Евгений Ламбин 

В детстве нас возили на экскурсию к дореволюционному дому. Говорили, у стены этого дома кого-то расстреливали: то ли буржуи рабочих, то ли белые красных, а может, наоборот. В кирпичной кладке — щербатые следы от пуль. Мы, малыши из детсада, тянулись к ним пальцами, не дотягивались, но показывали друг другу: «Вон там, и там!» Потом спорили, от чего именно дырки — от «максима» или винтовки. В голове у нас всё это было сказкой. Крейсер «Варяг» с канонеркой «Кореец» стояли рядом с Ильёй Муромцем и Аргонавтами. Мы не делили мифы на вымысел и правду.

По прибытии в Горловку следы от осколков в стенах уже не были сказкой. И не приключением.

Режиссёр суетился, орал:
— У нас дедлайн! Пока герой не приехал, делайте подсъёмы. Вон, дырки от осколков, окна завалены подушками — снимайте всё. Сотню разных кадров. Кто на крупных, кто на общих. Дерево, стекло, фокус, панорама, наезд. Погнали! Киношная картинка, чё.

Съёмочная группа только вздыхала. Молча. Втайне надеялись, что следующий снаряд прилетит в этого неугомонного молодого гения. Первый его проект, похоже. Вот и носится. Постреливает где-то вдалеке, он дёргается, хочет поскорее всё снять и свалить. Местные не реагируют. Привыкли. Дети бегают и кричат — не от страха, а потому что дети. В любой горячей точке они одинаковые. Для них смерти нет.

— Герой приехал! Пошли на другую локацию. — режиссёр махнул рукой.
— Свет уйдёт. Картинка будет другая. Дай ещё пять минут.
— Некогда. Вечером доснимем, на посте покрасят. Погнали!

Так и мотылялись целую неделю. На последней локации даже режиссёр выдохся. Но гонор никуда не делся.

Лиза — девочка лет десяти. Светлые жидкие волосы, кривоватые зубки, неугомонный характер. Когда смеялась, в глазах появлялось солнечное беспокойство. Она рисовала везде: на старых обоях, на коробках, в блокнотах. Рисунки не были «детскими» в привычном смысле. Воображение у неё шло вразрез с любой логикой.

Мать Лизы погибла при обстреле. Девочка получила два осколка в голову.
— Они у неё в черепе. Не глубоко, — сказал отец. — Удалять нельзя. Череп ещё формируется. Ждём, когда подрастёт.

Лиза будто не понимала, что с ней произошло. При чужих дурачилась. Может, и правда забыла кошмар. Когда съёмочная группа ворвалась в их жизнь, она забралась к отцу на колени, но тут же заёрзала. Её внимание рассыпалось, как горсть бус.

Заговорила, когда речь зашла о рисовании. Соскочила с колен, схватила блокнотик и многоцветную ручку.

— Ты любишь рисовать, Лиза?
— Очень. Я буду художницей.
— Нарисуешь нам что-нибудь?
— Уже рисую. Не видите?
— У меня тоже есть дочка. Знаешь, она какая?
— Мне пофиг, какая она. Лишь бы добрая была.

Мы переглянулись. Её речь была без фильтров. Как будто разговаривала с ровесниками. Ей явно нравилось внимание взрослых с камерами, но она не умела с ним справляться. Переваливалась через край.

Она дорисовывала, переключая цвета в ручке. Оживилась, когда вспомнили про море.

— Мы поедем! Я буду дышать йодом и загорать! — кинулась в другую комнату, рылась в тумбочках, кидала одежду в чемодан. Вернулась — опять рисует.

— Не может сосредоточиться, — сказал отец. — Рисует — и то ёрзает, встанет, сядет, ляжет. Психологи говорят — травмы могут выстрелить позже.

Мы говорили обо всём. А она — всё рисовала, всё щёлкала цвета.

— Там человек ковыряет яйцо дракона?
— Нееет! — Лиза начала злиться.
— Ладно-ладно. Молчу.
— Вот и молчите. Художника обидеть может каждый.

Минуту спустя она уже забыла, на что обиделась. Ускакала. Вернулась с банкой.

— Смотрите, что у меня есть. — Высыпала на ковёр горсть железяк.
— Это осколки?
— Ага. Килограмм собрала. Пошли, покажу дырки в стене.

Потащила оператора за руку. Её голос из комнаты:
— Вот тут и тут. А я спала вот здесь. Теперь в другой комнате. С этой стороны прилетают.

Вернулась. Уселась. Рисует.

Вдали бахнуло. Лиза отмахнулась:
— Это не к нам. Это от нас к ним.

Потом встала, вырвала листок из блокнота.

— Всё. Готово. Вот.

В углу коряво написано: «От Лизы оператору».

— Что ты нарисовала?

— Разве не понятно?

Никто не понял. Стали строить догадки.

— Это же просто! — Лиза фыркнула. — Оператор в ананасовом мире снимает ананас.

Лиза махнула рукой, мол вы нифига ничего в этой жизни не понимаете. О чем с такими можно разговаривать?

Ребёнок с двумя осколками в голове перекраивает реальность. Не рисует маму и папу, держащихся за руки. У неё есть ананасовая страна. И оператор, которому срочно туда надо в командировку.

На улице старались не смотреть друг на друга. Все украдкой вытирали слёзы. Хорошо, что стемнело. Не так видно, что взрослые мужики могут плакать.

ДНР. Горловка