Последние недели весь мир наблюдал за очередной волной протестов в Иране, которые, кажется, уже сходят на нет. Политики, эксперты и просто обыватели рассуждали, могут ли массовые уличные акции привести к падению авторитарного режима, установившегося еще в 1979 году.

В очередной раз события в далекой стране привели к спекуляциям о том, какой подход к массовым протестам более «эффективен». С одной стороны, диванные революционеры-радикалы любят поучать граждан авторитарных государств, как «правильно» выступать против диктатуры: решительно и дерзко, а не с помощью мирных практик. С другой, сторонники ненасильственного протеста выступают за методы, которые, на первый взгляд, не могут привести к политическим последствиям. Обычно их предложения крутятся вокруг опыта народных выступлений прошлого, собранного политологом Джином Шарпом в работе «От диктатуры к демократии». Вокруг этого текста успела сформироваться целая мифология: продемократические активисты по всему миру считают его чуть ли не прямым руководством к действию, а отечественные охранители — секретной «методичкой» ЦРУ по «цветным революциям».

Что вообще понимается под «насильственным» и «ненасильственным» протестом? К чему они приводят? Как мы можем оценить их «эффективность»? Соблазн давать простые и популярные ответы — велик. Но не на этом канале. 

В этом тексте я расскажу, могут ли массовые уличные акции приводить к режимной трансформации и демократизации, и если да — то при каких условиях и с какими последствиями. Для этого обратимся к актуальным академическим исследованиям по теме и истории протестных движений на Ближнем Востоке, Балканах, постсоветском пространстве и Восточной Азии.

Для начала кратко разберемся с терминологией.

В академической литературе насильственные и ненасильственные протесты концептуализируются прежде всего через то, какие тактики и организационную логику используют протестные движения. Например, демонстрации, забастовки, бойкоты, акции гражданского неповиновения, блокирование дорог и учреждений считаются в научных источниках мирными практиками, тогда как насильственные кампании предполагают организованное применение физического насилия.

Безусловно, зачастую во время массовых акций случаются эпизоды насилия, когда его инициируют отдельные протестующие или провокаторы — однако такие частные случаи, не поддерживаемые организаторами или большинством участников, не могут трактоваться как проявление насильственного протеста. Также исследователи не записывают в насильственные акции те, где агрессивное поведение инициируют представители власти, а протестующие им отвечают и обороняются.

Проговорив эти базовые вещи, а также повесив дисклеймер, что автор этого текста не призывает к каким-либо насильственными и незаконным действиям, не оправдывает их использование, а лишь дает развернутый обзор темы с опорой на научные источники, идем дальше.

Первый вопрос, чаще всего всплывающий при разговорах об «эффективности» протестов, это их способность приводить к смене политического режима.

Пожалуй, самая известная работа по теме — книга политологов Эрики Ченовет и Марии Дж. Стефан “Why Civil Resistance Works: The Strategic Logic of Nonviolent Conflict” (2011). Ее авторы на основе собранных данных по 323 крупным протестам с 1900 по 2006 годы в автократиях показывают, что мирные акции добивались своих целей примерно вдвое чаще, чем насильственные. Важно сказать, что под достижением целей понимается не только смена политического режима, но и отставка руководства страны, и проведение выборов, и сопротивление оккупации, и сецессия, — то бишь отделение от государства.

Эти выводы могут показаться контринтуитивными: как мирные протестующие могут чаще добиваться своего, сопротивляясь готовой применить насилие диктатуре, чем вооруженные люди? Ченовет и Стефан объясняют, почему так происходит. 

Во-первых, ненасильственные протесты банально более массовые — к ним готовы присоединиться больше людей, чем к опасным и радикальным акциям: тогда каждый участник сталкивается с меньшими рисками лично для себя, а также реже сталкивается с необходимостью совершать какие-то аморальные поступки. А для совершения любого коллективного действия, как нас учил еще экономист Мансур Олсон, важно преодолеть эффект безбилетника — эгоистичного поведения индивидов, не готовых вкладываться в общее благо. Массовость сама по себе лучше страхует от применения насилия со стороны властей: такие протесты сложнее подавать, потому что силовиков может банально не хватить, а их лояльность режиму может оказаться под вопросом в самый неподходящий момент — порой, органам безопасности бывает выгоднее предать своего автократа и пойти на договорняк с обществом, чем защищать своего политического лидера до последнего.

Во-вторых, массовые ненасильственные акции пользуются большей поддержкой и легитимностью как в глазах общества, так и зарубежных стран — поэтому их насильственное подавление дороже обойдется режиму: он может растерять народную популярность, международную репутацию и признание. Ну и про лояльность силовиков, о которой я писал выше, тоже забывать не следует.

В-третьих, ненасильственные протесты, в отличие от агрессивных действий, требуют строительства широких и разнообразных коалиций — что позитивно влияет как на их массовость, так и на устойчивость, а значит и на способность добиваться своего.

В-четвертых, массовые ненасильственные протесты чаще случаются в крупных городах, и, что особенно важно, в столицах. Как пишет политолог Марк Р. Бейссингер в своей книге о революциях конца XX и начала XXI века, современные уличные выступления, приводящие к смене режимов, — городские, гражданские и ненасильственные. Они являются средством концентрации людей, власти и ресурсов в крупных городах. Проще говоря, урбанизация создает условия, в которых огромные массы людей могут собраться в непосредственной близости от ключевых государственных институтов. А современные средства коммуникации помогают им скоординироваться. Все это позволяет протестующим напрямую влиять на власть, но одновременно делает их уязвимыми перед репрессиями — насильственными разгонами митингов и арестами организаторов. О том, почему массовость в некоторой степени страхует от этого сценария, я уже объяснил выше.

Важно уточнить, что из этого не следует, что: а) насильственные протесты не достигают своих целей; б) мирные протестующие всегда или в большинстве случаев добиваются своего. Мне кажется это очевидным, но лучше проговорю это прямо.

Пробежимся по нескольким примерам массовых акций разного характера, которые приводят Ченовет и Стефан, а также вспомнил я.

Скажем, Бульдозерная революция 2000 года в Сербии, о которой подробнее я писал в цикле о Западных Балканах — классический пример успешного массового ненасильственного протеста. На протяжении 1990-х сербская оппозиция несколько раз устраивала действительно масштабные мирные уличные акции, однако каждый раз они либо проваливались и подавлялись силовиками, либо заканчивались тактическими уступками власти. Однако к 1999 году Союзная Республика Югославия страдала от глубокого экономического кризиса, санкций и международной изоляции, пережила разгром силами НАТО и потерю Косово. Как раз к тому моменту подошел к концу первый президентский срок Слободана Милошевича — тот в сентябре 2000 года пошел на выборы и проиграл их, поскольку окончательно растерял массовую поддержку общества, оппозиция провела успешную агитационную кампанию, а также смогла закрыть избирательные участки наблюдателями. По итогам голосования избирком страны объявил второй тур выборов — однако оппозиция обвинила власти в фальсификациях. 5 октября на улицы Белграда вышло несколько десятков (или даже сотен) тысяч человек, представляющих очень разные оппозиционные и гражданские организации: от левых и либералов до националистов и монархистов. Поначалу силовики пытались применить силу против собравшихся, но это не помогло: разъяренные протестующие взяли штурмом здание парламента Югославии и белградский телецентр. В акциях пострадало несколько десятков человек, а также погибло двое — но это были несчастные случаи. Вооруженные силы и полиция отказались защищать Милошевича и пошли на переговоры с оппозицией — сербскому автократу не оставалось ничего, кроме как сдаться.

Другой, уже провальный случай ненасильственной акции — протесты на пекинской площади Тяньаньмэнь в 1989 году (где, как известно, ничего не произошло). На фоне рыночных реформ китайского руководства под лидерством Дэн Сяопина столичные студенты и интеллигенция, вдохновленные примером горбачевской Перестройки (они даже радостно приветствовали Горбачева во время его государственного визита в КНР), организовали массовые акции, надеялись принудить КПК пойти на политическую либерализацию параллельно с экономической. Этот случай является классическим примером ненасильственного протеста: китайская молодежь устраивала массовые мирные акции протеста в центре китайской столицы, голодовки, символические акции. При этом важно отдавать себе отчет: в основном протесты проходили в Пекине, к ним не присоединились регионы, а также широкие народные массы — то есть ему не удалось стать по-настоящему общенациональным. После нескольких месяцев колебаний и споров верхушка КПК прибегла к насильственному разгону акции: сначала китайские силовики попытались вытеснить протестующих традиционными методами, но когда те оказали сопротивление, в ход пошло огнестрельное оружие и танки. Силовики не переходили на сторону протестующих и оставались лояльны режиму. Точное число погибших граждан и силовиков неизвестно до сих пор: оно варьируется от нескольких сотен до 10 000 человек. После протестов партийный режим КПК принялся жестко цензурировать медиа, чтобы подробности жестокого подавления акций не разошлись по всему миру. Западные партнеры КНР не отказались от своих инвестиций в страну, потому что это было слишком выгодно — за убийство сотен и сотен протестующих Китай не оказался в международной изоляции. Внутри китайских политических элит победили сторонники жесткой линии: экономических реформ без политической либерализации. Генеральный секретарь КПК Чжао Цзыян, выступавший за диалог с протестующими, был отстранен от должности и отправлен на пенсию.

Другой пример провального протестного движения, но на этот раз насильственного — первая палестинская Интифада (1987–1993). Поначалу она была довольно мирной: палестинцы, недовольные жизнью под израильским государством, устраивали акции гражданского неповиновения и забастовки, отказывались платить налоги, бойкотировали израильские товары и организовывали уличные акции. Это позволяло вовлечь в движение широкие слои населения, а также легитимизировать его в глазах общественности и международного сообщества. Поначалу акции были спонтанными и децентрализованными, но со временем первую скрипку в них начала играть Организация освобождения Палестины под руководством Ясира Арафата, а также другие радикальные группировки — под их лидерством движение стало более насильственным и милитаризованным. В ход пошли нападения на израильских полицейских и военных, закидывание сил безопасности камнями и коктейлями Молотова. Так израильтяне получили карт-бланш на насильственный разгон акций, а репутация палестинского движения в глазах внешних наблюдателей ухудшилась. Итоги: сотня погибших израильтян и более тысячи палестинцев. Насилие прекратилось лишь с Соглашениями в Осло в 1993 году. Почитать больше о том, почему одни национальные движения идут по пути насилия, а другие используют мирные методы, можно в этой книжке.

В конце этого фрагмента давайте разберем несколько мифов, связанных с протестами и выборами в автократиях. 

Первый миф, завязанный на опыт «цветных революций» — массовые протесты обычно происходят после сфальсифицированных выборов. Это не так: по оценкам политолога Маргариты Завадской, «в 1990—2011 гг. только 25% выборов в электоральных авторитарных режимах завершились протестами». Более того, у нас есть примеры успешных революций, приводивших к смене политического режима, не привязанных к выборам: это и события Арабской весны 2010–2012 годов, и бархатные революции в социалистических странах Восточной Европы в конце 1980-х, и революция в Киргизии 2010 года, и Евромайдан 2013. При желании можно вспомнить еще больше похожих кейсов.

Второй миф: якобы, наиболее сфальсифицированные выборы приводят к большим протестам. На мой взгляд, он прорастает из нашего интуитивного восприятия социальных процессов. Если граждане возмущаются украденными выборами, то кажется логичным, что чем больше фальсификаций, тем больше возмущений и людей на улицах. В реальности все с точностью да наоборот, о чем я уже писал подробнее в этом посте. Вкратце: в менее конкурентных и более консолидированных автократиях выборы уже находятся под практически тотальным контролем властей: альтернативные кандидаты на них не допускаются, а нужные результаты добываются путем масштабного использования админресурса и подделке итогов голосования. Давно ли вы видели толпы граждан, возмущенных украденными выборами в Туркменистане или Эритрее? То-то.

Второй вопрос, который поднимается в дискуссиях об «эффективности» протестов — это их влияние на демократизацию.

Существующие исследования показывают, что ненасильственные протесты чаще приводят к демократизации, чем насильственные. Это происходит по тем же причинам, по которым мирные протесты оказываются более массовыми и инклюзивными: коалиции политических сил, организующих акции, приходится считаться с разными интересами и использовать умеренные методы, чтобы не растерять легитимность и массовую поддержку — свои главные козыри. Напротив, организаторам насильственной смены власти все это не нужно: они представляют собой узкую коалицию, а оппонентов устраняют соответствующими методами. Придя к власти, они зачастую начинают действовать схожими методами, ограничивая политическую конкуренцию и строя диктатуру.

Хороший пример — исламская революция в Иране 1979 года, которая изначально начиналась с мирных выступлений, но позже переросла в насильственные действия. Когда шах и его преемники в лице реформистской части правительства потеряли власть, пришедшие к ней религиозные силы в течение следующих лет путем репрессий уничтожили своих политических оппонентов и установили уже диктатуру.

Здесь я еще раз сделаю несколько очевидных дополнений: а) не все мирные протесты приводят к демократизации; б) не все насильственные протесты заканчиваются диктатурой.

Еще не стоит забывать и о том, что после смены режима новые власти, пришедшие на волне протестов, могут оказаться неустойчивыми. Как

пишет политолог Киллиан Кларк, многие революции в итоге сталкиваются с контрреволюцией — приходу к власти старых, либо вообще других сил. Особенно часто с этим сталкиваются режимы, которые возникли в результате мирных уличных выступлений, а не силового захвата власти. Скажем, ненасильственная революция 2011 года в Египте кончилась тем, что на первых свободных выборах там победили исламисты как наиболее организованная сила среди оппозиционеров, а затем их свергли военные, установившие новую диктатуру.

Так называется одна из моих самых любимых работ об экономике за авторством мыслителя XIX века Фредерика Бастиа. В ней он объяснял, почему при анализе государственной политики так важно уделять внимание не только краткосрочным, но и долгосрочным ее последствиям, понимать альтернативы, а также учитывать неочевидные и скрытые факторы. Как писал сам Бастиа: «Вся разница между плохим и хорошим экономистами в следующем: один придерживается только следствия, которое видно, а другой принимает в расчет и то, что видно, и все те следствия, которые надо предвидеть».

К чему это я? Ведь мой текст про политику, а не экономику. Где-то к этому моменту вы уже могли догадаться, что роль протестов в режимных трансформациях — это лишь верхушка айсберга. Все эти связи между мирными и насильственными протестами и их результатами реальны, но являются следствием более глубоких причин. Публика видит лишь то, что на поверхности: есть протест X, который закончился Y, значит протесты, похожие на X, эффективнее в плане достижения Y (что уже является логической ошибкой обобщения). Однако она не задумывается, какие факторы влияют на то, что уличная акция идет именно по стратегии X, а не другому пути, и заканчивается Y, а не иным исходом.

Почему вообще одни протесты оказываются ненасильственными, а другие — агрессивными и радикальными? 

Начнем с того, что это зависит от структуры протеста, о чем пишет политолог Венди Перлма в своем исследовании национальных движений в Палестине, ЮАР и Северной Ирландии. Так, фрагментированные, разобщенные по фракциям движения порождают стимулы прибегнуть к насилию для достижения своих целей, не считаясь с реакцией других политических игроков. Напротив, широким и сплоченным организациям важно поддерживать консенсус внутри себя, выдвигать умеренные требования, использовать ненасильственные тактики, чтобы расширять и сохранять массовую поддержку.

Кроме структуры протеста, важно то, где он проходит, и кто в нем участвует. Так, протесты, проходящие на периферии государства, в сельской местности, обычно чаще оказываются насильственными и менее многочисленными, чем акции в крупных городах и тем более столицах. Также хорошо известно, что высокая доля молодого мужского населения повышает риск эскалации насилия, потому что в этой демографической группе толерантность к нему выше.

В качестве примера мы можем обратиться к истории российских протестов. Так, акции в российских городах-миллионниках обычно многочисленные и мирные — насилие на них если и происходит, то инициируется провокаторами или силовиками, а не самими гражданами. Этот паттерн заметен и в акциях Стратегии-31 в 2000-х годах, и протестах против монетизации льгот 2005 года, и акциях на Болотной площади 2011–2012 годов, и волне уличных протестов 2017–2021 годов. Напротив, если мы посмотрим на выступления в отдаленных регионах, то сразу найдем примеры насильственных акций: массовые беспорядки в Кондопоге в 2008 году, антиеврейские погромы в Махачкале в 2023 году и в целом уличные выступления на Северном Кавказе.

В общем, не будет у вас сытый и возрастной городской электорат массово участвовать в насильственном протесте. Поэтому когда мы смотрим на массовые уличные акции в России, Беларуси или других похожих странах, они обычно оказываются мирными. Если в городе-миллионнике происходят беспорядки, то обычно это дело рук кучки радикалов, готовых устраивать погромы и нападать на представителей власти. Это, в частности, видно по тому же Евромайдану 2013 года или регулярным беспорядкам в европейских городах, которые устраивают футбольные фанаты, нацисты или антифа. 

Другое дело — молодые люди в сельской местности, для которых решать вопросы силой чаще воспринимается как социальная норма. Отсюда истории с насильственными протестами в тех же странах Центральной Азии с их большой долей сельского молодого населения. Например, протесты в Казахстане в 2022 году, которые привели к потере власти Назарбаевым, закончились 20 погибшими, сожженными учреждениями, магазинами и машинами: в основном они проходили в крупных городах, куда, тем не менее, съехались люди из деревень.

Также очевидно, что для достижения успеха протест должен обладать развитой инфраструктурой: популярными и лояльными медиа, сетью гражданских организаций, в идеале сильными политическими партиями, представленными в парламенте. Понятно, что в авторитарных режимах обычно с этим бывают проблемы, но в конкурентных электоральных автократиях такое вполне встречается: ровно поэтому большинство успешных ненасильственных протестов случаются именно в них. А вот в случае отсутствия таких компонентов уличные акции часто хоть и оказываются массовыми и спонтанными (что плюс — так их труднее подавить, арестовав организаторов), но не достигают своих целей. Современный уличный протест XXI века, как уже упоминалось выше, массовый, городской, ненасильственный, часто еще и децентрализованный — но при всех его преимуществах это палка о двух концах. Его можно разогнать силой, ему сложно согласовать свои действия из-за отсутствия лидеров, а координацию через интернет можно подавить цензурой или даже шатдауном. Здесь можно вспомнить и массовые протесты в Гонконге в 2019 году, и вышеупомянутые болотные протесты в России 2011–2012 годов, и акции в Беларуси 2020 года.

Другой, не менее значимый фактор — степень сплоченности политических элит. Без их раскола даже массовые протесты не могут привести к режимной трансформации: они просто будут подавлены силовиками, что зачастую и происходит. Важно и то, какими ресурсами обладает диктатура — так, если в ее распоряжении есть ресурсная рента, то у нее возникнет меньше стимулов договариваться с гражданами вместо репрессий.

Наконец, не стоит забывать о международном контексте. Так, если государство окружено странами с демократическими режимами, то вероятность перехода к демократии, а не новой автократии — выше. Если авторитарный режим находится в международной изоляции, а зарубежные партнеры оказывают на него давление, то цена подавления акций для диктатуры будет выше — что также может играть на руку протестующим. 

Напротив, если у диктатуры есть надежные партнеры, готовые поддерживать ее деньгами, дипломатией или даже силой, то шансы протеста на успех снижаются. Здесь мы можем обратиться к опыту стран Восточной Европы XX века: пока СССР был готов вмешиваться силой в политические процессы соседей — на Западе этот подход известен как «доктрина Брежнева» — любые общественные выступления заканчивались их подавлением либо самими режимами (они чувствовали поддержку Союза за своей спиной и действовали решительно), либо советскими войсками. Зато когда в конце 1980-х у СССР уже не было ни сил, ни желания поддерживать своих восточноевропейских союзников, оппозиции успешно удалось провести режимную трансформацию.

Наконец, последний важный тренд, о котором нельзя упомянуть. Глобализация привела не только к тому, что протестующие по всему миру с переменным успехом стали копировать практики друг друга, но и к взаимному обмену опытом между автократиями, включая удачные и провальные шаги по подавлению протестов. Например, арабская весна 2010–2012-х показала другим диктатурам, насколько важно держать интернет под контролем, чтобы он не стал инструментам распространения альтернативной информации и средством координации протестов.

Тема протестов очень неоднозначная. Обычно общественные обсуждения массовых уличных акций касаются лишь поверхностных наблюдений, сводятся к анекдотическому опыту, черрипикингу и конспирологии. Почему одни народные выступления выражаются в мирных демонстрациях, а другие — в кровавых разборках, почему одни протесты приводят к слому диктатур, а другие — подавляются, это все крайне трудные вопросы, на которые нельзя дать простые ответы.

Однако чего точно нельзя делать, так это забираться на виртуальную табуреточку морального превосходства и поучать протестующих из других стран, как правильно себя вести в той или иной ситуации, и сводить все обсуждения к бинарным вопросам работает — не работает, эффективно — неэффективно и так далее.

Надеюсь, что этим текстом я помог вам лучше разобраться в вопросе и развеять некоторые популярные пропагандистские тропы.