Цзинь Лан разглядывал пожелтевшую от времени, старую газетную вырезку, и в сильном замешательстве продолжал читать.

Под расплывающимися строчками виднелся снимок, напечатанный в черно-белом цвете, на котором запечатлели лежащего на боку на каталке скорой помощи мальчика с задранной до лопаток рубашкой, обнажавшей израненную спину.

Газета вышла почти двадцать лет назад, когда репортеры писали обо всем прямо, без прикрас и надуманных ограничений, поскольку в те времена еще не существовало понятия о защите частной жизни. В публикациях редко использовали вымышленные имена, и сокрытие фамилии уже считалось верхом деликатности по отношению к пострадавшим, имена же подозреваемых, напротив, всегда приводили полностью, отдавая их на суд общественности.

Именно благодаря подобной откровенности Цзинь Лан, сопоставив упоминания о мальчике Лу, девочке Цзинь, Ван Мине и сиротском приюте, сумел восстановить всю картину произошедшего.

Молодой человек неотрывно смотрел на фотографию ребенка, у которого под головой не было даже подушки. Мальчик лежал на боку, придавив маленькое плечико и запрокинув голову под неестественным, причиняющим боль углом, а его хрупкое, истощенное тело казалось совершенно безжизненным.

Воздух в салоне автомобиля сгустился, время словно остановилось, и Цзинь Лан почувствовал, будто внутри него прогремел оглушительный взрыв. Острая боль накатила подобно бешеной штормовой волне, безжалостно разбив недавнюю радость и предвкушение счастья, с которыми он садился в машину, а затем стремительно отхлынула, забрав с собой все мысли и оставив в душе лишь мертвую пустыню. В следующую секунду эта боль электрическим током хлынула из груди и растеклась по венам, отчего у Цзинь Лана перехватило дыхание, а лицо его стало стремительно бледнеть. Онемение, зародившись в самом сердце, поднялось к голове и волной прокатилось до кончиков пальцев ног, сковав судорогой каждую мышцу и каждый внутренний орган.

Огромное горе, обладавшее сокрушительной силой бушующего цунами, безумной волной захлестнуло Цзинь Лана. Он осторожно провел кончиками пальцев по снимку измученного ребенка, желая спросить, сильно ли тому было больно, но из его сжавшегося горла не вылетело ни звука. Пальцы ослабли, и альбом, который он только что бережно держал, выскользнул из рук, с глухим стуком упав на автомобильный коврик у водительского сиденья.

Этот негромкий звук заставил юношу вздрогнуть, после чего его забила крупная дрожь. В затуманенном сознании сразу же всплыл образ Лу Цяня, который всего полмесяца назад, приготовив кофе с пенкой в виде влюбленных лисичек, опирался руками о стол и взволнованно объяснял:

— Тот Ван Мин вовсе не мой бывший...

Ублюдок! Разумеется, он не был никаким бывшим, и Цзинь Лан сейчас готов был собственноручно придушить этого мерзавца.

Что же он сам наговорил тогда кабинете «Юму»?

Он обвинил Лу Цяня в том, что тот никак не может забыть прежнюю привязанность, а потом вслед за ничтожеством Ван Шицяном повторял дикую чушь, будто этот насильник стал для Лу Цяня первым мужчиной, и рассуждал о какой-то первой любви. Какая глупость и жестокость!

В тот вечер Лу Цянь холодно бросил ему фразу, которая несколько лет незаживающей раной горела в сердце Цзинь Лана:

— Моя первая любовь была самой прекрасной, и я не забуду ее до конца своих дней. Я хочу дать этому человеку только лучшее.

Цзинь Лан долгое время ненавидел его за это, ненавидел за мнимое предательство, однако только что Су Лин открыла ему правду, передав слова Лу Цяня о том, что именно Цзинь Лан заслуживает всего самого лучшего.

Лишь теперь к нему пришло осознание, что именно он сам всегда и был той самой прекрасной первой любовью Лу Цяня, именно он оказался тем самым счастливым парнем, ради которого жертвовали всем.

Лу Цянь сдержал свое слово, он отпустил его парить в вышине, познавать мир, и Цзинь Лан летал высоко и далеко, любуясь яркими красками жизни, пока Лу Цянь без остатка отдавал ему все свои душевные силы.

Когда-то давно Лу Цянь обещал:

— Я буду преданно ждать твоего возвращения, сколько бы лет ни прошло.

Когда же Цзинь Лан наконец вернулся, он своими подозрениями и упреками довел Лу Цяня до того, что тот мог лишь тихо произносить:

— Мне очень жаль.

Ему оставалось лишь стоять на расстоянии шага и говорить:

— Я искренне горжусь твоими успехами и желаю тебе счастья.

Подонок! Цзинь Лан в полном отчаянии с силой рвал на себе волосы, не понимая, как мог натворить столько бед. В самые тяжелые мгновения, во все те прошлые годы, его никогда не оказывалось рядом.

Молодой человек судорожно хватал ртом воздух, напоминая выброшенную на берег рыбу, а по его покрытому холодным потом лицу катились слезы. Он попытался устроиться на сиденье поудобнее, надеясь найти позу, в которой боль утихла бы, но все попытки оказались тщетными, поскольку невыносимо ломило каждую клеточку тела. Случайно задев ногой упавший под кресло альбом, он низко наклонился и потянулся за ним, ведь эта вещь хранила в себе всю душу Лу Цяня, и ее ни в коем случае нельзя было оставлять валяться на полу. Как только он поднял его за обложку, наружу выскользнул листок бумаги. От этого зрелища сердце Цзинь Лана пропустило удар.

В руках у него находился тот самый клочок бумаги, который загадочным образом исчез несколько лет назад. На нем отчетливо проступали линии многочисленных сгибов, а от частого использования бумага в некоторых местах протерлась, из-за чего ее обратную сторону пришлось аккуратно укрепить скотчем. Судя по размерам, эту записку долгое время носили в портмоне как самое дорогое сокровище.

«30 октября: Я люблю его. Я люблю его. Господи, я так сильно его люблю. Лу Цянь, я люблю тебя». (прим: это листок из дневника Сяо Лана, который Лу Цянь нашел в ящике его стола. Глава 132)

Слезы застилали глаза, но этот знакомый почерк невозможно было перепутать ни с чьим другим. Этот обрывок разворачивали так часто, что бумагу пришлось реставрировать, и Цзинь Лан отчетливо представил себе, как Лу Цянь раз за разом перечитывал эти слова, а затем бережно складывал листок обратно.

Все эти долгие годы одиночества он держался лишь за счет этого короткого признания в любви, терпеливо дожидаясь возвращения любимого человека, а сам Цзинь Лан после разлуки пожалел для него даже простого теплого объятия.

Юноша больше не мог оставаться на месте, ему жизненно необходимо было немедленно увидеть Лу Цяня.

Он небрежно вытер лицо рукавом, шумно шмыгнул носом и завел мотор. Сняв машину с ручного тормоза, он резко выжал педаль газа и крутанул руль, отчего автомобиль на огромной скорости вылетел на проезжую часть. К счастью, город уже погрузился в глубокую ночь, и на дорогах практически не было транспорта. Путь, который обычно занимал больше часа, он преодолел всего за сорок минут. Когда машина затормозила у дома Лу Цяня, часы показывали час ночи.

Окна третьего этажа оставались темными, весь дом был погружен в непроглядный мрак, и Цзинь Лан не знал наверняка, спит ли хозяин квартиры, однако это его уже не заботило. Кое-как, наспех припарковав автомобиль на свободном месте, он выскочил из салона и принялся непрерывно жать на кнопку домофона. Резкие, нескончаемые звуки звонка эхом разнеслись по погруженному в тишину ночному переулку, бесцеремонно нарушая покой спящих людей. В окнах второго и четвертого этажей начал загораться свет, разгневанные жильцы открывали рамы и высовывались на улицу, осыпая бранью неизвестного, который посреди ночи устроил этот невыносимый шум.

Однако на третьем этаже по-прежнему царила тишина.

Цзинь Лан бессильно опустил руку. Брата Цяня определенно не было дома, ведь в противном случае он ни за что не позволил бы так долго шуметь и беспокоить соседей.

Куда же он мог пойти в столь поздний час?

Цзинь Лан достал мобильный телефон, и лишь в этот момент до него дошло, что у него нет никаких контактов Лу Цяня. Прежний номер давно заблокирован, а сам Цзинь Лан пользовался временной сим-картой, которую приобрел сразу по прилете. Что же теперь делать? Номер директора Лу наверняка был у Чжан Сяотин, но если позвонить ей в час ночи, учитывая, что еще днем она внезапно стала его фиктивной невестой, то старые обиды и новые счеты переполнят чашу ее терпения, и она его попросту придушит.

Цзинь Лан замер в нерешительности, готовый пойти на этот смертельный риск и набрать номер, как вдруг в его памяти вспыхнуло воспоминание. Когда он на бешеной скорости проезжал предыдущий перекресток, то заметил, что на вывеске «Джаза» — вернее, заведения с маленьким кроликом — все еще горел свет. Возможно, Лу Цянь до сих пор там?

Едва эта мысль пришла ему в голову, Цзинь Лан, позабыв о строгих брюках и неудобных кожаных туфлях, сорвался с места и со всех ног помчался по улице, преодолев за пару минут несколько кварталов.

Наконец он добежал до кофейни Лу Цяня. Оказалось, она называлась «Яблочный чай маленького кролика». Такое милое название вполне объясняло, почему брат Цянь сделал этот напиток фирменным для своего заведения. Цзинь Лан промчался мимо панорамного окна и заметил, что основной свет в зале уже погасили, и лишь над барной стойкой одиноко горела лампа, под которой стоял человек, низко опустив голову и увлеченно занимаясь каким-то делом.

Раздался оглушительный грохот: Цзинь Лан с такой силой толкнул стеклянную дверь, что ее металлическая рама с размаху врезалась в стену. Толстое стекло жалобно звякнуло, едва не разлетевшись на осколки, а стоявший у стойки мужчина от неожиданности вздрогнул и испуганно замер.

В этот момент Лу Цянь резал яблоки и от резкого шума едва не подпрыгнул на месте, чуть не полоснув острым лезвием по собственному пальцу. В панике решив, что в кофейню ворвались грабители, он рефлекторно выставил нож перед собой, направляя его на нарушителя спокойствия, однако перед ним предстал лишь запыхавшийся, раскрасневшийся и крайне взъерошенный Цзинь Лан, который судорожно цеплялся за дверной косяк и никак не мог перевести дыхание. Лу Цянь прижал левую руку к груди, пытаясь унять бешено заколотившееся сердце, облегченно выдохнул и опустил оружие. Затем он аккуратно положил фруктовый нож на столешницу и принялся молча разглядывать нежданного гостя, а в его глазах смешались недоумение и тревога.

— Половина яблока... — Цзинь Лан согнулся пополам, одной рукой держась за косяк, а другой крепко прижимая ладонь к боку, и с огромным трудом из-за одышки выдавил из себя слова. — Половину яблока нужно нарезать тонкими ломтиками, залить тремястами миллилитрами горячей воды и добавить совсем немного корицы. Поварить на медленном огне минуты три или пять, затем всыпать щепотку черного чая, а в самом конце бросить два кубика сахара.

Окутанный благоуханием спелых яблок, Цзинь Лан наконец выпрямился и сделал шаг внутрь помещения.

— Яблочный чай... Я вспомнил.

Лу Цянь потрясенно посмотрел на него, и на его лице медленно заиграла мягкая улыбка:

— Так все дело в корице? Мне бы это и в голову не пришло, ведь я постоянно думал, будто ошибаюсь в пропорциях сахара и фруктов.

Он с горькой усмешкой кивнул в сторону раковины:

— Посмотри сам, сколько яблок я перевел зря.

Цзинь Лан закрыл за собой дверь, подошел ближе к барной стойке и взял со стола яблоко:

— Давай я, у тебя найдется корица?

Лу Цянь послушно уступил место, достал из шкафчика со специями нужную баночку и стал завороженно наблюдать, как юноша заново ставит воду и ловко, уверенными движениями нарезает яблоко.

Цзинь Лан работал быстро и сноровисто. Лу Цянь достал из кармана телефон и негромко спросил:

— Можно я запишу это на видео, а то вдруг опять забуду рецепт?

Цзинь Лан скользнул взглядом по экрану, едва заметно кивнул и тихо добавил:

— Даже если забудешь, ничего страшного, я сам буду приходить и варить его для тебя.

Пальцы Лу Цяня, держащие телефон, на мгновение дрогнули. Он заставил себя сосредоточиться на экране, хотя кончики его ушей предательски покраснели.

Ароматный напиток приготовился очень быстро. Цзинь Лан разлил его по двум чашкам и одну из них пододвинул Лу Цяню, стоявшему у края стойки. Тот сделал первый глоток и блаженно зажмурился:

— Да, это тот самый вкус. Никогда бы не подумал, что корица, которую я всегда терпеть не мог, так идеально сочетается с яблоком и дает подобный аромат. Спасибо, что пришел и помог мне вспомнить, иначе я даже не знаю, что бы делал...

— Чжан Сяотин вовсе не моя невеста, — неожиданно прервал его сбивчивую речь Цзинь Лан. — Я ни с кем не обручен и все эти годы был совершенно один.

Лу Цянь крепче обхватил ладонями теплую чашку и, прежде чем ответить, сделал еще один глоток:

— Я знаю, мы все видели парня Сяотин.

— Но я ничего не знал о тебе, — взволнованно и поспешно воскликнул Цзинь Лан, но, заметив растерянность и удивление в глазах собеседника, поспешил понизить тон. — Я не знал, появился ли кто-то у тебя.

Он шумно шмыгнул носом и закончил едва слышно:

— В день своего возвращения я сразу же поехал к твоему дому и там, во дворе, услышал, как маленькая девочка назвала тебя папой. Извини, сестра Сяоми тогда коротко подстриглась, и я попросту не узнал ее со спины, поэтому и решил, будто ты...

— Будто я женился? — изумленно переспросил Лу Цянь.

Цзинь Лан тяжело кивнул в ответ.

Лу Цянь не знал, плакать ему или смеяться от такой нелепости. Он и подумать не мог, что юноша случайно станет свидетелем той сцены, из-за чего возникнет подобное недоразумение:

— Вовсе нет, я не женат, а малышка Фэн — это дочка Сяоми и Оуяна.

— Угу, теперь я знаю, — глухо произнес Цзинь Лан. — Прости меня, брат Цянь.

— Глупости, тебе совершенно не за что просить у меня прощения, — все так же мягко улыбнулся Лу Цянь и снова поднес чашку к губам.

Так они и стояли молча, медленно потягивая горячий чай. Спустя некоторое время Цзинь Лан нарушил затянувшуюся тишину:

— Я досмотрел альбом.

При этом он не находил в себе смелости поднять глаза на Лу Цяня и лишь неотрывно гипнотизировал взглядом золотисто-коричневую жидкость внутри чашки.

Лу Цянь тихо вздохнул, понимая, что его догадка оказалась верной, ведь именно из-за содержимого этих вырезок Цзинь Лан примчался к нему посреди ночи в столь взбудораженном и растрепанном виде.

— Прости, — одновременно произнесли они и тут же в один голос добавили. — Тебе не за что извиняться.

Лу Цянь невольно рассмеялся и ласково посмотрел на Цзинь Лана, который за годы пребывания за границей заметно раздался в плечах, возмужал, стал намного выше него и превратился в статного, широкоплечего красавца с крепкой грудью, от которого веяло силой и надежным теплом, однако сейчас он стоял перед Лу Цянем, опустив голову и плечи, словно совершивший ошибку ребенок.

— Прости, я ничего не знал, — едва слышно пробормотал Цзинь Лан, и крупные слезы, минуя щеки, начали капать прямо в его чашку.

Лу Цянь с состраданием взглянул на его полный горя вид, после чего с мягкой улыбкой отставил чай в сторону, и приветливо развел руки в стороны.

Цзинь Лан, не поднимая головы, боковым зрением заметил это движение и понял, что Лу Цянь вышел из-за барной стойки. Когда же юноша взглянул на него и увидел, что тот предлагает ему самые искренние и желанные объятия, у него снова болезненно защипало в носу. Получив безмолвное приглашение, Цзинь Лан сделал широкий шаг вперед и с отчаянной силой прижал любимого человека к себе, непрестанно повторяя сквозь слезы слова извинения и утыкаясь лицом в его мягкие волосы, ведь никакие другие слова больше не шли ему на ум.

Лу Цянь от такого бурного натиска едва не лишился чувств, поскольку из его легких вышибло весь воздух. Он лишь слабо покачал головой и с трудом выговорил:

— Не говори "прости", тебе не за что извиняться.

После чего принялся бережно и успокаивающе гладить его по спине.

Тогда Цзинь Лан еще ниже опустил голову, пряча лицо на плече Лу Цяня и изо всех сил зажмурив глаза, отчего мужчина вскоре почувствовал, как ткань его рубашки медленно пропитывается влагой. Лу Цянь тихо вздохнул и продолжил баюкать в своих объятиях этого безутешного, убитого горем маленького льва.

— Правда, все уже в прошлом. Все позади… — без конца шептал Лу Цянь, пытаясь утешить юношу, и лишь спустя несколько минут Цзинь Лан осознал всю нелепость своего поведения.

Он ведь гнал на машине через весь город вовсе не ради того, чтобы разрыдаться в его объятиях. Юноша слегка потерся лицом о воротник Лу Цяня и глухо, едва разжимая губы, произнес:

— Я очень устал, я хочу вернуться домой.

Лу Цянь кивнул и слегка похлопал Цзинь Лана, давая понять, что пора ослабить хватку, а затем попросил протереть барную стойку, а сам принялся быстро мыть оставшуюся посуду и инвентарь. Как только в помещении воцарился идеальный порядок, Лу Цянь подошел к замершему у дверей юноше, крепко переплел свои пальцы с его и уверенно повел за собой к выходу.