14 ноября 2008 г. Саркози принимал российского президента Медведева, заехавшего к нему по пути на первый саммит «Большой двадцатки» лидеров, проводившийся в Вашингтоне. Саркози и Медведев поздравили друг друга с мирным урегулированием, которое Саркози организовал в августе в Грузии. Но это была не единственная тема франко-российского панибратства. Помимо этого, Саркози выразил согласие с последними инициативами Москвы по валютному вопросу. На протяжении лета, в ситуации, когда цены на нефть били исторические рекорды, Медведев призывал к диверсификации резервных валют и более активному использованию рубля.

За несколько дней до прибытия во Францию Медведев в выступлении перед российским парламентом провел параллель между кризисом в Грузии и глобальными финансовыми потрясениями. Это «две совершенно разные проблемы», — заявил Медведев Федеральному собранию в ноябре 2008 г. — но они имеют «общие черты» и «общее происхождение»: самонадеянность американского правительства, «отказывающегося воспринимать критику и предпочитающего односторонние решения». Его слова были с одобрением встречены националистами в России, но и европейская сторона в целом была с ними согласна. На саммите в Ницце Медведев отмечал, что в отношении валютных вопросов «российская и европейская позиции практически совпадают». Не упомянул он лишь того, что если французские банки могли рассчитывать на безграничные поставки долларовой ликвидности из ФРС, то российские были предоставлены сами себе.

Если возрастающая решительность Москвы опиралась на нефтяные цены, подскочившие до 145 долларов за баррель, то кризис стал для нее серьезным ударом. К концу 2008 г. нефтяные цены рухнули, 21 декабря достигнув минимальной отметки в 34 доллара. Поскольку 20% российского ВВП приходилось на ресурсную ренту, этот обвал товарных цен имел катастрофические последствия. Налоговая выручка с метрической тонны нефти сократилась на 80%. Но у российского государства еще оставались ресурсы. В отличие от 1998 г., к 2008 г. Москва накопила достаточно большие финансовые резервы для того, чтобы выдержать давление глобального кризиса. По оценкам, на пике роста российских валютных запасов их величина достигала 600 млрд долларов. В беду попало не государство, а российский глобализованный бизнес.
Вместе с ценами на нефть обрушился и российский фондовый рынок. К 15 сентября он уже просел на 54% по сравнению с пиком в мае 2008 г. В течение нескольких дней после банкротства Lehman биржу так лихорадило, что московские надзорные органы приняли решение приостановить торги. Когда рынки 19 сентября вновь открылись, конвульсии продолжились: за один лишь день — 6 октября — снижение составило 18%. Согласно одной широко известной оценке, размер объединенного богатства российских олигархов сократился с 520 млрд долларов в начале 2008 г. до 148 млрд долларов в начале 2009 г. Помимо цен на нефть, инвесторов пугало возможное влияние резкой девальвации рубля на балансы российских компаний. Под угрозой оказался не государственный, а частный сектор.

К III кварталу 2008 г. российские банки, производители сырья и индустриальные конгломераты накопили на 540 млрд долларов внешних долгов, причем половину этой суммы были должны российские промышленные корпорации, а остальное —банки. Эта долговая гора находилась на одном уровне с официальными российскими валютными резервами и была приблизительно равна балансу Lehman. Ее существенную долю составляли краткосрочные долги. Особенно сильно рисковали российские банки, перешедшие на рыночную модель — к концу 2008 г. их потребность в рефинансировании достигала величины в 72 млрд долларов. Помимо банков, в список пострадавших долларовых заемщиков входили все главные русские олигополии: Газпром (55 млрд долларов), «Роснефть» (23 млрд долларов), «Русал» (11,2 млрд долларов), ТНК-BP (7,5 млрд долларов), ЕВРАЗ (6,4 млрд долларов), «Норильский никель» (6,3 млрд долларов) и «Лукойл» (6 млрд долларов). Обвал товарных цен резко сократил их выручку, а обрушение рубля стало бы еще большим ударом для тех, кто получал доходы в местной валюте, а не в долларах — что было серьезной проблемой для Газпрома, крупнейшего поставщика газа в России.

Как и на Западе, кризис и условия спасения поставили вопрос о соотношении сил. Кое-кому казалось, что кремлевские власти собираются лишь спасать шкуры своих дружков за счет российских налогоплательщиков. Согласно этой трактовке российский сюжет отличался от драмы, разыгрывавшейся в Америке, лишь еще большей коррумпированностью и жестокостью. Как и бароны с Уолл-стрит, российские олигархи нуждались в государственной помощи, и режим пришел им на выручку. Несомненно, верно то, что Россия избежала драматических банкротств и что это было достигнуто ценой значительных государственных ресурсов.

Однако при сопоставлении событий в России с событиями в США и Европе поразительным окажется не столько преследование российским кризисным менеджментом своих собственных интересов, сколько откровенность, с которой в России поднимался вопрос власти, и очевидная готовность президента Медведева и премьер-министра Путина воспользоваться возможностью для изменения баланса сил в свою пользу. С момента разрушения нефтяного конгломерата «Юкос» в 2003 г. никто из олигархов не осмеливался пойти против Кремля. И теперь Медведев с Путиным начали закручивать гайки. Они обещали финансовую защиту, но за нее приходилось платить.

Краеугольным камнем антикризисной стратегии Кремля являлось предотвращение штопора девальвации и банкротств. На первом этапе кризиса центральный банк использовал свои обширные валютные резервы для предотвращения обвала рубля. В результате 64-процентное падение цен на нефть в октябре-декабре 2008 г. сопровождалось снижением курса рубля по отношению к доллару всего на 6%. Лишь в январе Москва отпустила рубль, допустив его 34-процентную девальвацию с последующей стабилизацией в феврале. Подобно любым успешным оборонительным боям, это обошлось недешево. Ради предотвращения обвала центральный банк истратил 212 млрд долларов из своих запасов — 35% от общей суммы. Но взамен он покупал время, давая долларовым заемщикам возможность перевести дух, а государству — подготовить ответ.

Ключевым элементом этой программы было выдвинутое Кремлем требование о том, чтобы олигархи пожертвовали значительной частью своего состояния для стабилизации фондового рынка. Ходили слухи об «обязательной явке на встречу, продолжавшуюся всю ночь в Кремле» 16 сентября, в день спасения AIG, на которой «олигархам было приказано пополнить наличностью счета своих собственных падающих в цене компаний, непосредственно скупая терпящие бедствие финансовые институты или просто выкладывая на стол деньги и/или акции». После такой «помощи» олигархам правительство составило план поглощений и оплаты долгов самых маленьких и слабых российских банков. Эту работу координировал Внешэкономбанк (ВЭБ), председателем Наблюдательного совета которого был Путин как российский премьер-министр. Было ассигновано 5 млрд долларов на покупку Связь-Банка, банка«Глобэкс» и Собинбанка. После этого было докапитализовано Агентство страхования вкладов (АСВ), а страховой лимит поднят до 28 тыс. долларов. 50 млрд долларов, выделенных Центральным банком, позволили ВЭБ играть роль заслона, в то время как еще 35,4 млрд долларов в виде субординированных займов было доступно на условиях высоких ставок для испытывавших проблемы олигархических предприятий. Займы подлежали погашению в течение года, а в противном случае конвертировались в контрольные пакеты акций. Это был не захват в пользу государства, а жесткое условие и неприкрытая демонстрация того, кому принадлежала власть.

ВЭБ закачал 4,5 млрд долларов в «Русал», алюминиевую компанию, находившуюся под контролем Олега Дерипаски, чтобы позволить ей расплатиться по иностранным займам, использовавшимся для покупки 25-процентной доли в горнорудном гиганте «Норильский никель». Кроме того, ВЭБ выдал 2 млрд долларов консорциуму Михаила Фридмана «Альфа-Групп», чтобы помочь ему погасить долг перед Deutsche Bank и спасти крупный пакет акций «Альфы» второго по размерам российского оператора сотовой связи «Вымпелком», который иначе мог быть арестован в качестве залога.
Одновременно с резким сокращением инвестиций и затуханием внутренней экономической активности вдвое вырос уровень безработицы. Это было особенно тревожно в так называемых моногородах — детищах сталинской индустриализации. 16 октября 2008 г. Игорь Сечин, правая рука Путина, провел общеотраслевой мозговой штурм по автомобильной промышленности в Тольятти, городе, где находится АвтоВАЗ — разорившийся наследник советской автомобильной промышленности. Сечин объявил о немедленном получении от ВЭБа займа для АвтоВАЗа в размере 1 млрд долларов, который был призван поддержать на плаву завод и его персонал в 100 тыс. человек. До окончания кризиса на спасение российской автомобильной промышленности было выделено 1,7 млрд долларов.

Вслед за обвалом нефтяных цен российский федеральный бюджет был пересмотрен в предположении, что средняя цена на нефть составит 41 доллар за баррель, в противоположность бюджету, принятому в июне 2008 г., в котором была прописана цена в 95 долларов за баррель. В условиях сокращения налоговых поступлений Путин как премьер-министр позаботился о создании серьезных фискальных стимулов. Четверть государственного бюджета в 9,7 трлн рублей выделялась на такие антикризисные меры, как создание рабочих мест, промышленные субсидии и налоговые льготы. По отношению к величине экономики страны, которую обычно сопоставляют с испанской или с имеющей примерно такие же размеры экономикой Техаса, реакция России на кризис была одной из самых масштабных в мире, своим размахом намного превосходя меры, предпринятые западноевропейскими правительствами.

Она имела сильный перекос в сторону крупнейших, наиболее влиятельных корпораций, входивших в список 295 корпораций национального значения и 1148 фирм регионального значения. Это было стимулирование, нисходящее по степени крупности корпораций, и Москва дала понять, что ожидает от олигархов взаимности. Более того, она не побоялась назвать их поименно. Однажды Путин выделил четырех из них следующим примечательным образом: «Владимир Потанин (холдинг «Интеррос»), Леонид Лебедев (группа «Синтез»), Михаил Прохоров (группа «Онэксим») и Виктор Вексельберг (группа «Ренова»)… Я знаю всех вас много лет; собственно говоря, мы вместе работали. Позвольте мне напомнить, что в трудных условиях кризиса мы прикладывали все силы, чтобы поддержать вас и различные направления вашего бизнеса. Кризис подходит к концу. Он еще не завершился, но идет к этому». И теперь Путин ожидал от них, что они отдадут долги. «Мы согласились пойти вам навстречу и в этом отношении. Мы отодвинули крайние сроки инвестиций. Больше такой корректировки графика не будет. Прошу вас уделить все свое внимание выполнению взятых на себя обязательств».

Что случится, если кто-либо из олигархов попытается уйти от ответственности, было продемонстрировано в июне 2009 г., когда Путин явился в Пикалёво, городок к югу-востоку от Санкт-Петербурга, зависимый от металлургической империи Олега Дерипаски. Когда-то Дерипаска считался самым богатым человеком в России и его состояние достигало 28 млрд долларов, но к тому моменту оно сократилось до 3,5 млрд долларов. Но это не было оправданием для невыплаты зарплат. Возмущенные рабочие перекрыли шоссе на Москву, создав 250-километровую дорожную пробку. Прямо перед телекамерами Путинотчитал Дерипаску. Швырнув ему ручку, премьер потребовал, чтобы олигарх немедленно подписал зарплатные ведомости. Это был пример руководства экономикой посредством личного устрашения, принявшего облик телегеничной работы на публику. Смысл послания был ясен. Через десять лет после унизи-тельного 1998 года в стране нашлись люди, способные добиться того, чтобы «дело шло».

Такой подход был по-своему эффективен. Он продемонстрировал, что у страны есть лидер. Он ставил олигархов на место. Он способствовал сплочению российских социальных интересов вокруг государства, заботившегося о них, и позволял премьер-министру Путину оставаться в центре внимания. Но был ли он пригоден в качестве долгосрочной стратегии роста? В этом сомневались как либеральные экономисты, так и Медведев, в 2008 г. сменивший Путина на должности президента. Еще до кризиса опытные советники, которых Медведев взращивал в своем личном окружении, призывали к новому курсу. После того как кризис разразился, их голоса зазвучали еще громче.

Сильная уязвимость России в 2008 г. была обусловлена ее однобокой интеграцией в мировую экономику: с одной стороны, ее чрезмерной зависимостью от нефти и газа, а с другой —коррупционной культурой капитала, в рамках которой русские олигархи перекачивали деньги за границы России и в Россию посредством офшорной банковской системы. Как еще можно объяснить такую причудливую аномалию, как превращение крохотного Кипра в один из главных источников иностранных инвестиций для России? Россия нуждалась в модернизации. Как выразился Медведев 10 сентября 2009 г., «Должны ли мы и дальше тащить в наше будущее примитивную сырьевую экономику [и] хроническую коррупцию?». Одной только агрессивной борьбы с кризисом недостаточно. Одно лишь восстановление после потрясений 2008 г. приведет «в никуда. Нам нужно выходить из кризиса путем реформирования собственной экономики». Россия нуждалась в экономических преобразованиях, а для этого ей требовалось не ослабить, а усилить взаимодействие с мировой экономикой, и прежде всего с ее технологическими лидерами. Из этого заявления вытекали последствия более общего плана. После шокирующего столкновения с Западом в августе 2008 г. Москва нуждалась в изменении курса. Разгромом Грузии Кремль сказал свое слово. По утверждению Медведева, успешность российской внешней политики в дальнейшем следовало оценивать по единственному критерию: «вносит ли она вклад в повышение уровня жизни в нашей стране». Вместо того чтобы «надувать щеки» и пугать прочих, России нужно было сосредоточиться на привлечении иностранных технологий и капитала. Это было послание на тему модернизации и партнерства, немедленно вызвавшее отклик как в европейских столицах, так и со стороны новой вашингтонской администрации.