Фиолетовые лозы сплетались десятками, сотнями, тысячами в единые древесные ветви ещё более тёмного оттенка. Однако, несмотря на новые размеры и кажущуюся твёрдость, они сохраняли свою подвижность и эластичность. Эти видоизменённые корни — по крайней мере, по свойствам это были всё же корни — вились вокруг огромных серебряных скал, чьи оплавленные и растрескавшиеся пики уходили в небо. Они оплетали их медленно, но неотвратимо, проникая в самые большие трещины, заполняя собой самые массивные сколы и накрывая прочие повреждения, чтобы вновь расплестись на более мелкие отростки и прорасти там, где не смогли ранее.

Впрочем, это были не единственные особенности данной фауны. Подобно кровеносной системе, эти лианы, укрывшие многие километры сплошным, толстым, слизким и влажным ковром, доставляли микроскопические элементы, которые позже сплавлялись с исполинским шпилем, медленно, но верно возвращая ему первоначальную форму. Потребность в естественном питании и некой гармонии окончательно исчезла из образа того, кто решил, что сам и был этой самой воплощённой гармонией.

Фиолетовые миазмы закручивались вихрем и рассыпались хлопьями. Не так давно часть их проникла за барьер, и сейчас можно было наблюдать довольно интересную картину взаимодействия оных миазмов с той частью мира, которая ещё была не тронута волей гигантского древа. Трава, ранее сочная и зелёная, стала жёлто-серой, бритвенно острой и очень маленькой. Стволы деревьев были перекручены и загнуты к земле, а листва либо опала, либо видоизменилась в сторону короткости и заострённости. Земля растрескалась и высохла, напоминая высушенную и разорванную губку. Особенную изюминку картине добавляло недавнее землетрясение, которое рваными ранами делило земную твердь, создавая впечатление ещё большей разрухи и запустения.

С этих видов можно было бы написать не одно и даже не два десятка картин, повествующих об умирающем мире, разрухе и опустошении. Да и внешний вид был так, фоновым раздражителем на фоне всего остального. Например, местный житель, если бы кто-то вообще мог тут жить, и при этом имел хоть какое-то подобие обоняния, непременно бы почувствовал запах гниющих и разлагающихся трупов, которые в большом количестве были как на земле, так и под землёй. Наличие их, однако, было лишь половиной, а то и всего четвертью беды.

Каждый труп, будь то кролик или какой-то тигр или пума, покрывали страшные фиолетовые опухоли, которые пульсировали, казалось, в такт уже несуществующему сердцебиению. Каждая такая опухоль жила не более дня, однако грибница, расползавшаяся от основного тела, успевала породить до пяти дочерних опухолей. Материнская же особь спустя ровно двадцать четыре часа надувалась, становясь в четыре раза больше своего изначального размера, и со звуком рвущейся ткани выпускала своё смертоносное содержимое. Фиолетовые миазмы-споры. Их инкубация занимала всего двадцать восемь часов, после чего процесс повторялся снова и снова.

Эти мерзкие визуальные проявления, являвшиеся для большинства мерзейшим и ужасным заражением и гибелью живого, для Анжу были не более чем визуальными проявлениями качественно новой эволюции себя любимого, а заодно способом провести несколько новых интересных и коротких экспериментов. Для себя бывший человек приравнивал это к пошиву нового парадного наряда, нескольким медицинским операциям и грумингу окружающей среды. Например, гниение и разложение, происходившее сейчас на всей территории под воздействием новых, более эффективных организмов, для Анжу было сравнимо с удалением старой кожи и выращиванием на этом месте новой.

Имея регенерацию за пределами человеческой и живучесть намного выше тараканьей, он мог бы проводить и более сложные операции на самом себе, и более того, собирался этим заняться, как только разберётся с текущими задачами. В конце концов, с учётом его силы и власти над жизнью — это было даже естественно. Однако было и то, что оставалось неподвластным для Анжу. Мысли и взгляды, обращённые на эти события, явно не сходились с таковыми у духа жизни. Те, кто не понимали, были напуганы и растеряны, даже те, кто верой и правдой служил своему творцу и богу и не допускал даже мысли о неправильности его действий.

То, что небо чуть не раскололось, а в мире в тот миг пропали все цвета и звуки, всполошило всё и вся. В конце концов, в подсознании каждый понимал: это могло и, скорее всего, убило бы любого, кроме самого Анжу. Те же, кто знал о последствиях подобного деяния, явно были заинтересованы в том, чтобы как минимум завязать корни дерева узлом. В конечном итоге это было не чем-то естественным — купол над миром был вещью вполне себе рукотворной и служащей для защиты от крайне агрессивной внешней среды. Существа, подобные Анжу, защищали и поддерживали это древнее, возможно чуть старше, чем сам мир, явление-конструкцию, пока новоявленный «коллега», который ещё не был просвещён в политику партии, просто брал и со всей силы долбил по этому куполу.

То, что дух жизни устроил, было, по факту, попыткой судного дня. Ни одна сущность не знала, что находится за барьером, отделяющим мир от вселенной, но даже самые древние и больные на воображение (что, к слову, в данном контексте характеристики одного и того же персонажа) справедливо полагали, что его повреждение или, не дай мироздание, снос приведёт к катастрофическим последствиям. В конце концов, были инциденты, когда купол всё же трескался, и это ставило мир на грань глобального и полного уничтожения.

Боурвас. Юный драконоид имел вопросы. Очень много вопросов к своему отцу. Тот молчал. Вернее, не так. Он давал односложные ответы на все вопросы, не давая никакой конкретики, ведь у него были и более важные мысли насчёт всего, что произошло, а также некоторые процессы, которые надо было запомнить и, желательно, попытаться повторить, пока ситуация к этому располагала. Впрочем, драконоид явно не успокаивался, и сейчас Боурвас заходил на второй круг, вызывая у гибрида человека и духа глухое раздражение. «Сын» уже сорвал восемь реакций и запутал пять мыслей у своего отца своими криками и мельтешением «под руками», особенно когда Анжу пришлось рассеивать особо смертоносные миазмы, которые, увы, не пережили такого обращения, отчего мысленно самоназванный бог уже скрипел несуществующими зубами.

— Отец, так что же это всё-таки было и зачем ты устроил все эти разрушения?! — в голос орал Боурвас, так как нормально разговаривать драконоид, который ментально был на уровне подростка шестнадцати-восемнадцати лет, уже не мог. Для него, существа более высокого, но не достаточно, тот ужас и явление чего-то из-за пределов мира были сродни страху куда большему, чем смерть, и сейчас тот пытался достучаться до, как он сам думал, не самого адекватного родителя.

— Повторяю. Это был эксперимент. Раньше он был не нужен, теперь стал нужен. Я извлёк из его провала необходимые выводы и получил интересующую меня информацию. Разрушения несущественны, — спокойно проговорила кукла из дерева, за что получила удар, от которого её голова разрушилась. По сути для Анжу это действительно были не разрушения, а так, лёгкий беспорядок в комнате, который скорее пошёл той на пользу: ведь при перестановке можно было выкинуть ненужное, разнообразить интерьер и подобрать мебель получше и покрасивее. Что с того, что всё это масштабировалось горами, руками, озёрами и долинами?

У Боурваса были совсем другие единицы измерения и рамки допустимого. Всё-таки он получился более «человечным», чем Анжу мог себе представить, ведь в тот момент он брал за образ самое близкое существо, которое на тот момент ещё в значительной мере мыслило как человек — себя.

— НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ!? Земля, сколько она обозрима, имеет следы твоих миазмов, на которые ты подсел для ускоренного развития. И если на границах эпидемии наблюдается лишь разложение и заражение всего, чего можно, а в центре — филиал последствий твоих атак, то мне очень хочется знать, какие разрушения ты посчитаешь значительными…

Боурвас не смог договорить, так как получил оплеуху от обезглавленной конструкции, из-за чего улетел в океан, после чего был там связан водорослями по рукам и ногам. Удар дракона вышел не столько болезненным, сколько шокирующим, отчего несколько новых видов заготовок просто оказались на пару мгновений обесточены, ведь Анжу контролировал развитие первых организмов вручную, отчего они умерли. Это уже привело древо в тихое, контролируемое бешенство, и тот, желая, чтоб его наконец перестали отвлекать, ответил в своём стиле.

— Я не давал тебе права осуждать мои решения, — ответил скрипучий деревянный голос, наполненный ядом и возмущением, пока Боурвас приходил в себя. Отец редко прибегал к рукоприкладству на памяти дракона, и ранее оно было чисто символическим, но даже когда прибегал — был действительно… раздражён.

Злым духа жизни и своего отца-творца Боурвас никогда не видел и слабо представлял, что он вообще способен испытывать такие сильные эмоции, как злость и ярость. Впрочем, пламя внутри самого драконоида утихать и не думало. Тот, следуя своей физиологии и характеру, а также своему представлению о мире, стал наращивать эскалацию и продолжал «лезть в бутылку».

— Так, бездна и драконы тебя дери, объясни мне, что ты пытался сделать и почему тебя не волнуют последствия!! — зарычал Боурвас. Лианы от той силы, с которой вырывался Боурвас, жалобно затрещали. Тот смотрел на отца, точнее на куклу, чьи провалы сияли зелёным светом, что означало, что отец сейчас говорит с ним лично, а не через один из своих вторичных и третичных потоков сознания.

Для Анжу это было лишней тратой внимания, которое сейчас он хотел потратить на другие, нужные для него дела, а не на его наиболее успешное творение, что начало капризничать. Но, учитывая тот факт, что наверное всё-таки нужно было успокоить буйного, а также то, что ключевые эксперименты сейчас были сорваны, Анжу снизошёл до сына. Да, для Анжу Боурвас стал одним из самых успешных проектов. Высокий интеллект и сила, как физическая, так и энергетическая, но он был завершён, и Анжу пока не знал, для чего использовать результат. Чемодан без ручки — вот кем сейчас был Боурвас. Да, красивый, но в сущности — бесполезный.

Создание своих собственных существ, наделённых способностью мыслить, было попыткой ускорить развитие и попытаться найти альтернативные и более короткие по времени пути эволюции и развития, хотя впоследствии Анжу и воспринимал это как очередную ступень его развития как творца. Новый виток интереса был вызван грифонами и новым источником энергии, более агрессивной и «грязной», если проводить аналогию с энергией мира. Боурвас воспринимался же как шедевр: его можно было «поставить на полку» и любоваться, а наработки и знания, полученные в ходе, использовать далее.

Впрочем, впоследствии Анжу научился эту самую энергию очищать и откладывать «про запас», который сейчас активно тратился на устранение небольшой аварии. Также сейчас шло активное переставливание в голове Анжу: новые реалии требовали, чтобы он в них вник и разработал новые стратегии и цели. Боурвас же как был тем самым «чемоданом без ручки», так им и остался. Требующий к себе внимания, спорящий, любопытный — он был великолепным творением, настоящей штучной работой скульптора, а не сотнями единиц с конвейера. Вот только живые существа — не статуи, которые можно отставить в далёкий угол и забыть о них, изредка протирая тряпочкой для сохранения их чистоты. Живой и разумный Боурвас требовал к себе внимания, и в какой-то мере Анжу даже понимал и принимал эти требования.

— Хорошо. Я объясню, но только один раз. Сейчас у меня очень мало ресурсов. Проблема возникла в результате непредвиденных обстоятельств. Конкретно — я не ожидал и не предполагал, что помимо нескольких слоёв стекла на выходе из мира меня будет ждать ещё и охранная система. Носитель был уничтожен и сброшен мне на голову, в результате чего масштабы разрушения вышли куда больше, чем ожидаемые, но куда меньшие, чем возможные. Долетел лишь небольшой огарок от основной конструкции. Распространение миазм вызвано его падением, так же как и изменения ландшафта. В ближайшие несколько месяцев я устраню заразу, а благодаря действиям моих муравьёв ландшафт вернётся к своему первозданному виду уже через два-шесть лет, — закончил Анжу, отпуская Боурваса из захвата. Держал он его исключительно по двум причинам: раздражение из-за криков и мельтешения и нежелание терять более-менее хорошо сделанную куклу.

Боурвас же, получив свободу, сократил дистанцию и, положив руку на куклу, развернул ту к себе лицом, хотя эти действия не имели смысла, ведь драконоид не выходил из области восприятия духа жизни.

— Когда ты сам избавишься от миазм? — Это был главный вопрос. Эти токсичные миазмы были невыносимы для дракона, не столько в плане эстетики, сколько в плане энергии, а уж сколько различных тёмных духов летало рядом с ними — так и вообще мерзость. Анжу такое соседство, напротив, ни капли не коробило. Для него это, наоборот, был новый этап симбиоза и саморазвития с миром и новой энергией, которая требовала быть «токсичной и агрессивной», ведь иначе с ней нельзя было взаимодействовать — слишком густая и плотная.

Также у Анжу с более мелкими духами был вполне себе взаимовыгодный договор: он давал им приют и способность взаимодействовать с энергией мира, истончая тем самым грань между материей и энергией. А эти «миазмы» позволят расширить ему как ассортимент тех духов, которые захотят жить под его властью, так и, возможно, получить дуализм для своей энергии, что открывало гигантские перспективы. Для великого духа такое было весьма хорошо: ведь медленно, ползок за ползком, но источник, на котором «сидел» Анжу, увеличивался и за счёт новых обитателей, что усиливало самого духа и делало его королевство более привлекательным для меньших духов, что запускало этот цикл с бесконечным наращиванием.

— Я проведу структуризацию и упорядочу эти органы. Отказ от них не рационален и в текущей ситуации неприемлем, — видя, как Боурвас собирается выдать какое-то возмущение, Анжу поспешил закончить этот пустой, с его точки зрения, разговор. Он же не предъявлял сыну за цвет чешуи или форму зрачка, как и в принципе за некоторые атавизмы, которые он и сам мог бы удалить — он имел все силы для этого. Вот пусть и он не смеет ему предъявлять за кровеносную систему: тем более она эффективна и даже в какой-то степени эстетична, мрачновата, но эстетична.

— Разговор окончен. Если имеешь альтернативы, предложи, — после этих слов кукла прекратила говорить и была утащена за нитки под воду, чтоб не портиться. Анжу определённо заинтересовался в том, чтобы сделать более прочные версии: это можно было использовать для разных вещей.

— Грррр, альтернативу! То, что на тебе куча «блох» и то, что ты начал творить откровенно опасные вещи, тебя совершенно не волнует, отец. Постоянно говоришь мне о том, что я должен контролировать себя, а сам? Хотя я, наверное, ничего не понимаю, но и ты, похоже, не умеешь объяснять, — разговаривать вслух с самим собой для Боурваса было нормой. Отец всё равно услышит, так к чему стесняться.

Впрочем, мысль слетать к папиному другу и набраться «уму и разуму» становилась с каждым днём всё более привлекательной. Плюс там, в империи Грогара, у него был какой-никакой, но друг. Гастия. Интересно, как она там?

— Эх, как жаль, что нельзя просто взять и свалить… — сказал дракон и, закрыв глаза, улёгся на огромный лист гигантского водного растения, чтобы тут же вскочить.

— А почему нельзя? Очень даже можно! Что ж, бать, не скучай, увидимся через пару-тройку месяцев! — после чего, взлетев и заложив вираж, от которого иные птицы бы удавились от зависти, Боурвас направился в сторону империи Грогара. У него были планы отдохнуть от «токсичной обстановки» и родителя, что словил помутнение рассудка на почве своей идиотской идеи.

Меж тем к месту произрастания Анжу приближалось существо куда более серьёзного калибра… Хаос зашевелился.