Очнуться после того, как взорвался и его разметало в клочья, Брок Рамлоу ну никак не ожидал. Но вот он — дышит, сердце стучит, обоняет запах пыли. Глаза не открываются, правда. 

Он подёргался на пробу и понял, что ему что-то придавило ноги. Он под Трискелионом, а последующие два года ада ему привиделись в бреду? 

Руки оказались свободны. Брок дотянулся до лица и потёр глаза. Вроде удалось разлепить веки, но то ли он ослеп, то ли вокруг стояла тьма.

— Люмос! — произнёс он.

Незнакомое, ничего не значащее слово вырвалось само собой, но вдруг по глазам резануло светом, освещая заваленную глыбами обтесанных камней то ли комнату, то ли пещеру, с первого взгляда понять было сложно. Но это точно не Трискелион. На голову не сыпался бетон, нигде ничего не горело, не трещало, разваливаясь на части, громадное здание. Но тогда где он, чёрт возьми?

Яркий, как светодиод, шарик света висел над Броком и не гас. Он посмотрел на свои руки и не узнал их: рыжеватые волоски, веснушки, непривычной формы ногти. 

Голова гудела, словно что-то пыталось вырваться на свободу, какой-то рой мозговых пчёл. 

Брок вплёл пальцы в волосы, потрогал голову в попытке обнаружить травму, но нашёл только изрядно отросший хаер и полностью изменившуюся структуру волос, хотя последние у него вообще росли какими-то странными клоками после Трискелиона. А тут длинный хвост, завязанный каким-то жёстким шнурком.

В левом ухе Брок обнаружил серьгу то ли из кости, то ли из камня — похоже на клык. На левом предплечье кожаное крепление, а в нём зачем-то указка. 

«Палочка, — прожужжала мозговая пчела. — Твоя волшебная палочка».

— А я, блядь, волшебная фея, — вырвалось у Брока.

Вот только голос он свой тоже совершенно не узнал. Даже с повреждёнными голосовыми связками он никогда так незнакомо не звучал. И вроде голос как голос, без мурлыкающих обертонов Актива, без привычки противно растягивать гласные Уилсона. Просто это был не его голос. Он весь не был собой.

Брок глубоко вздохнул и закашлялся — в воздухе висела пыль. Кое-как избавившись от першения в горле, он попытался спихнуть с ног каменюку. Судя по ощущениям, переломов нет — даже как-то удивительно. По идее, кости ему должно было размозжить в труху.

В голове вспыхнула новая фраза и, раньше, чем Брок успел что-то сообразить, она сорвалась с языка:

— Вингардиум левиоса.

Каменюка, тяжко ухнув, поднялась в воздух и зависла ровно на той высоте, чтобы можно было вытащить ноги. 

Брок на мгновение откровенно завис. Ему казалось, что он где-то очень качественно треснулся головой, раз ловит такие неординарные глюки, но осыпающаяся с камня на ноги пыль и напоминающая о себе боль привели его в чувство и заставили пошевеливаться.

Он выдернул ноги, чувствуя, что теряет какую-то странную концентрацию, и камень со стуком упал на то место, где секунду назад были его ступни. 

— Да вашу мать! — вырвалось у Брока. — Люмос!

Свет вспыхнул ярче, а Брок ощутил, как на него накатывается странная слабость. Как от кровопотери, но не как от кровопотери. 

Он вообще ни черта не понимал из творящегося вокруг, но решил пока не забивать голову лишними вопросами. Для начала нужно было выбраться из… из хрен знает, где он находится, и не убиться по дороге. А если это можно сделать при помощи странного магуйства, ну и… хорошо! Пусть помогает! Брок даже потом спасибо кому-нибудь скажет, обязательно! Всенепременно!

Вот сейчас он полежит, наберётся сил и начнёт выбираться. Сейчас. Сейчас... 

Голову сжало обручем боли, мысли испуганно брызнули во все стороны, мешаясь друг с другом, напоминая Броку о том, что можно что-то там выпить и станет легче, он даже это что-то умеет готовить. Ага, кофе, в кофемашине…

Горло сжалось, так захотелось выпить чашечку эспрессо — крепкого, мягкого, с фруктовыми нотами. Брок рванулся, сам не понимая, куда, стукнулся головой о какой-то камень и отключился снова.

Во второй раз приходить в себя было куда неприятнее, чем в первый. Затылок налился болью и мерно пульсировал, напоминая, что кто-то идиот и нужно поменьше дёргаться, особенно находясь под завалом. 

Брок открыл глаза и зажмурился: от яркого дневного света делалось больно глазам, но хоть лежал он теперь не в какой-то забытой всеми богами пещере, а под открытым небом — ослепляюще ярким голубым небом. 

И как же было жарко!

— Мобиликорпус, — произнесли над ним.

«Заклинание транспортировки тела», — всплыло в памяти. Не его памяти, чужой. 

Он Брок Уизли. Он Билл Рамлоу. Он... Кто он?

Он плыл, чувствуя себя невесомым, как пёрышко на ветру, и тонул в волнах нахлынувшей памяти. Рой пчёл под черепной коробкой жужжал оглушительно и неумолчно. Зато чужие воспоминания, перебаламученные ударом, первым или вторым, вставали на место, выстраиваясь в целостные цепочки, давая проследить теперь уже собственную жизнь — не от рождения, конечно: начиная с детства, раннего детства и заканчивая нынешним днём. И как-то туда укладывалась его прошлая жизнь, не диссонируя совершенно, словно у них такое сплошь и рядом происходит.

Брок… Билл прикрыл глаза невозможно тяжёлой ладонью.

Он теперь тут, но он жив и вполне цел. Неплохой обмен. Равноценный. Родители не лишились старшего сына. А он не в кабале. 

Просто отлично. 

Ему в рот вливали какую-то дрянь — зелья, это зелья. Он послушно глотал, не морщась. 

— К утру будешь как новенький, — пообещала щекастая носатая брюнетка. Римма Эйзельман, их колдомедик. — Ну, если какое-нибудь заковыристое проклятье не поймал. Но я ничего такого не вижу.

Выглядела Римма примерно на тридцать, но Билл знал, что ей девяносто восемь. Просто она ведьма. И теперь ведьма — это не ругательство, а констатация факта, потому что он и сам колдун, даже колдовать умеет: свет зажигать, камни поднимать и вообще — это сейчас всё нервное. 

Билл выдохнул, расслабляясь. Ничего не болело, вообще ничего не напоминало о том, что на него совсем недавно рухнула стена, едва не переломав ноги и не отправив к праотцам. Но он сам виноват: полез, не проверив всё как следует, вот и получил.

— Спи, — похлопала его по плечу Римма. — Впредь осторожнее будешь.