Политфак на связи 

Я считаю, что либертарианство в целом ближе к истине, чем любая другая политическая философия, у которой есть значительное число сторонников. В то же время либертарианство притягивает множество людей, склонных к манипуляциям, конспирологическому мышлению, предрассудкам и авторитаризму. Взять, к примеру, Анджелу Макардл, которая до недавнего времени занимала пост председателя Либертарианской партии [США]: она, по сути, типичный правый боец «культурной войны», полностью поддерживающая действия миграционной полиции (ICE) в Миннеаполисе и одержимая файлами Эпштейна.

Или «Кокус Мизеса» (Mises Causus) — насколько я понимаю, фракцию в составе Либертарианской партии [США], у которой в соцсети X более 150 тысяч подписчиков. Она часто пишет о «Пиццагейте» и воровстве выборов «глубинным государством» (откуда выражение deep state пришло в американскую политику я писал в этом тексте — прим. пер.). Это, по сути, непрекращающийся поток «базированного» сигналинга и MAGA-ерунды (тут и далее под сигналингом понимается virtue signaling: публичное выражение социально-одобряемых мнений и действий в кругу сторонников — прим. пер.). Еще есть инфлюенсер под псевдонимом «Рыжая либертарианка» (The Redheaded Libertarian), которая тратит больше времени на демонстрацию своего декольте и разговоры о преступлениях педофильских элит, чем на объяснения того, как [рыночные] цены позволяют эффективно распределять ресурсы через агрегацию информации.

Последние недели весь мир наблюдал за очередной волной протестов в Иране, которые, кажется, уже сходят на нет. Политики, эксперты и просто обыватели рассуждали, могут ли массовые уличные акции привести к падению авторитарного режима, установившегося еще в 1979 году.

В очередной раз события в далекой стране привели к спекуляциям о том, какой подход к массовым протестам более «эффективен». С одной стороны, диванные революционеры-радикалы любят поучать граждан авторитарных государств, как «правильно» выступать против диктатуры: решительно и дерзко, а не с помощью мирных практик. С другой, сторонники ненасильственного протеста выступают за методы, которые, на первый взгляд, не могут привести к политическим последствиям. Обычно их предложения крутятся вокруг опыта народных выступлений прошлого, собранного политологом Джином Шарпом в работе «От диктатуры к демократии». Вокруг этого текста успела сформироваться целая мифология: продемократические активисты по всему миру считают его чуть ли не прямым руководством к действию, а отечественные охранители — секретной «методичкой» ЦРУ по «цветным революциям».

Что вообще понимается под «насильственным» и «ненасильственным» протестом? К чему они приводят? Как мы можем оценить их «эффективность»? Соблазн давать простые и популярные ответы — велик. Но не на этом канале. 

В этом тексте я расскажу, могут ли массовые уличные акции приводить к режимной трансформации и демократизации, и если да — то при каких условиях и с какими последствиями. Для этого обратимся к актуальным академическим исследованиям по теме и истории протестных движений на Ближнем Востоке, Балканах, постсоветском пространстве и Восточной Азии.

Для начала кратко разберемся с терминологией.

В академической литературе насильственные и ненасильственные протесты концептуализируются прежде всего через то, какие тактики и организационную логику используют протестные движения. Например, демонстрации, забастовки, бойкоты, акции гражданского неповиновения, блокирование дорог и учреждений считаются в научных источниках мирными практиками, тогда как насильственные кампании предполагают организованное применение физического насилия.