Лу Тин пришёл в себя под утро следующего дня.

Когда действие анестезии окончательно прошло, мучительная боль, подобная накатывающим волнам, принялась терзать его сознание, но разум понемногу возвращался к нему, а периоды ясности постепенно удлинялись.

Первые несколько дней альфа не мог даже пить воду, поэтому его организм поддерживали только капельницы. Когда Тинъюю, наконец, разрешили навестить Лу Тина, он склонился у его больничной койки настолько близко, словно лишь так мог убедиться, что альфа действительно живой и лежит перед ним.

Однажды, услышав, как Лу Тин крайне слабым, прерывистым шёпотом выдавливает: «Главное, что ты… цел…», Тинъюй не сдержался — глаза его мгновенно покраснели, он поспешно опустил голову и уткнулся лицом в одеяло у руки альфы.

— Ты должен быстрее поправляться, — прозвучал приглушённый голос Тинъюя.

Впрочем, физиология альфы S-уровня была пугающе живучей. Такие серьёзные раны, которые обычному человеку пришлось бы залечивать месяцами, у Лу Тина поверхностно зажили всего за полмесяца и покрылись тёмными струпьями.

Однажды Тинъюй, воспользовавшись тем, что госпожа Лу отвлеклась, тайком пробрался в палату альфы. Как раз в этот момент Лу Тина перевязывали.

Уродливые шрамы открылись взгляду; альфа поднял глаза и увидел в дверях застывшего Тинъюя. Инстинктивно он потянулся за одеялом, желая укрыться, и уже собирался попросить его выйти, но омега подошёл к кровати и молча взял мужчину за руку — ту, где не было капельницы. Его пальцы были ледяными.

Он с беспокойством смотрел на Лу Тина, брови его были сведены от переживания.

— Лу Тин, тебе очень больно? — тихо спросил омега.

Хотя за время лечения боль уже стала терпимой, но, глядя на покрасневшие глаза мужчины, альфа изменил свой ответ. Он намеренно скривился и, со свистом втянув воздух, сказал:

— Да… Довольно больно.

Как он и ожидал, глаза Тинъюя наполнились ещё большей болью и чувством вины. Тот был уверен, что Лу Тин оказался в таком состоянии только из-за того, что защищал его.

Тинъюй не ответил, его взгляд задержался на обнажённом торсе мужчины. Старые и новые шрамы, переплетаясь между собой, словно уродливые клейма, покрывали некогда совершенный рельеф мышц. Он протянул руку и кончиками пальцев с предельной осторожностью коснулся края свежезажившей раны, брови его сомкнулись ещё теснее.

— Зашёл проведать, раз выпала минутка. «Ядовитый паук»… — голос его дрогнул. — До чего же они жестоки. Просто отвратительно.

Вид омеги, который злился и негодовал, защищая его, почему-то вызвал у Лу Тина странную радость. Он тихо рассмеялся, отвёл руку Тинъюя и прижал её к левой стороне груди, давая почувствовать ровный ритм сердца. Вспышка гнева омеги, вызванная им самим, наполнила Лу Тина почти неуместным в данный момент счастьем.

— Тань Сюй говорил мне, — альфа не отводил глубокого взгляда от Тинъюя, — что никогда не видел тебя в таком эмоциональном состоянии, как в ту ночь. Я знаю, как ты переживал из-за меня… — он сделал паузу, и в его голосе прозвучало почти удовлетворённое признание, — И это делает меня счастливым. После того как я потерял сознание… на самом деле, я кое-что смутно осознавал. Я чувствовал, как ты склонился надо мной, как горько плачешь. Слёзы капали мне на шею, такие горячие, обжигающие. Я изо всех сил пытался поднять руку, хотел стереть их, сказать тебе «не плачь»… но пальцы будто налились свинцом, и я совсем не мог пошевелиться.

Альфа снова сделал паузу, после его речь стала торопливой:

— В тот момент… я по-настоящему испугался. Испугался, что умру, — Лу Тин не дал Тинъюю произнести и слова. Его взгляд был прикован к глазам омеги с серьёзностью человека, прошедшего через смерть,— Но больше, чем самой смерти, я боялся… мысли, что могу умереть, так и не успев сказать тебе одно-единственное.

Сердце Тин Юя замерло.

— …Что?

Мужчина сжал его руку так сильно, что стало даже больно, и отчеканил, ясно и недвусмысленно:

— Я люблю тебя.

Помолчав мгновение, он повторил снова, и его взгляд стал таким горячим, что, казалось, мог бы прожигать насквозь:

— Тинъюй, я правда… люблю тебя. Кем бы ты ни был — я люблю тебя.

Однако взгляд омеги в этот момент дрогнул. Вместо ответа на это пылкое признание он медленно опустил ресницы, уставившись на их крепко сцепленные руки.

Пальцы Тинъюя бессознательно скользнули по тыльной стороне ладони Лу Тина, а голос прозвучал приглушённо, почти без интонаций:

— Я знаю. Слышал.

Альфа не был мастером сладких речей. Его признания всегда были прямыми, немного неуклюжими и отдавали свойственной альфам властностью, но Тинъюй прекрасно понимал: слова, которые когда-то тронули его гораздо сильнее, чем это «я люблю тебя», Лу Тин сказал ему раньше. Не сейчас, а тогда, когда они только встретились после долгой разлуки и их отношения ещё висели на тонкой нити.

Тогда Лу Тин совершенно спокойно произнёс одну-единственную фразу: «Мне было интересно… чем твой мир отличается от моего, поэтому я пришёл…».

Тинъюй родился и вырос в бедном, отдалённом районе Е, где всего не хватало. С детства он нуждался не только в еде и одежде, но и, что гораздо важнее, в безусловной любви и чувстве защищённости.

Поэтому, повзрослев, омега цеплялся за малейшее проявление доброты в свой адрес, словно за соломинку, и бросался в омут отношений с головой, чтобы в итоге снова и снова оставаться с израненной душой.

Когда-то, уставший и с разбитым сердцем, он уезжал из Имперской столицы, сжавшись в углу вагона, и в отчаянии думал, что больше никогда в жизни не осмелится полюбить, но когда увидел Лу Тина истекающим кровью и балансирующим на грани жизни и смерти, его накрыла волна абсолютного ужаса.

Тинъюй когда-то отдавал этому человеку всего себя — свою самую пламенную, самую искреннюю любовь. Даже после расставания, полного горечи и обид, когда возникла реальная угроза, Тинъюй с прискорбием осознал, что не в силах оставаться равнодушным, его сердце по-прежнему сжималось и ныло от боли за этого человека.

И теперь, когда от него требовался ясный и чёткий ответ, Тинъюй с ужасом понял, что его сердце запуталось в клубок, и он не мог найти концов.

Тинъюй верил, что сейчас Лу Тин любит его искренне, но он также понимал: сама любовь, возможно, не бывает вечной. Подобно фейерверку, она способна ослепительно вспыхнуть, но никто не гарантирует, что этот свет не погаснет в одно мгновение.

Прежде омега почти покорно соглашался с планами Лу Тина о возвращении в Имперскую столицу во многом потому, что был измотан до предела преследованиями банды «Ядовитый паук» и отчаянно нуждался в защите и опоре. Теперь, когда главная угроза миновала, Тинъюй погрузился в ещё более глубокие раздумья. Стоит ли ему возвращаться в Имперскую столицу — место, кишащее властью, роскошью и бесчисленными соблазнами?

Дело было не в недоверии к Лу Тину, ведь Тинъюй видел, как альфа закрывал его собой от пуль, не колеблясь, рисковал ради него жизнью. Чаще он просто не доверял себе самому. Мужчина уже успел познать блеск Имперской столицы, где на каждом шагу встречались блистательные, талантливые омеги из знатных семей. А он? Всего лишь выходец из бедного района Е, с телом, испещрённым старыми шрамами. Как он сможет противостоять этому незримому давлению и возможным переменам? Он боялся, что в конечном счёте снова превратится в лиану, целиком зависящую от другого, и навсегда утратит способность стоять на собственных ногах.

Тинъюй чувствовал, что должен окончательно прояснить ситуацию с Лу Тином, поскольку продолжать жить в этой неопределённости было бы несправедливо по отношению к ним обоим.

Он глубоко вздохнул, встретил полный надежды и тревоги взгляд Лу Тина и постарался, чтобы его голос звучал ровно:

— Лу Тин, я думаю… мне всё же стоит остаться здесь, а ты… тебе следует вернуться в Имперскую столицу. Твои способности и амбиции заслуживают того, чтобы раскрыться на более великой сцене.

Лицо альфы мгновенно побелело.

— …Ты всё ещё не можешь меня простить, да?

Мужчина порывисто, почти неуклюже, попытался приподняться, и резкая боль заставила его сдавленно простонать, но он не сдавался:

— Я… Я правда могу доказать, что изменился! Я стал другим!

Вид его покрасневших от волнения глаз заставил сердце Тинъюя сжаться, и он поспешно замотал головой:

— Нет, ты не понял. Я… я уже давно не держу на тебя зла, — он ненадолго замолчал, подбирая слова, а затем продолжил с небывалой серьёзностью, — Если… если ты согласен подождать меня, то я сам найду тебя. И если к тому времени ты всё ещё будешь один… тогда мы будем вместе.

Лу Тин тут же принялся качать головой, отказываясь наотрез:

— Не хочу. Я не хочу один возвращаться в столицу и как дурак тебя дожидаться! Я не знаю, чего ты боишься, о чём беспокоишься! Тинъюй, я не хочу оставаться один!

В его голосе звучала почти одержимая торопливость, и слова лились всё быстрее:

— Когда я не вижу тебя, мне каждую ночь снятся кошмары! Однажды, когда в районе Е случилось сильное землетрясение, я смотрел репортажи с разрушенными домами и пострадавшими… У меня аж руки тряслись от страха! Я так боялся… боялся, что ты мог оказаться среди них! Я не вынесу этого снова, правда не вынесу.

Эмоции альфы, обычно столь сдержанные, на этот раз вышли из-под контроля — его грудь сильно вздымалась, а глаза непроизвольно наполнялись влагой. Не отрывая взгляда от Тинъюя, он выкрикнул:

— Можешь не принимать меня! Можешь мстить, унижать, делать что угодно! Но только не исчезай из моего поля зрения, не прячься там, где я не смогу тебя найти… Иначе…

Его кадык судорожно дёрнулся, а голос сорвался на хриплый шёпот, полный надломленной уязвимости:

— Я правда не переживу этого.

Тинъюй застыл в ошеломлении, не в силах сразу осмыслить эту бурную и откровенную вспышку эмоций. Прежде чем омега успел что-либо понять, Лу Тин внезапно наклонился к нему, безрассудно обвил руками его талию, прижался лицом к его животу, и тогда Тинъюй почувствовал на своей коже влажное тепло.

Лу Тин… плакал.

Не громко, не рыдая, а тихо и сдержанно, лишь по лёгкой дрожи в плечах можно было понять силу его отчаяния. Горячие слёзы быстро просочились сквозь ткань одежды и обожгли кожу Тинъюя. Этот всегда властный и несгибаемый альфа сейчас крепко держал его, самым непосредственным и простым способом выплёскивая наружу весь свой накопленный страх и тревогу.