теплогенерирующее заклинание. Он был спроектирован так, чтобы обернуться вокруг цели, а затем обдать её жаром.

Идея заключалась в том, что другой голем расплавится первым, так как он не был специально разработан для выдерживания высоких температур.

Заудерн поднял руку, выдержал мгновение и опустил её.

Толпа взревела.

Наковальня почти не двигалась. Она сместила свой вес вперёд, скорректировала направление и замерла. Это было правильное решение со стороны команды гильдии; эта штука не была создана для движения или погони, и попытка преследовать пятиметровую сороконожку по арене только подставила бы её под удар.

Сороконожка начала кружить. Она двигалась с неприятной, текучей скоростью вдоль края арены, её десятки коротких ножек несли её по широкой дуге, заставляя наковальню постоянно поворачиваться. Команда гильдии хорошо её отслеживала, всё время держа переднюю часть и оба молота конструкта направленными на приближающееся существо.

Примерно тридцать секунд ни один из големов не решался на атаку, и толпа стала заводиться.

Затем сороконожка рванулась вперёд.

Она шла низко и быстро, преодолев расстояние за мгновения, и оператор наковальни немедленно опустил правый молот. Подбор времени был хорош; тяжёлая рука опустилась на передний сегмент сороконожки с треском, который эхом разнёсся по арене.

Бледная гранитная оболочка переднего сегмента раскололась от удара, её куски разлетелись по полу арены, и со стороны болельщиков команды гильдии раздался одобрительный гул. Гравитационное зачарование надавило на обнажившийся под ним сегмент, и я видел, как камень начал прогибаться под нарастающим весом, но...

Сороконожка рванулась вперёд, повреждённый передний сегмент волочился по земле, в то время как её тело обтекало застывшую руку наковальни. Детишки полностью жертвовали головным сегментом голема, используя длительный контакт молота с ним как точку опоры, пока остальная часть тела Жаровни обвивала цель.

Команда гильдии велела голему опустить вторую руку на среднюю часть сороконожки. Ещё один треск, ещё один дождь бледных гранитных осколков. Внешняя оболочка ещё двух сегментов разлетелась от удара.

К тому времени сороконожка уже наполовину обвила тело наковальни, и её оператор активировал тепловое заклинание.

Эффект стал заметен почти сразу.

Сегменты, соприкасавшиеся с железной бронёй наковальни, начали сами сбрасывать остатки внешней оболочки: бледный гранитный слой трескался и отваливался кусками, так как жар изнутри заставлял его расширяться и отделяться от ядра. То, что оставалось под ним, было более тёмным, грубым камнем, который светился слабым, тёмно-красным светом.

Вот для чего была нужна внешняя оболочка. Это была не броня, точнее, не совсем. Это была изоляция, удерживающая тепло термического заклинания до момента контакта.

Заклинание было активно и медленно накапливало тепло с самого начала боя; оно просто работало под оболочкой, незаметно.

И когда она отвалилась, будь то от ударов наковальни или от собственного жара голема, вся температура основных сегментов внезапно обрушилась прямо на то, к чему они прикасались.

Железная броня на левом боку наковальни почти сразу начала менять цвет, переходя от тёмно-серого к болезненно-оранжевому.

Шум толпы изменился, стал громче и неувереннее, так как люди на нижних трибунах могли чувствовать жар даже несмотря на проделанную сверхурочную работу. Мои заклинания вентиляции отрабатывали своё.

Оператор наковальни попытался вырваться. Ноги конструкта скребли по полу арены, но сороконожка обвилась слишком туго, и сегменты, потерявшие внешнюю оболочку, теперь прижимали голый термальный камень к железу с трёх сторон. Я слышал, как стонал деформирующийся металл.

Правая рука-молот поднялась для ещё одного удара, но теперь она двигалась медленно. Жар достиг суставов, и какая бы смазка ни использовалась командой гильдии в поршневых механизмах, она либо кипела, либо уже сгорела.

Рука опустилась на тело сороконожки ещё раз, расколов ещё один сегмент, но сила удара была лишь тенью первого.

Затем что-то внутри наковальни не выдержало со звуком, который был не столько треском, сколько долгим, влажным шипением. Железная броня на левой стороне прогнулась внутрь, ярко раскалившись, и мгновение спустя её часть просто сложилась, обнажив внутреннюю структуру. Я видел ряды чар, выгравированные на внутренних стенах, каменное ядро, которое скрепляло конструкцию, и всё это светилось, размягчалось, теряло форму.

Руки наковальни упали.

Её ноги подогнулись мгновением позже, и вся конструкция рухнула на пол арены с тяжёлым, финальным звуком, всё ещё обвитая кольцами тела сороконожки. Железо продолжало медленно деформироваться, края брони скручивались, как бумага, поднесённая слишком близко к свече.

Заудерн объявил бой оконченным.

Оператор сороконожки отключил термическое заклинание, и то, что осталось от конструкта, медленно размоталось с останков наковальни, отползая на ещё работающих ногах. Она полностью потеряла передний сегмент, а ещё три были треснуты или лишены внешней оболочки.

Выглядела она так, словно едва пережила столкновение. Что, как я и предупреждал этих учеников, должно было случиться; я сомневался, что они смогут полностью отремонтировать её за тот день, который у них оставался до следующего боя.

Наковальня выглядела значительно хуже. То, что осталось на арене, было кривобокой массой деформированного железа и наполовину расплавленного камня, которая имела очень мало общего с тем кубом, вышедшим на арену несколькими минутами ранее.

Толпа шумела. Стандхафт рядом со мной смотрел на останки наковальни с выражением, которое я мог бы описать только как искренний интерес.

— Жёстко, — заметил он. — Эта штуковина-сороконожка... была бы невероятно трудным противником в настоящем бою.

Его замечание меня не удивило; сороконожка была разработана с учётом самой неприятной особенности Шаттенбранда – его жара, который не позволял воинам сражаться с ним напрямую.

— Есть ли причина, почему маги не используют... таких чудовищ чаще? — спросил лорд, явно обращаясь ко мне.

— Они дороги, их строят месяцами, иногда ремонтируют днями, а эта, — я кивнул на «Жаровню», — продержится в лучшем случае десять боёв, после чего её придётся собирать с нуля... на одни только чары для неё у этой команды ушло четыре недели.

Мужчина моргнул, явно не ожидая таких подробностей, а затем хмыкнул.

— Значит, это не боевые машины, а скорее... — он заметно запнулся, сделав неопределённый жест рукой, — произведения искусства?

— В некотором роде, — ровно ответил я, поворачиваясь к арене, где убирали обломки. — Вы можете рассматривать их так. Или как инструменты, созданные специально для того, чтобы выиграть несколько боёв, невзирая на цену. Обе точки зрения объективно верны.

Это заставило мужчину сухо усмехнуться.

— Полагаю, монеты – неплохой стимул, — сказал он, его голос стал немного отстранённым. — Во всяком случае, это пока что самая приятная часть города.

— Возможно, вы... не совсем довольны Штурмкамом? — нашёл момент бургомистр, чтобы вклиниться в разговор.

— Успокойтесь, бургомистр, вина не в вашем городе, — сказал мужчина, взглянув на него. — Я просто не люблю города, от мала до велика, в равной мере, — немного мрачно закончил он.

Я чувствовал, что разговор становится неловким, и заговорил, чтобы переключить внимание лорда на себя.

— Я могу понять это чувство, — предложил я. — Я во многом такой же.

Лорд, казалось, был немного удивлён моими словами и повернулся ко мне.

Он тихо хмыкнул.

— Вот оно как. Не возражаете, если я спрошу почему, мастер-эльф? — с любопытством спросил он.

— Города, малые и крупные... все они шумные, — пояснил я через несколько секунд. — В них просто слишком много мелочей, которые постоянно раздражают меня, и это раздражение накапливается, — я взглянул на дворянина, приподняв бровь, чтобы подчеркнуть собственное угасающее любопытство. — Позвольте мне задать вам встречный вопрос, если позволите: почему вы не любите города?

Стандхафт несколько мгновений обдумывал мой ответ, медленно кивая моим объяснениям.

— В общем-то, причин много, мне трудно изложить их так же красноречиво, — сказал он, явно размышляя. — Но если назвать одну вещь, то, пожалуй, больше всего меня не унимают вырождающиеся педерасты и всякого рода извращенцы, которые неизбежно наглеют в таких местах, где нет более честной общины, способной призвать их к ответу перед законами мирскими и божьими, пока они, в конце концов, не заразят своей скверной даже облечённых властью, — его голос стал твёрдым и холодным.

В наступившей тишине он медленно моргнул, взглянув на Анунгслоса:

— Никаких обвинений в ваш адрес, бургомистр, я уверен, что вы богобоязненный семьянин. Просто с возрастом начинаешь замечать закономерности, — сказал он, и в его голосе появилась сталь. — И до крайности от них устаёшь, до такой степени, что я готов, простите за каламбур, совершенно вольно освобождать головы от тел при виде определённых проявлений нравственного разложения.

Я обдумал его слова в наступившей полной потрясения тишине. Даже если я ничего не чувствовал – в основном благодаря пирующей химере, которой я сегодня специально велел не питаться чужими эмоциями, – я всё же мог интеллектуально понять, что лорд, образно говоря, с места в карьер обрушился с довольно тяжёлыми обвинениями.

— Хотя я и разделяю это чувство, не просветите ли вы меня, что именно вы имеете в виду? — с искренним недоумением спросил я. — Признаюсь, я не самый сведущий в этом вопросе, но как именно упадок нравов связан конкретно с крупными поселениями?

Лорд взглянул на меня.

То, что последовало за этим, было лекцией, которая не прерывалась даже тогда, когда начался следующий бой, а за ним и ещё один.

Мужчина говорил спокойно, с почти не меняющимся выражением лица; он не доказывал свою правоту со страстью или разочарованием, а просто излагал очевидное, делясь тем, что считал само собой разумеющимся наблюдением.

Он начал с описания морального разложения так называемых «вольномыслящих» бюргеров, то есть горожан, говорил о важности и роли феодала для общины деревень, а деревень – для феодала и его семьи, о своём видении своих земель, самого себя и Богини.

Он терпеливо говорил о добродетелях простого пахаря и о том, как легкомысленная атмосфера и безответственность городской жизни неизбежно его развращают; он говорил о паразитах-торгошах, но особенно о банкирах и прочих спекулянтах, которых презирал, ибо это были люди, не создававшие никакой ценности и не оказывавшие никаких услуг, которые он признавал бы ценными.

Иными словами, мне прочли довольно длинную, но хорошо аргументированную лекцию о достоинствах феодального общества, о добродетелях благих, избранных Богиней ценностей, которые оно органично взращивает, и о том, как города неизбежно всё это высмеивают.

Будь я всё ещё тем, другим собой, человеком, изучавшим историю, я бы захотел каталогизировать каждое слово этого человека, сначала в памяти, а потом на бумаге, и провести с ним множество долгих, продуктивных бесед и интервью.

В конце концов, я говорил с прямым аналогом Уильяма Маршала, квинтэссенцией феодала... который для этой эпохи, возможно, был немного старомоден, но для меня, каким я был раньше, представлял собой сокровищницу мыслей и мировоззрения, которое человеку XXI века было трудно до конца постичь.

Именно в память о том, другом Альберте я и продолжал вежливо задавать вопросы и поддерживать беседу.

Я вполне могу записывать то, что узнаю. Бумага в этом мире всё-таки дешевле знания.