Мы часто попадаем в ловушку внешней разумности. Мы видим перед собой вроде бы вменяемого человека, объясняем ему логику задачи, он согласно кивает — но затем делает совершенно не то. Наша автоматическая реакция: «Я плохо объяснил, надо растолковать еще раз».

Да, фасад может быть обманчив. Люди могут говорить на одном языке, но быть фундаментально по-разному устроены: по типу мышления, порогу восприятия рисков, способности оперировать будущим или действовать в ситуации высокой неопределенности. Человек может искренне соглашаться с вами на словах, но его образ мышления просто не соответствует той модели поведения, которую вы от него ожидаете.

Ровно то же самое происходит в любой структуре совместной деятельности — от союза двух партнеров и небольшой команды до корпорации или целого государства: есть внешний фасад взаимодействия, а есть объективное «внутреннее устройство». Партнерство, команда или ведомство могут искренне принимать общую цель и декларировать лучшие мировые практики, но их скрытая внутренняя механика устроена так, что они физически не способны выдать поведение, требуемое для ее достижения.

Это классический сюжет старого анекдота: рабочий выносит детали с завода по производству швейных машинок, а на выходе всё равно получается автомат Калашникова.

Но сделаем следующий шаг: откуда берется само это внутреннее устройство? Ведь структура никогда не возникает на пустом месте.

Независимое коммерческое предприятие современного типа физически не могло появиться при Петре I просто потому, что для такой структуры не существовало среды: не было института частной собственности, независимого суда и договорного права. В условиях абсолютной монархии любая организация неизбежно приобретала форму служилой команды, приписанной к государеву тяглу.

Точно так же формируется и человек — как носитель исторического опыта конкретного социума. Речь не про «национальный характер» или какую-то «особую ментальность». Но личность человека формируется внутри конкретной среды, закрепляя как норму только те линии поведения, которые доказывали свою выживаемость: среда буквально отсекала одни реакции и закрепляла другие.

Так, если на протяжении столетий рискованное земледелие и общинная круговая порука учили, что личная инициатива ведет к голоду всей деревни, а безопасность гарантирует только следование обычаю; если служилое государство и крепостное право закрепляли, что защита лежит не в договоре, а в наличии разрешающей бумаги; если советская плановая система карала за перевыполнение норм повышением плана, — формируется устойчивый институциональный рефлекс.

Точно так же складывалось устройство и любой структуры совместной деятельности в соответствующих исторических условиях — от крестьянского двора и артели до министерства, советского предприятия или современного проекта.

Преобразование политической системы или нормативных рамок происходит значительно быстрее, чем трансформация поведенческих стратегий. Изменение формы собственности или внедрение рыночных регламентов само по себе не отменяет исторически сложившихся диспозиций участников. Поэтому при любых внешних трансформациях они закономерно воспроизводят исторически устойчивые алгоритмы отношений. Меняются терминология и названия институтов, но способ, которым люди согласуют действия, распределяют ответственность и защищают себя от рисков, продолжает определяться предшествующим опытом среды.

И в сегодняшней практике одновременно действуют механизмы, пришедшие из совершенно разных эпох: что-то было заложено петровской бюрократией, что-то осталось в наследство от советской плановой системы, а что-то появилось уже в результате освоения международных проектных стандартов. Каждый из этих элементов когда-то возникал как абсолютно рациональный ответ на конкретные условия своего времени.

Поэтому, когда сегодня мы пытаемся внедрить в организацию стандарты, рассчитанные на другой тип отношений, мы удивляемся, почему люди ведут себя «не так», а на выходе вместо современного продукта — автомат Калашникова. Изменить это поведение нельзя приказом сверху или формальным вводом новых регламентов — его можно скорректировать, только понимая, как была устроена эта селекция и как перестроить само поле стимулов.

А зная эту предысторию, уже можно понять, из какого именно исторического пласта прорастает то или иное поведение участников, почему формально принятая процедура начинает работать неожиданным образом — и за счет каких реальных механизмов в этой многослойной среде можно получить нужный результат.

Книга «Краткая история моделей управления» как раз и исследует этот непрерывный генезис: в каких именно условиях складывались базовые механизмы власти, координации и труда, почему в своей среде они были абсолютно рациональны — и как эти исторические пласты, соединяясь с современными проектными практиками, определяют реальное поведение людей и систем сегодня.

Показывая одни и те же ситуации с позиций исполнителя, координатора и постановщика задач, книга помогает увидеть, что за внешними реакциями людей часто стоит не личный характер, а скрытое устройство самой системы — где что-то пришло вместе с международными стандартами, что-то осталось с советских времен, а что-то тянется еще с петровских времен. И лишь понимая происхождение этих механизмов, можно сделать следующий шаг: трезво отличить то, что в текущих условиях задано жестко, от того, что действительно поддается изменению.

⎯

▪️ сайт книги в издательстве

▪️ электронная версия доступна нашим подписчикам.