Теперь мы можем отойти от этих наблюдений и сделать некоторые общие выводы о метафизике левой идеологии. Тем не менее я убежден, что читатель, поймет, что я определяю метафизику, которая лежит в основе левой идеологии. Не все принципы этой метафизики явно поддерживаются левыми, хотя многие из них находят такую поддержку. В некоторых случаях я буду выявлять подтекст левых позиций, который многие левые категорически отрицают и от которого отрекаются. Тем не менее я уверен, что мои наблюдения правильно определяют глубокие предпосылки и конечные логические последствия левых идей. Я должен также заранее сказать, что я считаю невозможным обсуждать левую метафизику без обсуждения левой психологии. В этом я в целом согласен с Ницше – как и по ряду других вопросов, как вскоре увидит читатель.

В предшествующем обсуждении мы видели, как снова и снова возникают два элемента: (1) радикальное эгалитарное отрицание различий и настойчивость в отношении одинаковости (в причудливом сочетании с риторикой, празднующей различия); и (2) настаивание на примате субъективных состояний над фактами. Мы можем назвать их первыми двумя «постулатами» левой метафизики. Но что порождает эти необычные «постулаты»? Я считаю, что основной причиной нападок на различия и подтверждающие их доказательства является восстание против иерархии. Другими словами, у левых аллергия на различия, потому что признание различий ведет к признанию превосходства и неполноценности. Чтобы увидеть разницу, мы должны сделать сравнения – и в большинстве случаев это приводит к суждениям относительно ранга или ценности. Например, тот факт, что у мужчин есть пенисы, а у женщин – влагалища, не ставит перед нами вопрос, что лучше и что хуже (по мнению большинства людей). С другой стороны, если мы (честно) сравниваем мужчин и женщин как шахматистов, невозможно избежать ранжирования одной группы над другой.

По мнению правых, иерархия – это просто естественная часть жизни. Что может побудить кого-то отрицать её или восстать против неё? Вот где Ницше нам наиболее полезен. Позиция Ницше состояла в том, что левый эгалитаризм (в оригинале anti-egalitarianism – ошибка автора – прим. переводчика) возник из того, что он называл ressentiment: ressentiment низшего по отношению к высшему. «Зависть» была бы другим способом выразить это. Эта теория так хорошо известна большинству моих читателей, что не нужно подробно ее расписывать. Основная идея заключается в том, что слабые или неполноценные телом, разумом или духом, склонны ненавидеть тех, кто обладает добродетелями, которых они лишены. Эта ненависть может выражаться во многих формах. Одной из форм является то, что Ницше назвал «переоценкой ценностей», при которой «раса рабов» объявляет достоинства вышестоящих лиц пороками. Иными словами, рабы, имея дело с тем фактом, что они не обладают (и, возможно, не могут обладать) определенными добродетелями, заявляют, что на самом деле эти добродетели являются пороками.

Ницше явно в этом что-то смыслит, и его теория ressentiment и «морали рабов» действительно дает нам мощный инструмент для понимания левых. Например, многие выражения феминизма, похоже, прямо движимы ressentiment. Как часто отмечалось, огромная ирония большинства форм феминизма заключается в том, что они высмеивают женственность и косвенно поддерживают мужественность как идеал, к которому должна стремиться женщина. Конечно, это делается одновременно с атакой на мужественность. Ницшеанская психология кажется здесь довольно очевидной: радикальные феминистки рассматривают свой женский пол как своего рода недуг и обижают мужчин за обладание качествами, которые они никогда не смогут полностью или естественным образом развить. То же самое верно в отношении женоподобных, феминизированных или просто ненадежных мужчин, которые высмеивают проявления мужественности (например, книжный червь, который унижает «жокеев», но тайно им завидует). Другим очевидным примером является недавний феномен, когда толстые люди утверждают, что жир красив (и даже полезен!), а «стройность» – это угнетение и ненависть.

Где Ницше абсолютно прав, так это в том, что касается связи левой идеологии со слабостью и ненадежностью. Практически у каждого левого доктринера, которого я когда-либо знал, как-то не хватало, физически или духовно, по крайней мере, некоторых качеств, которые сделали бы его хорошо подготовленным для решения жизненных проблем. С этой темой мои читатели уже также хорошо знакомы. Она многократно обсуждалась правыми, часто с большой радостью. Были даже широко разрекламированные научные исследования, показывающие, что левые, как правило, физически слабее и менее привлекательны, чем люди, идентифицирующие себя как консерваторы.

Конечно, иногда слабость не сразу очевидна для глаз. Практически все левые, которых я близко изучал, даже если они не были явно уродливы или непривлекательны, демонстрировали высокий невротизм; тенденцию сдавать перед некоторыми более жесткими фактами жизни, гадливость к сильным моральным суждениям (других людей); тенденцию к чрезмерному сопереживанию (часто с теми, кто меньше всего заслуживает эмпатии); недостаток телесной бодрости и (у мужчин) недостаток мужской уверенности в себе и мужских способностей (если не всех из них, то некоторой комбинации).

Ressentiment не всегда очевиден у этих левых. Но он обычно имеется, кипит под поверхностью. И как его может не быть? Левые всегда подвергают сравнению людей, которых они явно осуждают. (Делать такие сравнения – просто неизбежный аспект человеческой натуры.) И они находят то, чем хотели бы сами обладать. Таким образом, возвращаясь к нашей первоначальной теме, отрицание различий левыми проистекает из отвращения к иерархии, которое, в свою очередь, связано с их признанием (сознательным или подсознательным), что им есть что терять при узаконивании иерархий. И, по крайней мере, некоторая часть из их жалости к другим является выражением того факта, что у них есть склонность – из-за их собственного глубоко укоренившегося чувства неполноценности – отождествлять себя с неудачниками, проигравшими, отверженными и даже преступниками.

К теории Ницше я бы добавил еще одно наблюдение. В своих заметках я сформулировал теорию, которую я люблю называть «невыносимым одиночеством белой расы». Это громоздкое обозначение для теории, которая все еще находится в зачаточном состоянии, но я не могу найти лучшего способа обобщить эту мысль. Она говорит о тенденции, которую я заметил среди белых либералов. Когда возникает вопрос о расовых и национальных различиях, некоторые, кажется, движимы особым желанием поверить, что их собственная сущность является общей сущностью. Это, конечно, находится в прямом противоречии с их претензиями на празднование «разнообразия», а также с их самопровозглашенным «критическим расстоянием» от своей собственной белой натуры. Но правда в том, что многие левые на каком-то глубоком уровне хотят верить, что под поверхностными различиями все на самом деле одинаковы, что в действительности означает, что все на самом деле белые.

Это можно увидеть в упрямой, оптимистической вере, с которой белые либералы придерживаются идеала мультикультурализма – который сработает только в том случае, если все народы проявят типично белую, Западную приверженность терпимости, верховенству закона, религиозной свободе и другим идеалам. Это также видно в вере, которую они проявляют в бесконечных, очень дорогих попытках «вырастить» чернокожих в виде симулякра белых (хотя, конечно, так никогда и не говорится). Идея о том, что различия между народами могут быть радикальными и что белые могут быть очень одинокими в определенных отношениях (на самом деле уникальными), кажется абсолютно невыносимой для этих левых. Именно эта тенденция среди белых либералов побуждает меня называть левых, как я отмечал ранее, «последним вздохом западного империализма». На этот раз империализм переименован в «мультикультурализм»: все народы будут обращены на белые, Западные пути, не экспортируя эти пути, а импортируя тех людей, которые затем проявят свою внутреннюю белую сущность и будут жить вместе долго и счастливо. Если внимательно рассмотреть этот вопрос, трудно избежать вывода о том, что, по иронии судьбы, именно левая идеология (Leftism) является истинным белым превосходством.

Излишне говорить, что отрицание различий и иерархии является ненадежной позицией. Доказательств, свидетельствующих против этого, слишком много. Как мы видим все время в данный момент, левые пытаются совладать с этими фактами, отвергая данные против их взглядов и запугивая критиков, заставляя их молчать. Однако это не очень эффективная стратегия, поскольку доказательства все ещё существуют. В результате, левые выработали идеологический ответ на проблему, связанную с тем, что их взгляды не соответствуют действительности. Их ответ – отрицать, что существует такая вещь, как реальность. Здесь мы приходим к дальнейшим постулатам левой метафизики.

«Реальность», отрицаемую левыми, лучше описать как «природу». Для наших целей мы можем определить природу просто как то, что существует независимо от человеческих мыслей, намерений, чувств и убеждений. (Я не утверждаю, что в субъектности человека нет ничего «естественного»; я просто отличаю то, что существует от того, что, как мы думаем, существует или надеемся, что существует.) Именно эта реальность отрицается левыми для всех замыслов и целей. Однажды я разговаривал с академической феминисткой, которая действительно утверждала, что нет такой вещи, как природа; что природа является «конструктом».

Левые не отрицают природу или реальность в духе феноменалистов или идеалистов Беркли: они не отрицают буквально, что что-то существует – нечто, о чем мы знаем. Скорее, они фактически отрицают, что существующее, обладает идентичностью. (Я испытываю желание сказать «фиксированной идентичностью», но это на самом деле излишне.) Всё, что существует, обладает идентичностью, в смысле наличия данных определенных черт, а не других. Вещи могут приобретать новые черты (или терять те, которые у них уже есть), но это потому, что их идентичность включает в себя определенные возможности, а не другие. Это обладание определенной идентичностью фактически делает вещи реальными. Само различие между тем, что реально, и тем, что мнимо (или является созданием человеческой субъективности), формируется из нашей встречи на раннем этапе развития с тем, что противостоит нашим намерениям, потому что оно обладает идентичностью, которой мы не можем полностью манипулировать и которая не поддается контролю.

Леволиберальная (Leftist) метафизика является наиболее крайним выражением общей метафизики современности, которая утверждает, что всё может быть манипулируемым людьми. Как сказал другой автор Counter-Currents (D. H. Lawrence’s Critique of Modernity, Part 1 – прим. переводчика):

«Для современных людей природа кажется нереальной, потому что для них она недоработана: она ждет, чтобы мы наложили на нее свою печать; чтобы «превратили её во что-то». Поэтому природные объекты всегда имеют статус простых потенциалов: потенциалов, которые можно было бы перерабатывать, улучшать, или повторно использовать, или переустраивать каким-либо образом». [1]

Это отрицание идентичностей, которые существуют вне зависимости от человеческих замыслов, является коренным метафизическим предположением, лежащим в основе целого множества левых глупостей. Доктрина «социального конструкта» прямо и очевидно зависит от нее. Все «текуче»: мужчины могут стать женщинами, а женщины могут стать мужчинами; раса – это иллюзия, и нет никаких врожденных расовых идентичностей. Левые аргументы в пользу этих позиций завязаны на обращении к пограничным примерам и утверждении, что «все есть спектр». Пограничные случаи существуют, но выводы, которые левые делают из них нелогичные заключения. Как отметил где-то Грег Джонсон, в соответствии с логикой левой идеологии, поскольку цвета находятся в спектре, потому не существует таких вещей, как зеленый, синий, желтый и так далее. Можно расширить эту логику, утверждая, что «естественных видов» вообще не существует, даже в отношении того, что мы называем видами. И некоторые левые, особенно ученые, действительно заявляют об этом. Те же ученые обвиняют любого верующего в подлинную идентичность в грехе «эссенциализма» (где «сущность» понимается как «внутренняя идентичность»).

Если нет определенных идентичностей, то нет «истины», поскольку истина – это признание идентичностей и состояний вещей, которые существуют независимо от нашего разума. Для левых «истина» может быть сохранена только в смысле «моя истина» или «ваша истина». Конечно, это толкование истины сохраняет слово, но скрывает его значение: сказать, что что-то «истинно для меня», просто означает, что я верю в это. Таким образом, левые не могут отличить простую веру от знания. Мы также должны отказаться от обращения к «фактам», поскольку «факт» – это просто нечто, известное как истинное. Кроме того, факты – всего лишь инструменты угнетения – или так утверждают академические левые и SJW (В определенном смысле это действительно так: те, чья идеология расходится с реальностью, должны обязательно испытывать угнетение апелляцией к фактам).

Излишне говорить, что логика тоже оказывается за бортом. Как Айн Рэнд никогда не уставала указывать (правильно), логика основывается на законе непротиворечия, который в свою очередь опирается на закон идентичности: что-то не может обладать свойством X и не обладать им в то же и в том же отношении; что предполагает, что вещи имеют конкретные, идентифицируемые идентичности, которые существуют отдельно от наших убеждений о них. Левые теперь совершенно открыты в своем отрицании логики, которая отвергается как продукт западного этноцентризма или даже белого превосходства. Не берите в голову, что левые используют – или пользуют – логику при выдвижении таких утверждений: если логика является инструментом западного этноцентризма и если это плохо, то логика должна быть отвергнута [2]. Опять же, левых вряд ли можно убедить в том, что их взгляды противоречивы. Отказ от логики, очевидно, является одной из основных причин, почему левые так комфортно себя чувствуют, обладая противоречиями.

Из сказанного до сих пор следует, что устранение реальности, идентичности, истины, факта и логики является одновременно возвышением субъективного до абсолютного статуса. Другими словами, в левой метафизике преимущество отдается субъективным состояниям: убеждениям, чувствам, настроениям, желаниям, надеждам и мечтам. Отсюда постоянный акцент на изменении или манипулировании «сообщениями», которые получают люди (как будто их изменение изменит реальность) или словами, которые они используют (Помните: единственная причина, по которой женщины не так сильны, как мужчины, заключается в том, что им сказали, что они не так сильны). Отсюда левая вера в то, что «образование» (то есть пропаганда) устранит все неравенства.

Кроме того, для левых субъективные состояния не могут быть оценены в соответствии с каким-либо стандартом, независимым от субъективности, так как возможность этого была устранена. Для левых единственная вещь, которая может проверить субъективность индивидов, – это коллективная субъективность групп. Отсюда особое внимание, которое левые уделяют контролю над мыслями, речью и действиями каждого, особенно своих собственных последователей. И отсюда следует конформность отдельных левых, их боязнь осуждения и их страх остракизма. Для левых группа или групповой разум – единственная реальность.

Ранее я отмечал, что, учитывая их метафизику, левые не могут отличить простую веру от знания. Мы могли бы также спросить, есть ли у них какой-нибудь способ отличить здравомыслие от безумия. Без представления об объективной реальности, состоящей из существ с определенной идентичностью, трудно понять, как можно провести такое различие. В последние несколько лет среди правых стало популярным свободно говорить о либерализме как о «психическом заболевании» или о «либтардах». На самом деле в этом есть доля правды. Учитывая неприятие левыми объективной реальности и возвышение субъективизма, само собой разумеется, что это привлечет людей, которые не совсем здоровы.

Безусловно, это ослабит или ухудшит психическое здоровье. Как? Что ж, чтобы действительно придерживаться левых догм, нужно отрицать чувственный опыт, который люди испытывают ежедневно. Например, значительные физические различия между расами непосредственно воспринимаются, но теория социального конструктивизма требует, чтобы я отверг свидетельства чувств и, по сути, расценил свой опыт как иллюзию. «Салли» может показаться мне во всех отношениях доступным для чувственного опыта мужчиной, но я должен снова отрицать доказательства чувств и рассматривать «её» как женщину.

На самом деле я потратил столько времени на рассмотрение отношения левых к гендерным различиям и трансгендерам, поскольку именно в этом случае мы действительно находим окончательное отрицание природы левыми и их способность убеждать других обманывать себя. В нашем опыте нет ничего более основополагающего, чем наша способность различать полы. Чтобы быть последовательным левым, нужно раздвоить сознание. Оруэлл писал об этом раздвоении – об этом «двойном мышлении» – в «1984»:

«Зная, не знать; верить в свою правдивость, излагая обдуманную ложь; придерживаться одновременно двух противоположных мнений, понимая, что одно исключает другое, и быть убежденным в обоих; логикой убивать логику; отвергать мораль, провозглашая ее; полагать, что демократия невозможна и что партия – блюститель демократии; забыть то, что требуется забыть, и снова вызвать в памяти, когда это понадобится, и снова немедленно забыть, и, главное, применять этот процесс к самому процессу — вот в чем самая тонкость: сознательно преодолевать сознание и при этом не сознавать, что занимаешься самогипнозом». [3]

Левая идеология (Leftism) требует своего рода кантовского разделения между «опытом» (царством чувственных доказательств и фактов) и «моральным царством» за пределами реального опыта. Столкнувшись с неудобными фактами, левые, похоже, считают, что они морально обязаны их игнорировать. Это мало чем отличается от того, как Кант рассматривает такие вопросы, как свобода воли: хотя опыт (и наука) могут не дать нам фактического доказательства свободной воли, мы, тем не менее, должны верить, что мы свободны. Хотя опыт может не дать нам никаких фактических доказательств расового равенства, никаких доказательств того, что «Салли» - женщина, мы, тем не менее, должны верить…

Это дает нам еще одну причину, по которой левые обладают высоким уровнем терпимости противоречиям. В конечном счете, левые не заинтересованы в истине (реальной истине) или последовательности. Они считают, что определенные требования должны быть заявлены – не потому, что они подкреплены фактами, а потому, что они моральные. Для них совершенно не имеет значения, противоречат ли некоторые из этих требований другим. Можно взять один пример, обсужденный ранее: левые могут утверждать, что раса является социальным конструктом и очернить всю расу (белых), потому что они чувствуют, что обе позиции морально обязательны. То, что они противоречат друг другу, просто не обсуждается («...придерживаться одновременно двух противоположных мнений, понимая, что одно исключает другое, и быть убежденным в обоих...»).

Теперь, поскольку эта метафизика, по существу, отвергает действительность, ее приверженцы активно противостоят реальности. Они будут пытаться устранить или уменьшить разрыв между их идеологией и реальностью, что вызывает у них значительный когнитивный диссонанс, используя как «внутренние», так и «внешние» стратегии. «Внутренняя стратегия» подразумевает контроль над своими мыслями: отказ принимать некоторые оскорбительные факты или выслушивать противоположные идеи; тренировать ум не замечать определенные черты реальности (например, общие мужские или женские черты; образцы поведения рас и т. д.); «двойное мышление», описанное Оруэллом.

«Внешняя стратегия» включает в себя фактически попытку изменить реальность, чтобы привести ее в соответствие с идеологией. Известные примеры этого включают подавление оппозиции (деплатформинг, запугивание, дискредитация, заключение в тюрьму или даже убийство противников и запрет на еретические книги); захват власти над институтами; навязывание «планов» по переделке культуры или экономической сферы в соответствии с представлениями о том, что должно быть (советские «пятилетние планы», «Великий скачок вперед» Мао и «Культурная революция» и т. д.); перевоспитание (превращение школ в центры идеологической обработки, внедрение политического контента во все сферы жизни, применение пыток и «промывания мозгов» для «обращения» противников – для классического примера можно почитать об «эксперименте Питешти»); ритуальное уничтожение напоминаний о буржуазной/расистской/сексистской/гомофобной/трансфобской культуре (снос памятников; уничтожение исторических артефактов; осквернение могил; посмертные попытки и осуждение предполагаемых угнетателей; переименование городов, городов, улиц, школ , театры, награды) и т.д.

Однако более психологически интересные примеры «внешней стратегии» включают левых, пытающихся создать за отсутствием лучшего термина, «фальшивую реальность». Одной из форм этой стратегии является манипулирование ситуациями или данными, чтобы создать впечатление, что левые делают успехи в достижении своих идеалов. (Это можно назвать «стратегией Потемкинской деревни».) Важно отметить, что основная цель этого – обмануть себя. Другие проявления этой тенденции включают левых, манипулирующих своим окружением, чтобы защитить себя от фактов, которые, согласно их идеологии, не должны существовать. Они также могут манипулировать своим окружением, чтобы защитить себя от столкновения с противоположными точками зрения. Вот несколько более конкретных примеров (без определенного порядка), некоторые из которых уже очень знакомы моим читателям:

● Позитивная дискриминация: Либералы настраивают систему, чтобы поднять социальное положение менее квалифицированных черных и латиноамериканцев (никогда не азиатов), а затем притворяются, что они никогда не практиковали позитивную дискриминацию, и что черные и латиноамериканцы заслуживают всего, что они получили. Еще раз послушайте Оруэлла: «…забыть то, что требуется забыть, и снова вызвать в памяти, когда это понадобится, и снова немедленно забыть, и, главное, применять этот процесс к самому процессу…».

● Отупение школьных программ, чтобы сделать разрыв между расами менее очевидным. Также: ликвидация программ для одаренных, поскольку они в подавляющем большинстве представлены белыми и азиатами.

● Систематические попытки устранить голоса инакомыслящих среди университетских факультетов. Это мотивировано главным образом желанием создать среду, в которой левые никогда не столкнутся с идеями, которые могут их расстроить. Как отметил Джеф Костелло, левые, таким образом, превратили научное сообщество в «фантастическую альтернативную реальность», в которой они могут продолжать верить любым иллюзиям, которые им нравятся, «будучи уверенными в том, что никто вокруг них не будет настолько безрассуден, чтобы противостоять им фактами».

● Создание множества «безопасных пространств», где левые могут быть защищены от реальности. К ним относятся университеты, как только что было отмечено, а также все маленькие анклавы белых либералов. В стенах своих высококлассных, закрытых, монохромных сообществ, защищенных от суровых реалий «разнообразия», они могут отстаивать разнообразие, инклюзивность и, особенно, необходимость сокрушить стены.

● Создание фальшивой реальности через индустрию развлечений. Фильмы и телевизионные программы, созданные левыми, не только пропагандируют публику, но и предоставляют уже обращённому человеку выход в мир, в котором все их фантазии становятся реальностью: мудрые черные судьи; блестящие черные ученые; женщина-президент; мультикультурные ужины на День благодарения; феминистические супергерои, которые сильнее парней; белые люди с черными лучшими друзьями; Ваканда – и так далее.

● Цензура жестких новостей со стороны левых журналистов: не сообщается о расе преступников (обычная практика в мультикультурной Европе), при этом о некоторых преступлениях вообще не сообщаются (как правило, опять же из-за расы преступников), в то время как другие преуменьшаются, Это часто приводит к тому, что люди подвергаются риску: будучи огражденными от реалий человеческих различий, они становятся слишком наивными, скажем, в том, какие районы они посещают или кого они толкают в своих зданиях.

● Отклонение статистики преступности как «расистской», поскольку левые априори знают, что ни одна группа не может быть более склонной к преступности, чем любая другая (поскольку все «равны», а раса является «конструктом»).

● Отклонение результатов тестов IQ по тем же самым причинам.

● Отрицание хередитарианизма (теории о влиянии наследственности на поведение, интеллект и т.д. – прим. переводчика), несмотря на неопровержимые доказательства в его пользу, а также бесконечные попытки манипулировать окружением или «сообщениями», которые получают группы, полагая, что окружение – это всё.

● Гиперзабота о языке, которую Оруэлл блестяще проанализировал: мысль о том, что при смене языка определенные мысли становятся невозможными. И если определенные мысли становятся невозможными, реальность меняется (или подделывается). Чтобы взять один печально известный пример (который не завоевал популярность), инвалиды, в соответствии с политкорректностью, «инакоодарённые». Таким образом, тот факт, что инвалидность является негативным явлением, сметается с помощью изменения слова.

● Выборочное изменение или пересмотр истории – кое-что еще, что отмечал Оруэлл. Многое уходит в дыру в памяти. Левые переписывают книги по истории, чтобы преуменьшить значение Греции для мировой цивилизации и преуменьшить вклад Запада в целом. Достижения Запада, – так говорят политкорректные историки, – были вызваны «удачей». (См. Мой длинный обзор эссе Рикардо Дюшена «Уникальность западной цивилизации».)

● Принудительные извинения, признания и самокритика. Коммунисты были известны тем, что добывали их под пытками или под дулом пистолета. В США левые извлекают их, угрожая людям потерей карьеры (в Европе также существует угроза тюрьмы). Важно понимать, что это служит двум целям. Первое и самое очевидное – это запугать других, заставив их замолчать. Вторая цель – заверить левых в том, что они правы. Как бы ни было трудно в это поверить некоторым из нас, отречения еретиков укрепляют верующих в их вере.

Конечно, можно привести много других примеров.

Результатом левой метафизики является смерть. А чем еще это может быть? Это идеология, которая настаивает на том, что природа, включая человеческую природу, бесконечно податлива. Она отрицает различия и естественное неравенство. Она презирает сильных и превозносит слабых. Она очерняет красоту и восхваляет уродство. Она порочит семью и празднует гедонизм бездетных. Она отрицает истину, утверждая, что это нужно, чтобы достичь абсолютной истины. Она использует логику, чтобы отвергнуть её. Морализирует, отрицая мораль. Она обещает славное будущее, одновременно причиняя страдания в настоящем. Она требует, чтобы мы любили чужеземцев и ненавидели своих. Когда делается попытка переделать реальность в соответствии с этим гнездом противоречий, результатом может быть только разрушение жизни, здоровья, счастья, цивилизации и наций. Это абсолютно смертельно – и это, конечно, не просто спекуляция. Послужной список левых – это убийства, пытки, тирания, голод, нищета и общие страдания, не имевшие аналогов в истории человечества. Левая идеология (Leftism) – это самое страшное бедствие на Земле.

И мы не должны даже на мгновение принимать, что все это было ужасным результатом неудачных благородных намерений. (…) Нет сомнений в том, что в основе левизны лежит злобный нигилизм: воля разрушать, осквернять и развращать все сильное, здоровое и порядочное. На каком-то уровне своего осознания все левые знают, что их идеалы не сработают – и им все равно. Настоящая цель левой идеологии – не улучшать мир, а разрушать его.

***

Это завершает моё сообщение о метафизике левых и психологии, которая, кажется, неразрывно связана с ней. В следующем эссе (которое последует через несколько дней) я покажу, как то, что мы узнали об основах левой идеологии, может помочь нам понять, какой должна быть метафизика правых.

[1] Смотрите мои эссе «Хайдеггер: введение для антимодерниста» в «Что такое Руна? И другие эссе».

[2] Аргумент здесь может быть выражен более строго либо как гипотетический, либо как категорический силлогизм:

Если логика является инструментом западного этноцентризма, то ее следует отвергнуть.

Логика – инструмент западного этноцентризма

Поэтому логика должна быть отвергнута. [Modus Ponens]

Или:

[Вся] логика – инструмент западного этноцентризма.

[Все] инструменты западного этноцентризма – это вещи, от которых нужно отказаться.

Следовательно, [Вся] логика – вещь, от которой нужно отказаться. [ААА-4]

Моя точка зрения в случае, если это не очевидно, заключается в том, что левые используют логику в самом процессе ее отклонения. Это означает, что либо логика является абсолютной (неспособной к последовательному отрицанию), либо, по крайней мере, это означает, что левые не могут избежать своего собственного западного этноцентризма. Я склонен полагать, что оба вывода являются истинными.

[3] George Orwell, Nineteen Eighty-Four (New York: Houghton-Mifflin, 2017), 34. Цит.по: Оруэлл Дж. «1984» и эссе разных лет: Пер. с англ./Сост. В. С. Муравьев; Предисл. А. М. Зверева; Коммент. В. А. Чаликовой. – М.: Прогресс, 1989. – С. 41-42.