Камеры мигали, микрофоны тянулись к ним, объективы были направлены на них, как копья. Кто-то прокричал имя Бахар Озден так громко, что толпа мгновенно подхватила, бросая ее имя ей в лицо.

— Доктор Бахар, это правда, что вы скрывали осложнения?

— Почему беременную пациентку не перевели заранее?

— Это была ошибка или сознательное решение?

— Что вы скажете семье?!

Бахар стояла рядом с Эвреном, их пальцы переплелись. Она попыталась освободить руку, но он сжал еще сильнее, не позволяя ей этого. Если бы он мог, он бы закрыл ее. Только его микродвижение — легкий наклон вперед, удерживал толпу от настоящего хаоса. Они словно все навалились на них. Каждый вопрос бил прямо в грудь. Бахар сглотнула, смотря прямо перед собой, но она словно никого не видела. Толпа превратилась в одно сплошное серое пятно… и вдруг перед ней мелькнула тень. Кто-то вышел откуда-то сбоку и встал перед ними, закрывая их собой… и толпа невольно отпрянула.

Бахар даже не сразу узнала этого мужчину. Зрелый, высокий, прямая осанка, в дорогом пальто, сдержанный и настолько авторитарный, что камеры невольно развернулись к нему.

— Записывайте, — сказал он спокойно, не повышая голоса. — И пожалуйста по словам, а не по вашим фантазиям!

Бахар тряхнула головой. Голос казался очень знакомым… но он словно был из какого-то другого прошлого.

— Фарух-бей, — произнес кто-то из толпы.

Бахар слегка нахмурилась, вглядывалась в спину мужчины. Фарух-бей?

— Айше. Пересадка печени, — он достал блокнот и перелистнул страницу.

Эврен выдохнул, и Бахар бросила на него взгляд… неужели он знал?

— Пересадка выполнена 4 года назад, — он читал свои записи, видно было, что Фарух очень тщательно подготовился, словно провел свое собственное независимое расследование. — Согласно ее медицинской карте, разрешение на беременность было получено, и это разрешение выдавала не доктор Бахар Озден! Айше не являлась ее пациенткой! Айше поступила в больницу и попала к доктору Бахар Озден в критическом состоянии, потому что возникло осложнение, потому что иногда такое случается, потому что беременность стала нагрузкой, которую организм не выдержал, — зачитав, он поднял взгляд. — Я разглашаю данные с разрешения родственников, — уточнил Фарух. — Да, это трагедия, но это не вина доктора Бахар Озден!

Он сделал паузу, все еще закрывая собой Бахар. Фарух смотрел прямо в камеры, направленные на него… и эта тишина стала некоторым аргументом, но не оспоримым фактом.

— А теперь, — продолжил Фарух, — давайте я покажу всем вам, как эту же историю можно подать иначе, и как она была представлена мужем, который скорбел от горя, а вы все, — он обвел их взглядом, — позволили ему разжечь огонь мести. Итак, —Фарух вышел вперед и взял один из микрофонов в свои руки. — Хирург ошибся. Пациентка погибла. Некомпетентность. Ошибка врача привела к смерти…, — он снова замолчал, внимательно вглядываясь в лица, стоящих перед ним людей. — Достаточно пары слов, выхваченных из контекста. Достаточно драматизации. Достаточно эмоционального монтажа и у вас готова травля человека, который спасает жизни каждый день, — он замолчал и по толпе прошелся легкий шепот. — Вы гонитесь за заголовками, а я — за фактами. А факты таковы: если бы не доктор Бахар, я бы сейчас здесь не стоял перед вами. Меня бы вообще не было в живых!

Бахар прижала руку к груди. Что-то горячее клубком поднималось к горлу. Фарух смотрел прямо в камеры.

— Она, будучи ассистентом, прооперировала меня в лифте! В лифте! — повторил он, — потому что у нее не было выбора.

В толпе кто-то выдохнул, кто-то еще недоверчиво смотрел на господина Фаруха. Диктофон дрогнул в руках молодой журналистки.

— Если бы меня спросили, — Фарух-бей слегка улыбнулся, — если бы я вдруг попал в авиакатастрофу, был травмирован и оказался бы на необитаемом острове, то кого был я хотел видеть рядом с собой, — он повернулся, и впервые взглянул в глаза Бахар, — Доктора Бахар Озден, только ей я бы доверил свою жизнь в любой ситуации, где бы я не оказался, потому что она врач, который спасает, и делает это лучше, чем кто-либо другой, кого я знал.

Толпа загудела, а Фарух не сводил взгляда с Бахар… а потом вдруг раздался хлопок в ладоши. Сначала захлопал один, потом второй, третий. Не громко, не хором, но искренне.

Вдруг снова толпа замерла, плечистые мужчины раздвинули страждущих журналистов и прямо к Бахар, через всю толпу, уже слегка притихшую вышел Джихан Ташкеси. Тот, кого знала вся страна. Тот, кто уже однажды защитил Бахар, и он снова пришел, чтобы помочь ей, и она сразу же узнала его.

— Доктор Бахар Озден, — он подошел прямо к ней, протянул руки, и ей пришлось вложить ладонь в его руки. Джихан наклонился и поцеловал ее руки, те самые, которые спасали, которые шли через сердце, но они спасали, спасли сегодня, спасали ранее, спасут и дальше. — Я скажу всего одну фразу, — он повернулся, держа Бахар за руку. — Если я снова заболею, то буду лечиться только у нее. Не у лучших, не у известных специалистов, только у нее!

Толпа снова шевельнулась, теперь уже как волна. И это были уже не крики, не обвинения, не требования, словно проснулась какая-то другая энергия, немного теплее… и откуда-то сзади донеслось.

— Доктор Бахар принимала у меня роды.

— Доктор Бахар спасла моего мужа.

— Доктор Бахар спасла моего ребенка.

— Я жива, благодаря доктору Бахар.

Заговорили пациенты Бахар, не громко, фоном не для камеры, скорее для себя… и мир вокруг них стал сжиматься, не давя, вдруг стал превращаться в защитный круг. Позади Бахар и Эврена, появились Ураз, Ренгин, Серхат, Сирен, Юсуф, Аху, Ферди, Дорук. Они встали второй стеной, словно одним целым, одной командой… и Бахар с Эвреном впервые за эти сутки позволили себе вдохнуть полной грудью.

— Доверяйте врачам, — произнес Фарух-бей, — доверяйте тем, кто спасает жизни! Доверяйте тем, кто делает невозможное каждый день. И сегодня доктор Бахар Озден, профессор Эврен Ялкын и весь персонал больницы доказали это на ваших глазах, ничего не скрывая, не пряча, они пустили вас в святая святых, они зашли в операционную, зная, что на них направлены камеры, но кто мы такие, чтобы их судить?! А они все равно спасали и будут спасть! Я говорю — нет цифровому насилию! Нет, беспределу в социальных сетях. Нет, травле врачам!

Фарух-бей сказал, как отрезал… и холодная волна ненависти, еще минуту назад, накрывавшая больницу вдруг отступила, как отлив, медленно, неохотно, и на ее место пришло что-то другое, теплое, ровное, наполняющее, немного странное, еще хрупкое, но взгляды в толпе стали чуть мягче.

Джихан Ташкеси, все еще сжимая руку Бахар, посмотрел в камеры. Спокойно, уверенно, даже его поза говорила об одном, что он имел огромный вес, не только его слова.

— И еще одно, — тихо произнес он, и снова камеры направили на него, — я знаю, что доктор Бахар Озден подала заявку на исследование. Вы скажете, что она идет против системы, что это эксперимент, а я говорю, что она борется за жизнь! За право мужчины и женщины стать родителями. Это исследование дорогое! Очень, — он вышел вперед, но руку Бахар не отпустил. — Я жертвую пять миллионов лир больнице на это исследование под руководством доктора Бахар Озден! Чтобы доктор Бахар Озден начала это исследование немедленно! Чтобы она делала свою работу, а не стояла тут перед вами и не отчитывалась!

Бахар едва не покачнулась, но рука Эврена и рука Джихана Ташкеси не позволили ей этого. Две силы, трое мужчин, которые встали перед ней, которые встали рядом… и Серт, она увидела его взгляд… и покрасневшие глаза…и он медленно кивнул ей, повернулся и пошел прочь… и Бахар вдруг выдохнула, ее глаза наполнились слезами, она качнула головой, все еще не веря.

Толпа шумела уже по-доброму, требуя интервью, сыпались вопросы, а Бахар сделала шаг назад, отпустила руку Эврена, спряталась за спину Джихана, Фаруха и Эврена. Она увидела, как Исмаил пожал руки Фаруху-бею, Джихану-бею. Как Эврен пожал им руки…

Бахар медленно повернулась и пошла по коридору, избегая взглядов и ответов на вопросы, не потому что не хотела, не потому что не знала, что сказать… она просто умела лечить людей, она не была героиней… но для всех коллег в больнице и для своих пациентов она стала супер-героиней, потому что именно в этот момент в толпе журналистов, каждый сделал маленький шаг: от ненависти — к уважению, от сомнения — к доверию…

***

Она шла вперед, а за ее спиной еще что-то говорил господин Фарух, потом господин Джихан. Бахар понимала, что толпа сменила тон, но так быстро это все не закончится. Журналисты уже не обвиняли, они задавали вопросы, и на эти вопросы она оставила отвечать его… теперь это была уже его зона ответственности, как главного врача. Эврен умел смотреть прямо в объектив, умел отвечать, умел держать удар.

— Профессор Эврен, прокомментируйте пожалуйста, — услышала она позади себя чей-то вопрос. — Как больница отреагирует, что вы скажете родственникам.

Она почувствовала его взгляд и обернулась. Эврен кивнул, словно молча говорил — иди и не оборачивайся… это был их короткий момент полного доверия. Она тихо повернула и скрылась за углом. Бахар понимала, что никто даже не заметил, как она ушла.

А она шла, чтобы сделать глоток воздуха, настоящего, ночного, свежего, и когда ступила на террасу, Бахар, закрыв глаза, сделала глубокий вдох полной грудью. Она устало вздохнула, чуть согнулась вперед, будто бы вся эта ситуация давила сильнее, чем она признавалась самой себе.

Бахар услышала шаги и успела нахмуриться, не открывая глаз, а когда открыла, увидела протянутую руку. Бахар подняла голову, и встретилась со взглядом Серта Кая. Он смотрел на нее очень внимательно, она раздумывала пару секунд, а потом пожала его руку, а он ее. Его крепкие пальцы, ее холодные. Он уже хотел отступить, но она вдруг шагнула к нему и неожиданно обняла его… обняла как человека, который сделал что-то для нее, ради нее. Серт вздрогнул и закрыл глаза, принимая ее объятие.

— Я бросил тень на твою репутацию, — прошептал он, когда она разжала руки и отступила от него, — слишком большую, слишком тяжелую.

Бахар кивнула и медленно двинулась вперед, он пошел за ней следом до самого края.

— Я выдержала, — прошептала Бахар, сжимая поручень двумя руками.

— Это так быстро не закончится, — вздохнул Серт, — но основной накал мы сняли. Сейчас подключатся программисты, они запустят волну правильных хештегов, — пояснил он.

Бахар, смотря на ночной город, раскинувшийся перед ними, просто пожала плечами, словно в этот миг стало не так уже страшно.

— Ты же понимаешь, что я просто сжал время, — Серт словно пытался оправдаться перед ней, но она просто качнула головой, ничего не говоря ему. — Мне нужно было поставить тебя на самое видное место, чтобы больше никто не посмел напасть, — продолжил он чуть ровнее, упираясь спиной о поручень, смотрел на окна больница. — Я приставил к тебе охрану, ты была в безопасности все эти 24 часа.

Бахар почти безмолвно усмехнулась, в глазах предательски защипало, но она сдержалась.

— Я заставил привести именно сюда этих сложных пациенток, потому что знал, что ты справишься, — продолжил Серт, — справишься и докажешь всем, что ты настоящий доктор.

Бахар медленно повернула голову и посмотрела в его глаза. Смотрела без страха, без благодарности, без долга и без обязательств, смотрела как равная.

— Господин Серт, — прошептала она, не отводя взгляда.

— Да, доктор Бахар, — Серт нахмурился, скрестив руки на груди.

— Никогда больше не вмешивайтесь в мою жизнь, — попросила она. — В жизнь моих детей, моих внуков. Ни под каким предлогом, ни во имя блага, ни во имя будущего, ни даже во имя меня.

Он выслушал и отвел взгляд, опустил голову. Ветер приподнял край его пиджака и тут же опустил.

— Кто из вас позвонил господину Фаруху? — спросила Бахар. — Господину Джихану? — она вздохнула, — я не верю, что они сами приехали, что господин Фарух успел провести расследование, — она замолчала, задумалась, качнула головой, — хотя думаю, что он провел.

Серт молча смотрел на нее и ничего не говорил… а потом она услышала его шаги, к ним очень быстро приближался Эврен. Бахар перевела взгляд на него, а в окне увидела Исмаила с телефоном в руке… и вдруг поняла, что звонили они все, все трое звонили им. Каждый по-своему, не советуясь, по отдельности, потому что каждый из них защищал ее.

— Этот вопрос нет одного ответа, — устало и честно ответил он.

Эврен подошел ближе, его рука коснулась ее спины, он словно молча спрашивал —все хорошо? Все ли в порядке. Серт смотрел на них и улыбнулся. Эти двое выстояли, не смотря на весь хаос, который он на них обрушил, не смотря на все давление, которое он создал, они выстояли.

— Профессор, — обратился он к Эврену.

Эврен взглянул на него.

— Ваш отказ от должности принят, — сообщил он.

Бахар вздрогнула и повернулась. Эврен выдохнул, будто освобождался от тяжелой ноши, которую не просил, которую не хотел, но с которой справился.

— Я хочу лечить, — произнес он, обнимая Бахар и притягивая ее к себе. — Только лечить, и быть там, где я нужен больше всего, — он смотрел уже без враждебности, но с осторожностью, без полного доверия, — я хочу быть с пациентами,

— Вы доказали, что можете управлять даже в хаосе, — Серт слегка наклонил голову, — но я уважаю ваш выбор и принимаю его.

Бахар качнула головой, и уткнулась в плечо Эврена, он тут же провел рукой по ее спине, осознавая насколько она устала за эти сутки, сколько всего выдержала, но она смогла… а еще ребенок, их дочь, а он даже не знал, ела ли Бахар, пила ли. Да, он дал четкие указания Юсуфу, но он прекрасно понимал, что Юсуф не мог повлиять на Бахар, а тем более заставить ее. Бахар коснулась пальцами запястья Эврена, и не поднимая головы, прошептала.

— У нас есть отличный главный врач, — она просто дышала Эвреном, это успокаивало ее, успокаивало легкую тошноту, которая вдруг как волна накрыла ее.

— Да, — услышала она голос Серта, но головы не подняла. — Есть, — согласился он.

Серт кивнул Эврену и сделал шаг, но остановился, обернулся.

— А еще, доктор Бахар, — начал он, и Бахар замерла в объятиях Эврена, — к алтарю я вас поведу.

Бахар держалась за халат Эврена и в этот момент она разжала руки, развела их в стороны в немом вопросе.

— Нет, господин Серт, — ответила она, — нет.

— Увидите, — он едва заметно улыбнулся и пошел к выходу, оставляя их одних под звездным небом.

***

Они стояли под звездами, когда шаги Серта стихли за дверью террасы. Ночь обрушилась на них мягко, и после этих суток громких криков любая тишина казалась шоком. Эврен нежно водил рукой по ее спине, он чувствовал ее легкую дрожь усталости, и к тому же она явно замерзла, и все еще тревожилась, чтобы скрывать все это.

— Пойдем, — тихо сказал он.

Однако Бахар даже не пошевелилась, лишь еще крепче вцепилась в его халат, сильнее прижалась к нему, словно ноги перестали ее слушаться.

— Эврен, — едва слышно прошептала она, — давай просто немного постоим, — попросила Бахар.

Эврен осторожно отклонил ее, его пальцы сжали ее локоток.

— Идем, — настоял он, глядя в ее глаза, и она, вздохнув кивнула.

Они медленно двинулись вперед, вошли внутрь. Коридор был уже пуст, лампы горели мягко, почти по-домашнему, будто понимали, что сейчас им требовался покой. Эврен приобнял ее за плечи, второй рукой придерживал под локоток, а она буквально повисла на нем, не притворно, не театрально, а по-настоящему, потому что была без сил. Бахар держалась за его рукав, за ткань халата, словно это было единственное стабильное в ее мире.

— Ты ела сегодня? — спросил он, наклонившись к ней на ходу.

— Вода… была. Юсуф приносил… с лимоном…, — прошептала она, закрывая глаза, доверилась ему и просто передвигала ноги, очень медленно, словно каждый шаг давался с трудом.

— Бахар, ты же беременна, — его голос дрогнул от смешанного чувства тревоги и нежности.

— Я знаю…, — она прижалась к нему еще сильнее, и шаг ее сбился.

— Сейчас… — он взял ее за плечи и развернул к себе. — Сейчас пойдем вниз или я что-нибудь принесу. Или позову. Или…

— Эврен… если ты сейчас заставишь меня есть, я усну с вилкой в руке, — призналась она, не открывая глаза, стояла перед ним, слегка покачиваясь. — Давай присядем, — попросила она, открывая глаза. — Вот сюда, — она указала на диванчик.

— Нет, Бахар, идем, — вот теперь он испугался, потому что понял, что она стояла только потому, что он держал ее. — Идем, я позабочусь о тебе, — Эврен попытался сделать шаг, но она потянула его к диванчику около стены

— Здесь, — Бахар сделала шаг и плюхнулась на него.

Эврен не успел даже среагировать, а она уже сидела, закрыв глаза и вытянув ноги. Эврен вздохнул и присел рядом с ней. Они сидели на диванчике, на котором обычно сидят родственники пациентов. Сегодня этот диванчик стал островком для них. Бахар медленно склонила голову и положила ее на его плечо. Ее дыхание тут же стало ровным. Эврен придержал ее, полуобнял.

— Хорошо, вот так, — он поправил ее голову, чтобы она не соскальзывала с его плеча. — Давай просто посидим тут, — согласился он.

Бахар не ответила, ее рука нашла его руку… на ее животе… и осталась там, словно они зафиксировали свою связь без слов, без жестов, просто молча оберегали их маленькое проявление любви.

— Мы справились сегодня, — сказал Эврен. — Не идеально, не красиво, но справились.

— Это ты справился…, — она улыбнулась, не открывая глаз.

— Нет, — он провел рукой по ее животу. — Ты и наша дочь.

— Эврен…, — Бахар тихо вздохнула.

— Мм? — он едва ощутимо водил круги на ее животе.

— Мерьем… — начала она.

— А с ней что? — нахмурился он, его рука замерла.

— Я думаю, что она все знала… — прошептала Бахар. — Про нападки. Про сеть. Про все. Она участвовала в стратегии Серта.

— Я уже понял это, — холодно выдохнул он.

— Но, возможно, она контролировала Серта… — добавила Бахар. — Возможно… это все не только его инициатива.

— Она могла просто сказать нам, — сквозь зубы произнес он. — Она — моя тетя, Бахар, — он сказал это так, словно вновь вскрыл свою рану. — Она знала, что творится… и молчала.

— Она делала это, чтобы защитить тебя. И меня, — ее рука коснулась его груди. — Может быть, по-своему. Может быть, неправильно, но она…, — Бахар вдохнула. — Она все равно наша семья.

— Я все еще зол на нее, — признался Эврен. — Очень зол, потому что она могла бы забрать нас, и моя сестра и ее ребенок были бы живы… или ребенка вообще бы не было.

— Тебе не нужно прощать ее сейчас, — рука Бахар упала на его колени, — просто не держи все это в себе, она пошевелилась и ее дыхание коснулось его шеи.

Эврен гладил ее плечи, волосы, спину и молчал.

— Эврен…, — прошептала Бахар.

— Я здесь, — хмыкнул он, слегка улыбаясь.

— Эврен, — протянула она.

— Ммм? — отозвался он.

— Я правда… больше не могу…, — призналась она.

— Ты же не будешь здесь спать? — спросил он.

— Почему нет? — она зевнула.

— Здесь? — его брови приподнялись.

— Ты почти мой муж, ты никуда не уйдешь, я могу поспать на тебе, — ее голос стал сонным.

— Ты страшно уверенна во мне, — он улыбался. — Твой почти муж, — повторил он ее слова, словно пробовал их звучание. — Будущий, но в такие моменты я чувствую, что будто уже, — признался он, перебирая ее волосы. — Если тебе так спокойно, то я готов ждать столько, сколько скажешь.

Бахар приоткрыла глаза.

— Ты спрашиваешь? — уточнила она, смотря на него.

— Нет, — он коснулся пальчиком кончика ее носа. — Я просто… просто жду, когда ты будешь готова.

Бахар потянулась и обняла его, закрывая глаза.

— Тогда… не уходи, — прошептала она. — Ни сегодня. Ни завтра.

Эврен снова опустил руку на ее живот, туда, где лежала ее рука.

— Никуда, Бахар, — прошептал он, целуя ее макушку, — никуда от тебя.

И она уснула в его объятиях. Впервые за сутки провалилась в глубокий сон в его руках, чувствуя его дыхание, в этой тишине коридора.

Она спала на его плече. Бахар просто выключилась. Эврен посмотрел на нее — ее ресницы слегка дрожали, пальцы сжимали край его халата. Живот под его ладонью тихо приподнимался и опускался, впервые ее лицо за сутки стало спокойным. Эврен улыбнулся, осторожно убрал прядь волос с ее лица

— И кто из нас еще упрямец? — спросил он.

Эврен посмотрел налево: пустой коридор, дежурная сестра далеко. Направо — закрытая дверь террасы.

— Так… — выдохнул он, понимая, что они не могли сидеть посреди коридора. — Бахар…, — он попробовал ее разбудить, но она не пошевелилась. — Доктор Бахар Озден…, — ноль реакции, он тихо рассмеялся. — Ладно. Понял. Беру все в свои руки.

Эврен обнял ее одной рукой под плечи, другой рукой под колени. Она пошевелилась, но не проснулась. Только прижалась еще ближе

— Конечно, — прошептал он. — Конечно, ты будешь спать у меня на руках.

Он медленно поднялся с дивана. Ее рука легла ему на грудь сама собой. И он остановился на мгновение, просто чтобы запомнить этот момент.

Он шел, почти не создавая шума, слышалось только его слегка тяжелое дыхание и ее легкое. У поста медсестра подняла глаза и замерла. Они уже привыкли к Бахар как к шторму, к ветряной силе, к буре, но сейчас — она казалась маленькой, просто спящей, беременной женщиной на руках у мужчины, который держал ее так, будто держал свое собственное сердце. Медсестра только кивнула. Эврен тоже тихо кивнул в ответ. Он прошёл чуть дальше по коридору… И остановился посредине коридора, у двух дверей напротив: ее кабинет и его кабинет. Он посмотрел на оба, и он выбрал свой.

Он открыл дверь своего кабинета, того самого, где порой ночевал в своем одиночестве. В том самом, где впервые осознал, что любит ее. Кабинет, где он ждал ее, где боялся за нее, где страдал, но теперь она будет здесь с ним.

Он зашел и мягко опустил ее на кушетку. Убедился, что она удобно лежит, достал плед и укрыл ее. Эврен присел на корточки рядом с кушеткой, и ее глаза на мгновение приоткрылись.

— Эврен?.. — едва слышно прошептала она.

— Тсс, — он коснулся ее щеки пальцами. — Спи.

— Где мы?.. — спросила Бахар, закрывая глаза.

— У меня, — ответил Эврен, поправляя плед.

— Почему? — она спрашивала, не открывая глаз.

— Потому что ты уснула, — он улыбнулся.

— Тогда часик? — она сонно улыбнулась, устраиваясь поудобнее, подтянула плед выше, почти закрыла лицо.

— Столько, сколько нужно, — его губы коснулись ее щеки.

Бахар не успела ответить, она снова провалилась в сон. Эврен взял кресло и придвинул его ближе. Он сидел и просто смотрел на нее.

— Ты сильная, — прошептал он, — но тебе больше не нужно держать все одной, — он убрал волосы с ее лица, — теперь у тебя есть я, — он провел пальцем по ее руке, задержался на кольце, которое ей подарил, когда сделал ей предложение. — И свадьба… — улыбнулся он самому себе, — не обязательно прямо сейчас, — он наклонился и поцеловал ее макушку. — Но я буду ждать твое «да» за столом, когда ты будешь готова.

Эврен сжал ее руку, устроился поудобнее и, откинув голову назад, закрыл глаза, он тоже позволил себе впервые за сутки выдохнуть рядом с ней, рядом с их ребенком в тишине, которая принадлежала только им, и он заснул сам, держа ее руку. Его пальцы разжались, но ее рука не выпала из его.

Свет лампы падал на них двоих, как будто бы сам кабинет понимал, что сейчас их не нужно было тревожить…

***

Он старался не потревожить ее, осторожно прикрыл дверь и зашел в ее палату. Палата была наполнена мягким ровным светом. Мерьем лежала на высокой подушке, глаза полуприкрыты, руки поверх одеяла. Реха подошел чуть ближе. Мерьем не выглядела больной, она казалась уставшей. Он остановился около ее кровати.

Мерьем посмотрела на него.

— Пришел, — спокойно сказала она, вместо приветствия.

Реха не знал, куда деть руки, и он поморщился. Бок все еще ныл. Он обвел взглядом палату.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Нормально, но я не за этим пришел, — Реха взял стул, пододвинул его и присел. — Я должен был прийти.

— Должен, — протянула Мерьем и ее взгляд скользнул по нему, перевела взгляд на потолок, а тут еще и внук, — она почти усмехнулась, но закашлялась, и Реха привстал, подал ей салфетку, и она прижала ее ко рту, уже не скрывая выступившую кровь.

Мерьем убрала салфетку и посмотрела в окно.

— В Америке ничего не осталось, — произнесла она очень тихо, — Лейла умерла. Я умираю, — она вздохнула, — Картер и Экрем остались бы одни. Да, у них были друзья, свой мир, но там не было никого родного.

— И ты решила вернуться? — спросил Реха. – Ты не общалась с Эвреном, ты не говорила, — она запнулся, — ты не обязана была сообщать мне о сыне, но сказала, это не снимает с меня ответственности, но я не понимаю, что я сейчас могу дать Картеру, Экрему? Они уже выросли, ты сорвала их и привезла сюда.

— Я вернулась из-за долга перед Эвреном, — прошептала она. — Он должен был узнать о том, что у него есть брат, племянник. А ты о сыне и внуке. Я уйду, но вы останетесь друг у друга.

Она снова закашлялась, и Реха терпеливо ждал, пока пройдет приступ. Когда она убрала салфетку, он подал ей стакан с трубочкой.

— Ты считаешь, что можно что-то исправить? — спросил он.

— Не ты один совершал ошибки, — она взглянула на него, делая маленький глоток, слегка поморщилась от боли.

Реха забрал стакан из ее рук и поставил на тумбочку.

— Реха, — она вдруг сжала его руку, — я сделала нашего сына бесплодным, понимаешь? — впервые в ее голосе звучала такая боль, что он побледнел. — Я подарила многим людям возможность стать родителями, а нашего сына лишила этого!

Реха сжал ее руку, ничего не понимая.

— Картер никогда ничего мне не скажет, но он знает, что это моя вина, моя иммунная терапия, Реха, — она смотрела в его глаза, впервые став просто матерью, которая делилась горем с отцом своего ребенка. — Он заболел, онкология практически с рождения, и я, — слеза скатилась по ее щеке, но она тут же смахнула ее, пара секунд, и ее взгляд стал спокойным, словно она собрала себя изнутри, скрывая боль, горечь, — главное, что он выжил.

— А Экрем, — очень осторожно спросил Реха.

— Экрем — наш милый мальчик, — улыбка коснулась ее губ, — Картер усыновил его, когда его родители погибли в автокатастрофе. Экрем тогда проходил лечение у Картера, и он привязался к нему. Алиса ушла от него, не захотела чужого ребенка, а своего Картер ей дать не мог, — Мерьем выпалила это все на одном дыхании, словно если бы остановилась, то больше бы не смогла сказать об этом. — Я поэтому не приехала за Эвреном, за ним с племянницей, я в тот момент боролась за жизнь Картера, а когда он вошел в стадию ремиссии, я собралась за ними, но было уже поздно, его уже усыновили, а племянница умерла. У каждого у нас есть ошибки, Реха, — она посмотрела на него, — ну вот мы их признали, но легче не становится. И что дальше?

Реха молчал, и она продолжила.

— Ты попросил прощение у меня, но легче тебе не стало, — она вздохнула.

— Ты должна рассказать это все Эврену, пока еще можешь, — хриплым голосом сказал Реха.

— Тебе нужно подумать о том, как наладить контакт с сыном, Реха, у меня осталось очень мало времени, — она судорожно сжала его пальцы.

— Ты боишься, что твой взрослый сын останется один? — спросил, не думая, Реха.

— Не мой, Реха, наш, — поправила его Мерьем. — Тебе придется признать, что у тебя есть сын и внук.

— Я это понимаю, — Реха поморщился, прижал руку к груди, чувствуя, как запекло. — Я просто не знаю, как подойти к нему, к ним, не знаю, что сказать.

— Просто нужно сделать шаг, — ее дыхание сбилось, она снова закашлялась.

Реха подал ей стакан, но она отказалась, и он поставил его на тумбочку.

— Картер знает о тебе только хорошее, — прошептала она, — Экрем тоже, испортить о себе впечатление можешь ты сам. Не бойся идти к нему. Ни к одному из них. Они… твои.

— Я не знаю, как, — он не отказывался, он действительно не знал.

— Знаешь, — она слабо улыбнулась. — Просто… иди. Не как врач. Не как мужчина.

Как отец, — ее пальцы дрогнули, она пыталась сжать его руку, но сил почти не осталось, — родителями не рождаются, ими становятся, Реха. Я хочу уйти спокойно… — прошептала она.

Реха прикрыл ее пальцы ладонью.

— Я постараюсь, — прошептал он, не понимая, как это сделать.

Мерьем устало прикрыла глаза. Он не дал ей слово, но и то, что сказал, уже было достаточно для нее…

***

Бахар просыпалась медленно. До нее долетали слова, но она пока еще не могла разобрать их. Сначала она почувствовала плед, мягкую подушку, потом легкую боль в пояснице, а уже потом вдохнула знакомый запах, и она спокойно выдохнула, понимая, что Эврен находился рядом.

— Профессор, вы уверены? Это… ну…, Эврен? — она разобрала слова и узнала голос Юсуфа, который так и не понимал, как называть Эврена, толи профессором, толи по имени.

— Абсолютно уверен, — прошептал Эврен.

— Но он розовый, — Юсуфа явно что-то беспокоило, но Бахар находилась еще в приятной дремоте, что вмешиваться в их спор, совсем не хотелось.

— И что? — Эврен явно что-то не понимал

— Профессор… он огромный, — Юсуф все еще пытался вразумить Эврена.

— Тем лучше, — в голосе Эврена послышались упрямые нотки.

Бахар нахмурилась, но глаза не открывала.

— Профессор, вы уверены, что это точно…, — он не договорил.

— Юсуф, я уверен. Все! Давай его сюда, — потребовал Эврен. — Все! Вот так.

Она услышала рядом с собой шорох, и очень медленно приоткрыла глаза… и все же вздрогнула, чуть не села на кушетке. Сердце пустилось в галоп, дыхание сбилось.

Перед ней на кресле сидел Эврен. Врач. Профессор. Серьезный мужчина. Человек, который вчера выступал перед прессой… и этот самый мужчина с самым невинным видом держал на своих коленях огромного розового кролика. С длинными ушами, с белым бантом, и огромными глазами, в которых отражалась вся вселенная.

Эврен не видел, что она проснулась, что уже смотрела на них двоих с ужасом. А Эврен смотрел на игрушку с таким серьезным видом, будто собрал консилиум. Бахар подняла голову, и встретилась взглядом с Юсуфа. Он стоял у двери, прикусив губу, чтобы не рассмеяться, развел руки в стороны, словно был вообще не при делах

— Пополнение в нашем зоопарке? — хриплым голосом спросила Бахар и опустила ноги с кушетки.

Эврен вздрогнул, не ожидая ее вопроса, посмотрел на нее с виноватым видом.

— Это не для тебя, — с обидой произнес он. — Ты уже взрослая, — с каким-то ребячеством произнес он.

Брови Бахар приподнялись, она пошевелила пальчиками ног.

— Ну да. Гусь-обнимусь и кот-батон можно сказать, что уже в прошлом. Теперь у нас новый уровень — кролик-монстр!

Юсуф прыснул и быстро вылетел из кабинета, чтобы не попасть под взгляд Эврена

Эврен прижал зайца к груди, как будто защищал от нападения.

— Это не монстр! Это не кролик! Это зайчик для нашей дочери, — сказал он и упрямо вздернул подборок.

— Интересно, — Бахар провела рукой по растрепанным волосам. — А как ты объяснишь нашему сыну, что купил ему розового зайчика?

— У нас будет дочь, — с возмущением произнес он. — Ты сама сказала!

— Я оговорилась, — Бахар наклонилась вниз, пыталась найти свою обувь. — А ты уцепился.

— Это будет девочка, Бахар! — Эврен нахмурился. — Дерин!

— Эврен, — она провела рукой по лицу, — мы не знаем пол.

— Я так чувствую, — он смотрел на ее живот.

— Ты чувствуешь жажду контроля, — отрезала она.

— Это будет дочь, — повторил он, упрямо сжав губы, при этом еще сильнее нахмурился, но выглядел слишком мило с розовым зайцем на коленях. — И у нее будет зайчик!

Он приподнял игрушку, зайчик жалобно качнулся в его руках, его уши свесились, и Бахар расхохоталась в голос.

— Эврен, он больше меня, — увидев свои кроссовки, она обулась.

— Наша дочь будет расти! — возразил он.

— Эврен?! — Бахар встала с кушетки и одернула форму.

— Я думал, что ты будешь счастлива, что хоть немного порадуешься, — вздохнул он, обнимая зайца.

Бахар посмотрела на него внимательно, понимала одно, что он действительно старался, что он правда волновался, что действительно хотел сделать что-то хорошее.

— Я счастлива, Эврен, без этого монстра-кролика, — мягким тоном сказала она.

— Зайчика, — поправил ее Эврен, и его взгляд немного смягчился.

Она спорила с ним, она вновь проявляла характер, а это означало одно — она вновь была полна сил. Бахар махнула на них с кроликом рукой и направилась к двери.

— Бахар, — остановил он ее около двери.

Она обернулась.

— Ты даже не поцеловала меня, — надулся он.

Бахар моргнула, слегка повела головой, вздохнув, медленно подошла к нему и быстро поцеловала его в губы, почти шутя, но с теплотой. Указав пальцем на кролика, она качнула головой и направилась к двери и вышла.

Эврен сидел с зайцем в кресле.

— Вот, — пробормотал он розовой плюшевой игрушке, — видишь, она меня недооценивает.

И вдруг дверь распахнулась. Бахар вернулась, подошла к нему.

— Отдай своего кролика! — потребовала она.

— Зачем? — Эврен прижал игрушку к себе сильнее.

— Хочу потом посмотреть, как ты будешь объяснять нашему сыну, почему ты ему купил розового гигантского кролика, — выпалила Бахар и потянула игрушку на себя.

— У нас будет дочь, — напомнил он, отдавая ей зайца, довольно расплылся в улыбке.

— Узнаем через четыре недели, — сказала Бахар, выходя из его кабинета.

Он смотрел ей в след, как она уверенно шла, слегка покачивая огромного розового зайца.

— Это будет дочь! — прошептал он ей вслед, улыбаясь.

Он хмыкнул, и все же выглядел так, словно проиграл войну розовому зайцу, которого она унесла с собой в свой кабинет…

***

Бахар закрыла дверь своего кабинета и посадила кролика на стул, сама села за свой стол. Ее рука потянулась к карте пациентки, она понимала, что нужно было пойти принять душ, переодеться, но внутри все еще дрожало от эмоций, который вызывал у нее этот розовый монстр на стуле.

Да, его глаза были очень красивыми, удивительными, но они были стеклянными и смотрели в никуда, словно он задумался о смысле жизни. Бахар закрыла лицо обеими руками, поставив локти на стол.

— Я… просто… не верю, что это моя реальность, — прошептала она, зажав голову руками.

В дверь постучали.

— Можно? — Гульчичек буквально ворвалась в ее кабинет. — Как ты? — спросила она сразу, даже не дожидаясь, пока дверь закроется. — Я слышала… там столько людей… пресса… шум… а Реха, он все скрыл от меня как всегда!

— Уже тише, мама, — Бахар улыбнулась, — все потихоньку затихнет.

— Реха ничего не сказал! — Гульчичек подошла к дочери и обняла ее, гладила ее волосы.

— Я попросила его не говорить тебе лишнего, — Бахар кивнула, обнимая ее за талию. — Ты бы переживала сильнее, чем нужно, мама.

— Бахар… после всего, что на тебя свалилось…, — она прижала ее сильнее, — ты должна беречь себя. И ребенка. И нервы. Все это… это закончится! Как ты и сказала — постепенно. Ты только держись, родная!

— Все хорошо, мама, я держусь, — она шумно втянула воздух, ее взгляд упал на кролика.

— Что тебя беспокоит? — Гульчичек заставила ее посмотреть на нее, — хочу услышать все! Я же вижу! Ты не можешь от меня скрыть!

— Это! — Бахар откинулась на спинку кресла и указала на плюшевую игрушку. — Это принес Эврен.

— И?.. — Гульчичек пододвинула другой стул к ней поближе, села на него, сложила руки, приготовилась слушать.

— И он сказал, что это для нашей дочери, мама, — теперь возмущалась сама Бахар. — С особым акцентом на «дочери», — она уже готова была вскочить, но Гульчичек удержала ее на месте. — Хотя мы не знаем пол! Я даже не уверена, что я сказала «дочь». Может я просто оговорилась! Может вообще шум в коридоре! Может ему просто послышалось!

Гульчичек, глядя на Бахар, покусывала губу, чтоб не расхохотаться в голос.

— И вот это… — Бахар снова указала на кролика, — он принёс мне через Юсуфа! Он втянул во все это еще и Юсуфа! Заставил его участвовать в этом!

— Юсуфа? — Гульчичек старалась выглядеть серьезной, но ей так хотелось рассмеяться. — Он поставил своего сына в цепочку доставки зайцев?

— Да! — воскликнула Бахар. — Своего собственного сына!

— Ну… — Гульчичек покачала головой, — он влюблен в тебя, Бахар, — выдавила она, сдерживая рвущийся смех.

— Он перевлюблен! — возмутилась Бахар. — Он ведет себя… как папа-подросток!

Гульчичек не выдержала и рассмеялась.

— Перевлюблен? Такого слова даже нет, — она вытерла выступившие слезы.

— Нет? — Бахар словно удивилась. — Значит будет! — упрямо произнесла она. — Эврен перевлюблен в меня! И самое смешное знаешь, что? Что когда я сказала, что у нас может быть сын, он просто взял и обиделся. Обиделся по-настоящему, когда я сказала, как ты будешь объяснять сыну, почему купил ему розового кролика. Как будто это прям жизненная трагедия! Еще и надулся, потому что не поцеловала его, — она взмахнула руками.

— Ну… заяц милый, — Гульчичек вытерла слезы и встала, она подошла к игрушке и потрогала его ухо.

— Мама, пожалуйста! — с мольбой произнесла Бахар, смотрела на нее так, словно та ее предавала.

— Ладно, ладно, — улыбнулась Гульчичек. — Но ты знаешь…, — она посмотрела на свою взрослую дочь, — так мужчины становятся отцами. С неожиданной нежностью.

С глупостями. С розовыми зайцами. И с полной уверенностью, что у них будет дочь.

Бахар все еще хмурилась.

— Подросток-папа, — повторила она тише, едва заметно улыбнулась. — И надо же… мне это начинает нравится, — призналась Бахар.

— А значит, все правильно, дочка, — Гульчичек подошла к ней и коснулась ее руки.

Бахар вздохнула. Посмотрела на зайца, уже не так враждебно.

— Ладно, — смирившись, прошептала она. — Пусть сидит, но только сегодня.

— Конечно, — кивнула Гульчичек, хмыкнув, прекрасно зная свою дочь, она тут же спросила. — А завтра?

— Завтра я поселю его в кабинете Эврена, — приняла решение Бахар.

— Храброе решение, — усмехнулась Гульчичек, — но он принесет второго.

Бахар открыла рот… и тут же закрыла, понимая, что это правда.

— …черт, — сорвалось с ее губ.

— Привыкай, Бахар, — смеялась Гульчичек, — это и есть твоя семья, — она вздохнула и села на стул рядом с Бахар.

Бахар стучала пальчиками по столу, испепеляя взглядом розового монстра, пыталась смириться с его присутствием в своей жизни, что не сразу заметила, что Гульчичек была слегка рассеяна, руки сцеплены.

— Что такое? — спросила Бахар тихо. — Ты… напряжена.

— Реха сейчас у Мерьем, — призналась Гульчичек.

— У Мерьем? Где? — Бахар тут же сжала руки матери.

— В больнице, дочка, — Гульчичек опустила глаза. — Ей стало хуже ночью. Её положили в палату. Надо быть готовыми ко всему, — она опустила голову. — Возможно… это уже тот момент, когда человек возвращается домой.

— Надо… как-то сказать Эврену, — прошептала Бахар, вздохнув. — Он имеет право знать. И… может быть…, — она посмотрела на маму. — Может быть, они смогут поговорить. Пока есть возможность.

— Пока есть еще время, — согласилась с ней Гульчичек.

Взгляд Бахар упала на розового кролика, ну не могла она этого огромного монстра назвать зайчиком, у нее просто язык не поворачивался. Зайчик в ее понимании — это что-то маленькое, белое, пушистое, а не это чудовище, сидящее напротив нее и занимающее весь стул, возвышающееся над ее столом. И вот этот монстр-кролик казался ей теперь сущим пустяком по сравнению с тем, что предстояло – уговорить Эврена зайти в палату к Мерьем.

***

И она привела его к палате Мерьем.

— Считай, что мы делаем обход, — прошептала Бахар.

— Это совсем не обход, — пробубнил Эврен.

— Просто возьми карту и проверь данные, — упрямо настаивала Бахар. — Ты же врач!

— Я ее не лечу! — возмутился Эврен.

— А я не прошу ее лечить, — Бахар толкнула дверь.

Она тихо вошла первой. Эврен шел позади нее. Он всегда находился позади нее, когда от него требовалось просто слушать, а не говорить… и они услышали ее фразу.

— … вот так я сделала нашего сына бесплодным, Реха, — голос Мерьем слегка дрожал, — теперь ты знаешь все.

Бахар чуть не споткнулась, ее сердце сжалось. Эврен практически уперся в ее спину, тихо вздохнул, услышав ее слова, он впервые осознал, как болезненно может звучать истина, которую никогда бы не озвучил Картер. Бахар и Эврен словно нарушили что-то личное, касающееся Рехи, Мерьем и Картера, но остановиться уже не могли.

Мерьем первая заметила их, и она не отвела взгляд. Эврен на миг замешкался, но вспомнив, о чем говорила Бахар, подошел и взял ее карту, потом открыл планшет. Он проверял данные, но цифр не видел, все расплывалось перед глазами.

— Я не прошу у тебя прощения, — продолжила Мерьем, — прошлого не вернуть, но я хочу, чтобы Картер и Экрем не остались одни, — она смотрела на Эврена, и ее взгляд стал мягче, впервые она видела его так близко, хоть он и не поднимал на нее взгляд. — Хочу, чтобы они вошли в вашу семью.

Реха посмотрел на Эврена и Бахар. Он смотрел без напряжения. Смотрел, понимая, что от них тоже очень многое зависело… теперь они все становились одной большой семьей, если конечно позволят, если допустят сближение.

— Бахар, — Мерьем перевела взгляд на нее, — у Экрема жесткий диск, — тихо произнесла она. — Там все мои разработки, все мои исследования, все мои работы. Он передаст тебе, — она сказала это так, словно давно смирилась с неизбежным. — Экрем помог мне создать этот архив для тебя, для твоего исследования, тебе будет на что опереться, — она хотела бы улыбнуться, но не получалось. — У тебя все получится, доктор Бахар!

Эврен закрыл карту и все свое внимание переключил на планшет.

— Спасибо, — прошептала Бахар, подходя к Эврену, она невольно коснулась его плеча своим.

В палате стало удивительно тихо. Мерьем смотрела на Эврена, а он упрямо продолжал избегать ее взгляда… и если бы не Бахар, он бы уже давно повернулся бы и вышел.

— И все же ты пришел, — нарушила тишину Мерьем, она с теплотой смотрела на Эврена.

Эврен стиснул зубы, его пальцы сильнее сжали планшет, и он медленно поднял голову, встретился с ее взглядом.

— Ты хочешь спросить — почему? — озвучила она его немой вопрос. — Хочешь услышать, — Мерьем вздохнула. — Родился Картер, — прошептала она, — и он заболел, тяжело, очень тяжело, он был очень маленьким, и я несколько раз думала, что потеряю его, — Мерьем не отводила взгляда от глаз Эврена. — Я хотела приехать за вами, — она кашлянула, и Реха подал ей стакан с трубочкой. — Только когда я смогла, тебя уже усыновили, — призналась она, сжимая стакан двумя руками. — И в тот момент мне показалось, что я уже не имею права вмешиваться в твою жизнь, — призналась она.

— Мне было пять лет! — в сердцах произнес Эврен. — Усыновили меня позже!

Бахар осторожно сжала его пальцы, и он посмотрел на нее. Бахар вздохнула, и он вздохнул следом за ней, ловя ритм ее дыхания.

— Она пыталась, Эврен, — тихо прошептала Бахар.

— Это не оправдание, — сорвалось с его губ.

— Но и не ее обязанность, — заметила Бахар. — Она хотела, — Бахар пыталась донести до него, чтобы он услышал.

— Я не отказалась от тебя, Эврен, — Мерьем слабо улыбнулась, — я просто не успела.

Не успела. Эврен стиснул зубы, смотрел на нее. Ее слова отразились болью в его душе. Не успела. Она не успела, и сестра умерла, ее ребенок умер. Все умерли, остались только он и она… и еще Картер и Экрем… никого больше нет из их семьи. Только он и Юсуф, только их ребенок с Бахар стали продолжением его семьи по крови. Слишком поздно все, слишком устало, слишком честно… а честен ли он сам был с Юсуфом? Эврен похолодел. Все стало таким бессмысленным. Его злость, его гнев… он также мог злиться и ненавидеть самого себя, или Юсуф мог бы не принять его. Чем сам Эврен отличался от Мерьем, которая отказалась от него? Только тем, что он точно не знал его ли это сын или нет…. Но и это не было оправданием для него… так какое тогда он ждал оправдание от нее?

— Эврен, — Бахар сжала его руку сильнее, она видела, как он побледнел.

Он закрыл на мгновение глаза.

— Я не судья, — прошептал Эврен, открывая глаза, — и, — он никак не мог закончить.

— Так и не суди, — Картер тихо вошел в палату и закрыл за собой дверь.

Эврен не находил слов, чтобы ответить, и Бахар положила руку на его плечо, и его дыхание стало чуть мягче. Реха, увидев Картера, встал со стула, и Мерьем кивнула, словно молча просила — поговори с ним.

— Ты должен знать, — начал Реха, — что я и Мерьем, — он опустил голову, подбирал слова, — что есть наши ошибки, но твоя жизнь не была результатом отказа. Ты просто попал в разрыв времени, — это прозвучало грубо, но в какой-то мере честно.

Картер посмотрел на Реху, потом на Эврена, улыбнулся Мерьем, кивнул Бахар. Он вел себя так, будто был с ними со всеми знаком лично, но при этом невольно держался на расстоянии.

— Я вырос в доме, где у меня была только мама и тетя Лейла, — сказал он, подходя ближе к кровати Мерьем. — Я всегда знал, что здесь у меня есть еще семья, — Картер обошел кровать и встал у окна, смотрел на них, — что здесь у меня есть отец и брат, и мы не обязаны становиться друг другу близкими.

— Но можно же попробовать, — тихо сказала Бахар, касаясь плеча Эврена своим плечом, — когда все будут готовы, — добавила она.

Картер присел на подоконник, скрестил руки на груди. Он смотрел на своих родных, которых впервые видел всех вместе в одном помещении, видел так близко, говорил с ними, все это было для него впервые, как и для них всех.

— Спасибо, — прошептала Мерьем, смотрела на всех и словно не верила, что дожила до такого момента.

Эврен нахмурился. Внутри него развернулась настоящая борьба. Он смотрел на женщину, которую столько лет ненавидел… а сейчас испытывал странное щемящее чувство. Его ненависть росла вместе с ним все эти годы, но осознание того, что такую же ненависть он мог получить от своего сына, а вместо ненависти у него появилась возможность участвовать в жизни сына… и этот выбор сделал сам Юсуф… не Эврен… и теперь Эврен должен был выбрать с чем отпустить свою тетю. Может быть, права была Бахар, что тетя могла, но не должна была брать эту ответственность. Как он сам… разве он сам спешил взять опеку над Джемом? Только с подачи Бахар, он решился на этот шаг… и что в итоге стало с Джемом?

Эврен медленно выдохнул. Его взгляд скользнул по лицу Мерьем, впервые без презрения, впервые смотрел на нее без гнева. Смотрел почти с болезненной внимательностью, будто он впервые по‑настоящему ее видел.

— Ты говорила, что не просишь прощения, — произнес он, обращаясь к ней. — И я не буду его требовать, не вправе, — признал он наконец-то.

Мерьем чуть приподняла брови, но промолчала, лишь крепче сжала стакан в руках.

— Потому что это ничего не изменит, — продолжил Эврен, глядя прямо на нее. — Ни прошлое, ни то, что уже случилось, но… — он запнулся, словно подбирая слова, которые никогда прежде не произносил, — но я услышал, что ты хотела. И это…, — его голос слегка сел, — это для меня имеет значение. Спасибо.

Бахар едва заметно улыбнулась, ее пальцы мягко коснулись его запястья — едва ощутимый, теплый жест поддержки.

— Я не могу сказать, что все в порядке, — добавил Эврен, переводя взгляд на Картера, затем на Реху, — но я готов попробовать. Не ради тебя, — он снова посмотрел на Мерьем, — а ради них. И ради себя.

Картер хмыкнул, будто ждал этих слов от Эврена. В его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Мы все совершали ошибки, — сказала Мерьем, — не все можно исправить, не всех можно вернуть. У тебя есть взрослый сын, Эврен, и прежде, чем судить меня, начни с самого себя! — тихо произнесла она, глядя ему в глаза.

Бахар почувствовала, как Эврен вздрогнул, слова Мерьем оказались для него ударом, были той самой правдой, той самой его виной почти такой же, какую он выдвигал ей самой. Эврен ответил не сразу. Он словно взвешивал каждое слово, каждую эмоцию, бурлящую внутри. Потом медленно, почти неосознанно, шагнул вперед, не к ней, а к Картеру.

— Эврен, — он протянул ему руку, вспомнив, как это сделал Экрем, когда предстал перед ним.

— Картер, — улыбнулся он и пожал его руку, а потом вдруг притянул его в свои объятия и похлопал по его спине. — Я рос в семье, ты только узнаешь, что это такое, — произнес он, — и у каждого из нас есть свои раны.

В глазах Бахар защипало, она тихо вздохнула, ее рука нашла руку Эврена, и он крепко сжал ее пальцы. Мерьем закрыла глаза, на ее губах появилась слабая, искренняя улыбка. Она не сказала ни слова, и в этом молчании было больше прощения, чем в любых извинениях. Реха вздохнул. Он так и не подошел к сыну, не смог ничего ему сказать, да и не уместны были сейчас все его слова. Мерьем зашлась в новом приступе кашля. Картер тут же наклонился к ней, придержал ее за плечи.

Эврен смотрел на Мерьем уже как на часть своей истории. Истории, которую можно было еще переписать. Реха нажал кнопку вызова и посмотрел на Эврена и Бахар, и они все вместе вышли, когда пришел лечащий врач, оставляя Мерьем и Картера в палате.

Гульчичек сразу же встала с диванчика, на котором сидела и тихо ждала их всех, и Реха тут же подошел к ней и обнял ее. Бахар и Эврен медленно пошли по коридору вперед, оставляя их около палаты Мерьем...

***

На набережной было пока еще тепло, но солнце уже клонилось к воде. Умай сидела на скамейке, держа планшет в руках. Сегодня ей впервые за долгое время захотелось рисовать людей. Не здания, не море, не пейзажи, а именно человеческое лицо, а самое главное глаза, его глаза. Она смотрела на Юсуфа, стоящего у парапета.

— Рисуешь? — тихо спросил он.

— А ты как будто бы не видишь, — фыркнула она в своей привычной манере с легким гонором. — Лучше иди сюда, — она выдавила улыбку, — и сядь.

— Хочешь сделать меня своей натурой? — он закатил глаза. — Я человек, а не объект!

— Сегодня ты будешь моим объектом, — категорично произнесла Умай и постучала по скамейке, — садись!

Юсуф вздохнул, смирившись с ее упертостью, и сел рядом с ней. Он смотрел на блики в воде, боясь посмотреть на нее, словно боялся спугнуть то странное тепло, которое появлялось рядом с ней.

Парла сидела на скамейке рядом, листала учебник по фармакологии. Они пришли все вместе, и теперь просто находились рядом в достаточной близости. Она, улыбаясь и не поднимая глаз от учебника, наблюдала за их перепалкой.

Умай провела одну линию, потом вторую, а потом почувствовала взгляд Юсуфа. Он смотрел на нее очень внимательно.

— Ты можешь не смотреть на меня так? — пробормотал он.

— Нет, — ответила Умай. — Я рисую тебя.

— Ты смотришь слишком пристально, — Юсуф чувствовал себя неловко.

— Это моя работа, — Умай смотрела на планшет и делала штрихи.

— У меня ощущение, что ты меня раздеваешь взглядом, — едва слышно пробормотал Юсуф.

— Спокойно, — усмехнулась Умай, — я еще не кости рисую.

Юсуф выдохнул и тихо рассмеялся. Сутки в больнице под прицелом камер за спиной Бахар, а теперь эта прогулка с девочками казались ему совершенно разными мирами, но каким-то образом это происходило в одной вселенной.

Парла подняла взгляд и увидела знакомую фигуру. Экрем с рюкзаком на плече шел по набережной с телефоном в руке. Увидев их, он остановился. Он думал всего секунду, а потом поднял руку в простом жесте, означающем — привет.

— Экрем, — махнула Парла, — иди к нам.

— Привет, — улыбнулся он, подходя, поправил лямку рюкзака.

— Садись, — предложила ему Парла.

Его брови слегка приподнялись, он пожал плечами и сел рядом с ней, посмотрел на Умай и Юсуфа. Он не успел что-либо сказать, телефон в его руке завибрировал. Он посмотрел на экран и вздохнул.

— Что случилось? — Парла придвинулась к нему.

— Моя бабушка, — он смотрел туда, где солнце уже коснулось линии горизонта, — она уходит.

Умай, услышав, выключила планшет. Юсуф сразу же встал и подошел к нему.

— Хочешь мы просто побудем с тобой, — предложила Умай, присаживаясь с другой стороны от него.

Юсуф просто стоял рядом. Они замолчали

— Ты не один, — прошептала Парла. — Мы знаем, что такое терять близкого человека.

Экрем просто кивнул. Он не плакал, он просто сидел между Парлой и Умай, смотрел на Юсуфа, стоящего рядом, и его взгляд невольно возвращался к горизонту, туда, где солнце медленно погружалось в воду.

— Мы можем просто посидеть? — спросил он

— Конечно, — ответили они одновременно.

— Вы не уйдете? — вдруг спросил Экрем, — я тут еще никого не знаю.

— Хочешь, — Парла осторожно коснулась его руки, — расскажи нам о своем проекте. Ты же будущий архитектор?

— Ты запомнила? — с удивлением спросил он, открыл рюкзак и достал планшет. — Небольшой проект, — он шмыгнул носом.

— Покажешь? — Умай пододвинулась к нему ближе.

Пока Экрем рассказывал, показывая Парле, Умай включила свой планшет. Она делала быстрые штрихи, пытаясь зафиксировать этот момент: Юсуфа, наклонившегося к Экрему, Парлу, заглядывающую через плечо Экрема, и самого Экрема, не скрывающего выступившие слезы, но он не плакал. Он просто говорил, говорил о том, что хотел бы воплотить в будущем. И все это Умай успела запечатлить ловкими движениями рук. Она смотрела на экран и понимала, что только что открыла новую страницу, и не просто страницу в планшете, а страницу в их жизни.

— Знаете, я никогда не был частью такой компании, — признался Экрем, смотря на них.

— Не ты один, — подал голос Юсуф, сунув руки в карманы брюк.

Умай улыбнулась, нанося последний штрих, и солнце скрылось в морских волнах.

***

За окном начало темнеть, и в коридоре включили свет. Чагла стояла рядом с диванчиком, на котором еще пять минут назад сидела Гульчичек, но пришла Невра, вручила ей стаканчик травяного чая и увела Гульчичек с собой.

Чагла посмотрела на закрытую палату Мерьем, потом посмотрела в сторону, куда ушли Бахар и Эврен, но она все еще стояла тут, сама не понимала зачем.

Да, она волновалась за всех сразу, за Бахар и Эврена, за маму Гульчичек, за профессора Реху, за Юсуфа и за Картера с Экремом, которые вдруг стали частью семьи Бахар.

— Волнуешься, — услышала она позади себя уже знакомый голос.

Чагла вздрогнула и обернулась. Картер стоял очень близко, и в его позе было что-то странно теплое, но ненавязчивое, словно он умел держать пространство.

— Да, — выпалила Чагла. — Я всегда волнуюсь за них. Они моя семья.

Брови Картера приподнялись.

— Значит, — он почти улыбнулся, но его глаза оставались очень серьезными, — они все твоя семья, а я невольно тоже часть их семьи, это означаете, что ты волнуешься и за нас?

Чагла сжала стаканчик с чаем сильнее.

— Бахар иногда забывает, что нужно дышать, — прошептала она, игнорируя его вопрос.

Картер смотрел на нее спокойно. Так, будто ее тревога была не слабостью, а частью ее силы.

— Я понимаю, почему вы за них переживаете, — сказал он мягко.

И от этих слов внутри у нее что-то сжалось, сердце забилось чуть сильнее.

— Я просто… слишком много всего вижу, — она попыталась улыбнуться. — И сегодня… — Чагла не нашла слов. — Сегодня все еще пока слишком хрупкое.

— А тебе нельзя нервничать, — напомнил он, чуть наклонив голову, смотрел на нее очень внимательно.

— Мне… нельзя? — она удивилась, даже выпрямилась.

— В твоем положении — нет, — спокойно ответил он, не отводя взгляда. — Беречь себя — это тоже забота о тех, кого ты любишь.

Чагла тряхнула головой, настолько она была поражена его словами. Он говорил о том, что действительно знал. Он говорил не назидательно, не с жалостью, не с тревогой. Он говорил так, будто доверял ей свой собственный страх.

— Картер…, — голос Чаглы дрогнул, — вы правда думаете остаться здесь? Будешь работать в больнице? Рядом с Бахар и Эвреном?

Картер прислонился плечом к стене.

— Я не знаю, — ответил он честно. — Я никогда не работал среди людей, которые… — он искал слово, — живут своей профессией, а не ею прикрываются.

— Это про Бахар, — сказала она, улыбаясь одними глазами.

— Это про всех вас, — поправил он ее.

Чагла почувствовала, как кровь приливает к щекам. Картер видел слишком много, слишком глубоко.

— А твой сын? — тихо спросила она. — Экрем… он тоже останется здесь?

— Да, — кивнул он, — если я останусь, то и он будет со мной, — он сделал глубокий вдох, — я же говорил тебе, что воспитываю его один, что у него нет матери. Его родители погибли, — вдруг признался он.

Чагла вздрогнула, качнула головой, словно его слова пробирались сквозь шум в ушах.

— Картер тебе не родной? — она все же спросила.

— У нас не одна кровь, верно, — пожал он плечами, скрестив руки на груди, — но можно ли называть нас не родными? — он покачал головой. — Он мой сын, Чагла, а я его отец.

— Прости, я, — начала она.

— Все в порядке, — он вдруг коснулся ее руки. — Я не могу иметь детей. Экрем — это подарок вселенной, я буду вечно ее благодарить. Я вылечил его, и я его усыновил, — признался он. — Его родители так спешили к нему в больнице, что попали в аварию и погибли. Он был тогда еще совсем маленьким, пять лет, но он помнит их, Экрем все знает. Когда они не пришли к нему, я не смог его оставить.

— И ты его усыновил? — произнесла Чагла, как факт, не как вопрос

— Да, Экрем — мой сын, — он произнес это с такой любовью, что ей захотелось подойти поближе, захотелось обнять его.

Они невольно наклонились друг к другу.

— Эврен сегодня впервые протянул мне руку, — вдруг признался Картер и взял Чаглу под руку.

Чагла чуть не споткнулась, услышав его слова.

— Он же не хотел с тобой говорить, — прошептала она, позволяя ему вести ее, она даже не спросила куда они направлялись.

— Это нормально, — Картер кивнул. — Он врач, мужик, и… человек, который защищает женщину, которую любит, и как любой человек, он может ошибаться.

— Ты совсем не злишься на него? — с удивлением спросила она.

— Я вообще не умею злиться, — тихо, практически на ухо прошептал ей Картер, отчего у нее по всему телу побежали мурашки. — Я слишком хорошо понимаю мужчин, которые пытаются сохранить свое прошлое и свое будущее. И я…, — он на мгновение задержал взгляд на ее лице, — …не собираюсь становиться между ними.

Чагла не могла отвести глаз от его.

— Ты говоришь так, будто заботишься обо мне, — еще сильнее сжала стаканчик с чаем, так и не сделав ни одного глотка.

— Забочусь, — признался он. — Сейчас мы пойдем и поедим, даже если не хочется, но это нужно сделать, чтобы у тебя и у меня были силы, — он говорил без тени сомнения, как человек, который слишком многое прожил в своей жизни и при этом не закрылся. — Ты слишком многое носишь в себе, и я вижу, как тебя задевает все, что происходит с ними.

Чагла изменилась в лице… впервые увидели ее. Ненавязчиво, нежно, и они замолчали. Он задержал взгляд на ее пальцах, сжимающих стаканчик. Она не сводила взгляда с линии его плеч, при этом она чувствовала такой странный покой.

— Мне рядом с тобой спокойно, — прошептала Чагла.

И Картер впервые улыбнулся, не скрывая грусти в глазах.

— Это взаимно, Чагла, — признался он.

Она позволила ему вести ее, не спрашивая, доверяясь ему. Они шли рядом, не торопясь, ничего не требуя друг от друга, не нарушая границ, просто рядом, как люди, которые осознали, что могли стать важными друг для друга…

***

Бахар зашла в свой кабинет, слишком медленно закрыла дверь, будто бы пыталась оставить снаружи не только шум коридора, но и все, что давило. Она сняла халат, повесила его на спинку стула и усталым взглядом посмотрела на стул, на котором восседал розовый кролик-монстр. Он казался таким величественным, как глава совета директоров.

— Ты выглядишь так, — сказала она, садясь на стул, — будто ждешь отчета о прибыли за последний квартал.

Кролик не возразил, просто смотрел на нее стеклянным взглядом.

— Если бы ты был живым, — сказала она, — ты бы уже точно знал, что в мою жизнь лучше приходить маленького размера.

Кролик продолжал смотреть в никуда.

— Эврен, — прошептала она. — Ты вообще видел, что дети любят? Или ты думаешь, что мир остановился на плюшевых кроликах?

Бахар открыла ноутбук, собираясь погрузиться в работу, но мысли уплывали, возвращая ее к спору с Эвреном, к его упрямству, к его уверенности, что у них будет именно дочь, и к тому, как он защищал от нее этого кролика, защищал, прижимая к своей груди.

— Интересно все же, — пробормотала она, — откуда у тебя такое чувство масштаба, профессор?

Она тут же открыла браузер, а пальцы уже набирали — популярные игрушки. Первое же фото заставило ее широко улыбнуться.

— Ооо, — протянула она, откидываясь на спинку кресла, — вот это будет очень красиво.

Реальный «Siren Head — Сиреноголовый», высокий, худой, с сиренами вместо головы. Она приблизила картинку, слегка хмурясь.

— Купить самой или лучше сразу показать тебе, — пробормотала она, задумавшись. — О, вот это ты не переживешь, — сказала она, приближая картинку. — Я уже слышу, как ты говоришь: «Бахар, это не для ребенка, это для экзорциста».

Она настолько была увлечена игрушками, что не заметила, как дверь приоткрылась, и в кабинет зашел Эврен.

— Ты нашла себе оппонента для беседы? — услышала она его голос.

Он выглядел взволнованным… и одновременно каким-то настороженно-нежным.

Эти последние часы в палате Мерьем вызвали в нем слишком много чувств, лишая опоры. И он пришел туда, где мог почувствовать стабильность.

— С твоим конкурентом, — Бахар указала на экран. — Это намного опаснее вашего кролика.

Эврен снял свой халат и повесил на спинку стула поверх ее халата. Взгляд Бахар слегка смягчился, словно со своим халатом он принес сюда и свою усталость, свои чувства и эмоции, которые уже не в силах был скрывать и прятать. Все то, что он пережил в палате Мереьм.

— Мне уже начинать волноваться? — спросил он.

— Нет, — ответила Бахар. — На этот раз я смотрю… на твое будущее.

— Мне уже страшно, — нахмурился Эврен, подходя к ней ближе.

— И должно быть, — улыбнулась она и повернула к нему экран.

Эврен наклонился. Он смотрел и моргал, словно мог стереть эту картинку с экрана.

— Это что? — начал он медленно. — Это нельзя детям! — категорично заявил он.

— Это Сиреноголовый, — пояснила она с серьезным видом. — Мировой хит. Дети обожают его.

— Это штука, — сказал он, показывая пальцем на экран. — Это может преследовать человека в реальной жизни.

— Мягкий? — уточнила Бахар. — Плюшевый?

— Он… с сиренами, Бахар! — возмутился Эврен. — Он смотрит на тебя сиренами!

— Хорошо, — Бахар едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. — Если Сиреноголовый тебе кажется опасным…, — она пролистнула страницу. — Тогда вот.

На весь экран появился Huggy Wuggy — синий, мохнатый, улыбающийся, показывающий все зубы сразу.

Эврен отпрянул от экрана.

— Это что?! — выдохнул он.

— Хагги Вагги. Его любят дети, — спокойно пояснила Бахар.

— Дети? — он указал на пасть монстра. — Это набор для стоматологического кошмара!

— Эврен, — она покачала головой. — Это ты сейчас выглядишь как ребенок, которому показали брокколи.

— Бахар, этот… зверь… обязательно захочет съесть нашего ребенка! — Эврен качал головой

— А твой кролик — нет? — спросила она с невинным видом.

— Мой зайчик добрый, — с привычным ему упрямством заявил он.

— Эврен, он размером с тебя! — Бахар смотрела в его глаза. — У тебя… какая-то патологическая любовь к гигантизму. Ты вообще видел, какого размера твой кролик?

Эврен вдруг взял зайчика и обнял его, будто защищал от нее.

— Он… нормальный, — пробормотал Эврен.

— Он два метра в высоту, — хмыкнула Бахар

— Девочка вырастет, — не уступал он.

— А если будет мальчик? — она наклонила голову, ее глаза блеснули.

— У нас будет дочь, — повторил он упрямо и сделал шаг к ней. — И что? Почему ты против игрушек? — он посадил зайца на стул.

— Ты… — она едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться. — Сначала двухметровый кот-батон, гигантский гусь, теперь это! — она указала на игрушку, сидящую на ее стуле напротив.

Он слегка прищурился, словно задумался.

— Я просто… — он подбирал слова. — Я хотел что-то большое, чтобы она…

— Или он, — тихо напомнила она, перебивая его.

— …чтобы наш ребенок чувствовал себя защищенным, — закончил он. — Чтобы мог спать на нем!

И это его тихое, честное «защищенным» — пробило ее броню. Она встала, подошла к нему. Эврен стоял около ее стола, держа руки в карманах брюк, будто боялся, что иначе выдаст слишком много. Бахар остановилась перед ним.

— Эврен, — начала она шепотом, — я просто хочу тебя предупредить. Когда я поведу тебя по магазинам игрушек… твой гигантский кролик покажется тебе милой шалостью.

— Я никуда не пойду! — вот теперь он испугался по-настоящему.

— Пойдешь, — кивнула она.

— Нет! — качнул Эврен головой.

— Пойдешь, — она коснулась пальцами воротника его рубашки. — И купишь Сиреноголового. И Хагги Вагги. И Чу-Чу Чарльза.

— А это еще кто? — вся краска сошла с лица.

Эврен не представлял свою дочь и этих монстров вместе. Бахар же перелистнула страницу, показала ему красный улыбающийся поезд-паук, который заполнил весь экран.

— Я категорически против, — прошептал Эврен, оттягивая воротник рубашки.

— Не будешь, — сказала она. — Ты будешь лучшим отцом. Знаешь почему?

Он держался. Держался ровно три секунды. Ее пальцы скользнули к верхней пуговице его рубашки — будто случайно, но слишком целенаправленно. Он замер, следя за движением. Пуговица поддалась легко, обнажив узкую полоску кожи. Бахар на секунду задержала дыхание, затем так же неторопливо вернула пуговицу на место, застегнув ее.

Пальцы Эврена легко коснулись ее запястья — едва ощутимое прикосновение, будто он проверял, не исчезнет ли она. Она не отстранилась, лишь чуть повернула руку, позволяя его ладони полностью накрыть ее. Тепло его пальцев растекалось вверх по руке, заставляя сердце биться чаще.

— Потому что… — она наклонилась ближе, почти касаясь губами его щеки. — Ты сдашься быстрее, когда твой ребенок попросит у тебя игрушку.

— Я не сдамся, — он перехватил ее руку.

— Сдашься, — она все же рассмеялась.

Она провела ладонью по его груди, будто проверяя, ровно ли лежит ткань рубашки. Пальцы замедлились у второй пуговицы — чуть надавили, будто взвешивая решение. Эврен перехватил ее руку, но не отстранил, лишь сжал на секунду, чувствуя, как под кожей пульсировал ее пульс.

— Играешь с огнем, — предупредил он, но его рука сама потянулась к ее воротнику, слегка оттянула край, обнажая край ключицы. — Бахар… — его пальцы коснулись ее кожи под блузкой. — Если наш ребенок однажды попросит Сиреноголового… или этого синего… преступника…

Бахар вздрогнула, но не отодвинулась — лишь улыбнулась, наблюдая, как он медленно, будто изучая, проводил большим пальцем по обнажившейся линии кожи.

— Слишком много пуговиц, — пробормотал он.

— А ты попробуй расстегнуть, — ее голос звучал почти насмешливо, но глаза говорили другое. — Поверь мне, ты пойдешь и купишь, — она смотрела на его губы.

— Нет! — он действительно не верил.

— Да, купишь! — кивнула она, закрывая глаза.

Он наклонился ближе, и его губы коснулись ее шеи там, где только что прикасался пальцем.

— Только если ты будешь рядом, — почти смиряясь со своей участью, прошептал Эврен.

— Эврен, — руки Бахар опустились на его плечи, — поверь мне, тебе это точно понравится.

Его пальцы скользнули к ее талии. Ее дыхание сбилось. Его ладонь легла на ее талию, слегка приподнимая край блузки. Бахар задержала дыхание, но не отстранилась. Ее пальцы нашли пуговицу на его рубашке и расстегнули ее одним движением.

— Так не честно, — прошептал он.

— Почему? — она слегка наклонила голову, ее глаза блестели.

— Потому что теперь мне придется ответить тем же, — прошептал Эврен.

И прежде, чем она успела что‑то сказать, его руки скользнули к пуговицам на ее блузке, медленно, намеренно, будто он играл с ней в какую‑то тайную игру.

— Ты правда думаешь, — прошептала она, — что не купишь нашей дочери… или сыну… любого монстра, если он попросит? — она старалась выровнять дыхание, не смотря на все его манипуляции с пуговицами на ее блузке.

— Я сомневаюсь, — его упрямство дало трещину, он воевал с маленькими пуговичками, то застегивал их, то расстегивал, словно не мог решить, что ему делать — раздеть ее или одеть.

— Правильно делаешь, — улыбнулась она.

— И все же я думаю, что никогда не куплю, — вздохнул он.

— Ты сдашься через три минуты, — Бахар обняла его.

— Я профессор, — сказал он, притягивая ее ближе, оставил ее пуговицы в покое. — У меня есть принципы.

— И у тебя нет шансов перед ребенком, — прошептала она.

— Зайчик не монстр, — прошептал он. — Это первый мой подарок.

— Наш первый спор в выборе игрушек, — поправила она.

— И первое доказательство, что ты недооцениваешь меня, — он чуть наклонился, его дыхание коснулось ее губ.

— Или переоцениваю, — выдохнула она, закрывая глаза.

— Нет, — он улыбнулся.

— Правда? — она слегка отстранилась, приподняв бровь.

— Да, — кивнул он

— Почему? — спросила Бахар.

Эврен медленно провел кончиком пальца по ее подбородку.

— Потому что я видел, как ты на них смотрела, — задумчиво произнес он.

— Эврен, — она тихо рассмеялась, — ты уже думаешь купить одного из них?

— Нет, — ответил он, наклоняясь ближе. — Я просто хочу, чтобы она… или он… улыбались так же, как ты сейчас.

Она замерла в его объятиях.

— Вот поэтому, Эврен, — сказала она, — из тебя выйдет самый лучший отец. Даже если твой мир игрушек будет разрушен до основания.

— Главное, — ответил он, прижимая ее к себе, — чтобы ты была рядом, когда я увижу Хагги Вагги в натуральную величину.

— Я буду, — прошептала она. — И буду смеяться.

— Это жестоко, — он уткнулся в ее шею.

— Зато любя, — сказала она.

Она потянулась к его губам, их дыхание почти смешалось и мягкий БАХ, остановил их в секунде от поцелуя. Кролик рухнул со стула, заставив их вздрогнуть.

— Он это сделал специально, потому что ты его невзлюбила! — выпалил Эврен.

Бахар закрыла лицо ладонями и рассмеялась так, что слезы выступили на глазах.

— Видишь? — сквозь смех, с трудом произнесла она. — Это монстр, он не хочет, чтобы мы целовались!

Он фыркнул, поднял игрушку, усадил зайца обратно на стул.

— Он наш, — сказал Эврен. — Монстр или нет, но уже наш! И мне неважно, что он хочет или не хочет!

Бахар смотрела на него… и вдруг почувствовала, как ее кабинет стал маленьким, уютным, безопасным, несмотря на все. Несмотря на боль, угрозы, прошлое, Мерьем. Эврен повернулся к ней, подошел ближе. Легко сжал ее лицо ладонями, наклонился и поцеловал.

— Бахар, — выдохнул он. — Я люблю тебя, — сказав, он обнял ее.

Смех, тревога, любовь, злость, усталость, надежда, монстры, розовые зайцы и будущие игрушки, которые они еще будут обсуждать, все это уже не требовало слов…

***

Они собрались в ее палате, почти как раньше, но с ними уже не было двоих, не было Азиза и Лейлы. Серт стоял около стены. Исмаил расположился около окна, Реха присел на стул около ее кровати… и снова, как 40 лет назад они спорили, забыв, что им давно за шестьдесят.

Мерьем дышала тяжело. Ее глаза блестели, но не от боли, а от какой-то внутренней мягкости, которую она так редко позволяла себе в жизни.

Серт, как всегда, был сосредоточен, словно был уже на шаг впереди всех событий. Исмаил — спокойный, внимательный, он всегда видел больше, чем говорил. Реха чуть сутулился, но его взгляд оставался живым.

Они спорили, а она просто слушала.

— Нет, Серт, — Реха показал рукой, будто держал нож. — Доступ через эту линию ты потеряешь, если пойдешь выше. Это хирургия, а не конструктор.

— А ты сейчас хирург, Реха? — Серт приподнял бровь. — Или все-таки философ?

— Человек, который спасал пациентов, пока ты думал, как правильно держать планшет, — пробурчал Реха.

— А чем тебе не нравится планшет? — вмешался Исмаил.

Они спорили при ней, спорили уже без злости, как когда-то давно, когда были молоды, когда собирались в доме Азиза, а Мерьем бегала и командовала ими всеми. Они обсуждали графики, дежурства. Мерьем смотрела на них и улыбалась, она даже уже не кашляла.

— Вы… — она выдохнула, — все такие же, — прошептала она, — живые, яркие, как мальчишки.

Мужчины мгновенно замолчали. В их взглядах мелькнуло что-то почти детское, словно их поймали на шалости. Реха поправил ее подушку. Исмаил подошел, взял стакан с трубочкой и подал ей. Серт стоял и не двигался, он просто смотрел, будто хотел запомнить этот момент.

И она вдруг замерла, перестала их слушать. Ее взгляд остановился, она смотрела на них, но как будто бы сквозь них. На ее глазах выступили слезы, и она улыбнулась совсем иначе, по-другому.

—Мерьем, — тихо позвал ее Реха.

Она не ответила, смотрела в сторону двери, но не на саму дверь. Она улыбалась так светло, что мужчины инстинктивно замерли.

— Азис… — прошептала она, и словно перевела взгляд. — Лейла… вы… пришли.

Мужчины обернулись, посмотрели в ту же сторону, куда был устремлен ее взгляд, но никто ничего не увидел, кроме нее. Они переглянулись, мгновенно осознав, что Мерьем достигла той грани… тонкой, как дыхание, которое уже больше не вернется, не восстановится.

Мерьем смотрела на них. На Азиза и Лейлу. Снова они были все вместе, все шестеро, как раньше. Она видела их такими, какими они были тогда, когда она была моложе, когда они были вместе, когда все было целым. Она улыбалась им, как будто не было этих 40 лет.

— Мы опять… все шестеро… — прошептала она.

И взгляд ее стал мягким-мягким. Ритм в мониторе дернулся раз… другой… Она вздохнула как будто хотела закончить фразу, но с ее губ сорвалось легкое дыхание, она не договорила, ее голова чуть повернулась, она еще улыбалась, но взгляд замер.

Первые секунды никто из мужчин не двинулся, не произнес ни слова.

— Я сейчас позову врача, — Исмаил медленно вздохнул и вышел из кабинета.

Серт подошел к кровати и прикрыл ее глаза. Смотрел долго на нее, очень внимательно. Реха опустил голову, провел рукой по лицу. Он не плакал. С Мерьем ушла часть его прошлой молодости, то, что он считал давно потерянным.

Исмаил вернулся вместе с врачом. На губах Мерьем застыла улыбка, на лице —безмятежное выражение, словно она заснула… и она уснула… только в этот раз навсегда…

— Теперь нас осталось трое, — выдохнул Серт.

Реха встал со стула.

— И снова мы связаны одной семьей, — заметил Исмаил.

— Мы просто продолжаем, — Реха первым повернулся и вышел в коридор, где его ждала Гульчичек, и она сразу же встала, все поняла без слов.

Она хотела ему предложить остаться, хотела сказать, что нужно побыть с Картером, но Реха молча качнул головой, словно сейчас он не был готов.

— Реха, — прошептала она.

— Не сейчас, — ответил он.

— Но, — попыталась она убедить его.

— Я не смогу его утешить, — признал Реха то, что отказывалась принимать Гульчичек.

Гульчичек обернулась. Серт прошел мимо них, не глядя. Исмаил кивнул и направился в палату Невры. Трое мужчин, три разных характера, но их объединяло многое — прошлое, настоящее и будущее… как бы они не хотели, но жизнь вновь и вновь сводила их, и в этот раз свела так, что они невольно стали частью большой семьи…

***

Эта большая семья тихо прожила неделю, такую, в которой не было громких событий, но каждый день тихо что-то менял. Больница Перан стала чуть спокойнее. Скандалы в сети утихали, как шторм, который неожиданно оказался короче, чем предсказывали.

Фарух и Джихан дали свои интервью, которые несколько миллионов раз переслали друг другу пациенты и жители города.

В кабинете Серта появилось новое кресло.

На столе Ренгин — аккуратная стопка документов, которую она пересматривала уже не как приговор, она просто делала свою работу.

Исмаил чаще заходил к Серту, уже не вмешиваясь и не споря, а просто чтобы быть рядом.

Эврен и Бахар приходили на работу вместе. Их смены проходили тише — без ненужной резкости, с тем вниманием, которое появлялось после большого внутреннего сдвига.

Бахар заметила, что его взгляд стал мягче, а рука — увереннее, когда он ставил подписи, давая разрешение на операцию, как заведующий отделением.

Они все еще спорили, но уже не с желанием победить, а чтобы найти общее решение.

Юсуф всю неделю приходил на практику молча, но однажды задержался в ординаторской дольше обычного, и Эврен почему-то не стал его подгонять — просто оставил дверь открытой.

Умай рисовала каждый день — портреты, руки, глаза. Она, сама этого не замечая, все чаще рисовала профиль Юсуфа.

Парла читала больше, чем обычно. Экрем стал ей звонил. Их разговоры стали длиннее, а паузы между словами — теплее.

Сирен и Ураз съездили в дом Эфсун, понимая, что наступит такой день, когда они вместе с детьми переберутся в него, наступит день, когда они станут жить отдельно, своей собственной семьей.

Ренгин и Серхат все чаще вместе возвращались с работы к коту Бегемоту, кличку, которую дала ему Парла.

Дорук почти перестал уходить домой, задерживался в палате Эсры, и Серхат позволил ему, радуясь, что его дочь жива, что она продолжала жить.

Картеру дали кабинет на втором этаже. Иногда они пересекались с Эвреном… и уже здоровались, но пока не говорили.

Гульчичек накрывала ужины для всей семьи в доме Бахар. Иногда Реха вставал раньше остальных и приносил ей чай.

Так прошла их неделя. Тихо, спокойно, не громко. Все как будто бы учились дышать заново, чуть глубже, чуть медленнее.

***

В этот вечер они наконец-то остались дома, в тишине, которую не нужно было заполнять пустыми словами. На кухне погас свет, она закрыла окна и вышла в гостиную.

Сумерки ложились на кресла, на пианино в углу гостиной — инструмент, который Гульчичек вытирала теперь каждый день с особой заботой. Инструмент, за которым сидел Реха. Его пальцы нерешительно касались крышки пианино, словно он не знал, можно ли ему играть, или еще нельзя.

Гульчичек остановилась в дверях, но он ее не замечал. Реха был погружен в свои мысли.

— Ты думаешь о ней? — тихо спросила Гульчичек.

Реха обернулся, усталая улыбка коснулась его губ, он уже не пытался ничего скрывать, как раньше.

— Да, — искренне признался он. — О Мерьем… о Картере… обо всем, — Реха провел рукой по крышке пианино. — Смерть стирает глупости, Гульчичек. И ставит все на свои места, — он посмотрел в ее глаза. — А жизнь… возвращает то, что мы не ждали.

— Это тяжело для тебя, — она подошла ближе, присела рядом, коснулась его плеча.

— Это… честно, — признался он и замолчал.

Реха молча ожидал, что она что-то скажет, упрекнет его, развернет разговор, но Гульчичек просто сидела с ним рядом, и ее рука лежала на его плече. Некоторое время они просто молчали. В доме слышался только тихий гул холодильника.

— Он… хороший, — сказала Гульчичек. — Картер. Очень спокойный. Очень… внимательный. Он похож на тебя, — заметила она. — Когда ты чем-то занимаешься — весь мир вокруг для тебя замолкает, — она улыбнулась. — И Экрем… — Гульчичек покачала головой. — Такой светлый мальчик. Не верится, что он теперь наш.

Реха с облегчением выдохнул, не ожидая от нее таких слов. Ее полного принятия — наш, это слово стало словно бальзамом для его истерзанной мыслями души.

— Мне страшно, — признался он.

— Чего? — она провела рукой по его спине.

Реха открыл крышку пианино, едва слышно коснулся клавиш.

— Становиться отцом в этом возрасте, — он нажал одну клавишу, и по комнате поплыл звук фальшивой ноты. — Быть дедом. Мне кажется, что я все пропустил, — он слегка нахмурился.

— Тебе просто нужно пойти к ним, — она сжала его руку двумя руками.

Реха опустил голову, его пальцы дрогнули.

— Знаешь, — прошептал он, — я думал, что моя жизнь уже… сложилась. Улеглась. Что все, что уже все прошло, — он посмотрел в ее глаза. — А теперь я чувствую себя… живым.

— И я тоже, — она улыбнулась, провела рукой по его волосам. — Не бойся жить, потому что кто-то ушел, — прошептала она.

Реха очень медленно перевернул ее ладонь, погладил тыльную сторону пальцами.

Тихо. Нежно. Гульчичек наклонилась к нему ближе.

— Ты хочешь сыграть? — спросила она, касаясь его плеча.

Он, пожимая плечами, не понимал, а мог ли играть? Имел ли на это право.

— Я всего лишь раз играл для тебя, — прошептал он. — А сейчас могу ли? — он посмотрел на нее. — Мы всю неделю провели в доме Бахар.

— Но теперь мы дома, вдвоем, просто попробуй, — предложила Гульчичек.

— А если я забуду ноты, собьюсь? — он сжал ее пальцы.

— Я все равно буду рядом, — она произнесла это так, что он не мог отказаться.

Реха слегка приподнял плечи. Коснулся клавиш. Они легко поддались под его пальцами, как будто ждали. Первая нота получилась неровной. Вторая уже точнее. Третья казалась уже напоминанием.

Гульчичек закрыла глаза. Ее ладонь коснулась его спины. Он играл просто, без мелодии — не музыку, а словно выражал свои чувства. Когда его пальцы остановились, она открыла глаза и улыбнулась.

— Это получилось очень красиво, — прошептала она.

— Это… все, что осталось в памяти, — сказал Реха тихо.

Она поднялась первой и протянула ему руку.

— Встань, — попросила она.

Реха удивился, но подчинился. Она положила его ладони себе на талию. Сама обняла его за шею.

— Что ты… — он едва слышно прошептал, словно не верил.

— Мы танцуем, — сказала Гульчичек спокойно.

— Но музыки нет…, — не понимал он.

— Она еще звучит, — она прижалась к нему сильнее.

И они танцевали в сумерках гостиной, чуть с уставшими взглядами, тихими шагами по ковру. Они танцевали, закрыв глаза, слушая немую музыку без слов.

— Мне так… давно этого не хватало, — прошептал Реха.

— Мне тоже, — ответила Гульчичек.

Они остановились, и она провела рукой по его щеке.

— У нас новая семья, — сказала Гульчичек. — Большая. Сложная, но мы все вместе.

Реха склонил голову, прижал ее ладонь к своей щеке.

— Спасибо, что не отпускаешь меня, — прошептал он. — Спасибо, что принимаешь, помогаешь мне принять все.

— Я и не собиралась отпускать тебя, — улыбнулась она. — Никогда. Я не жду от тебя идеальности, Реха, я просто хочу, чтобы мы были вместе. Вместе мы пойдем к твоему сыну и внуку.

— Я не знаю, как себя вести с ними, — он закрыл глаза, обнял ее еще крепче.

— Никто не знает, — она гладила его спину. — Мы просто пойдем к ним. Я буду рядом, если ты не будешь знать, что сказать, то начну говорить я, и ты научишься. Если ты не чувствуешь себя отцом, то я напомню тебе, и ты сможешь, Реха. Не они должны прийти, ты.

— Я… правда смогу? — он держался так крепко за нее.

— Сможешь, — ее губы коснулись его щеки. — Ты принял сына. Принял внука. Это и есть шаг. Самый трудный.

— Гульчичек… если бы не ты…, — он не договорил.

— Нет, — она сжала его лицо ладонями, — нет, — покачала она головой, — я выбрала тебя, потому что ты все равно поступил бы правильно, просто сейчас ты боишься обидеть меня, сделать мне больно, а я говорю тебе, что мы пойдем вместе.

— Я тебя люблю, — прошептал Реха, сжимая ее запястья, наклонился и поцеловал ее.

Ее пальцы медленно скользнули по его плечам, опустились к рукам, переплелись с его пальцами. В этом прикосновении было столько невысказанного — благодарность, обещание, тихая радость от того, что они есть друг у друга. Она чуть отстранилась, чтобы взглянуть ему в глаза, и в ее взгляде читалось то, что не нужно было облекать в слова: «Я здесь. Я с тобой. Навсегда».

Он провел ладонью по ее щеке, задержался на линии подбородка, словно запоминая каждое ощущение. Время будто остановилось, оставив только тепло их рук, тихое дыхание, биение двух сердец, постепенно подстраивающихся под один ритм. В этой тишине было больше искренности, чем в самых пылких признаниях — они просто были рядом, и этого было достаточно.

— Пойдем, — тихо сказала она, не размыкая их рук. — Давай просто посидим у окна. Посмотри, как красиво закат окрасил деревья.

Он кивнул, позволяя ей вести себя к креслу у большого окна. Они устроились рядом, не разрывая прикосновения — ее голова на его плече, его рука бережно обнимала ее, пальцы неспешно гладили ее запястье. За окном медленно гасли краски дня, а в комнате сгущалась теплая полутьма, окутывая их, как мягкое одеяло.

— Знаешь, — прошептала она, чуть повернув к нему голову, — я никогда не чувствовала себя настолько… дома.

Его губы коснулись ее виска, дыхание согрело кожу. Ее ладонь скользнула под его рубашку, согревая спину. Он прижал ее крепче, чувствуя, как ее сердце билось в такт его собственному. Это было не просто прикосновение — это было признание, молчаливое и глубокое, как океан. И в этом молчании они оба нашли то, что искали: покой, любовь и уверенность, что впереди — еще много таких вечеров, наполненных тихими разговорами, нежными объятиями и светом, который они создавали вместе…

***

Они все вместе пережили эту неделю, и дом наполнился странной, трепетной тишиной, той самой, когда будто бы сам воздух замер в ожидании.

Бахар закрылась в спальне, и не выходила оттуда уже час, не потому что выбирала платье, оно давно висело на ручке двери, отглаженное и безупречное, а потому что не могла заставить себя подойти к зеркалу.

Пойти на свидание, на которое они наконец-то нашли время, казалось ей немного странным. Когда она наконец решилась, отражение показалось немного чужим.

Темное зеленое платье с легким блеском и глубоким декольте. Тонкие ремешки туфель. Серьги. Легкий макияж, незамысловатая прическа.

«Это все еще я?» — подумала Бахар, касаясь шеи, где пульсировала жилка.

— Мама… — выдохнула Умай, застыв в проеме. — Ты…

Умай замолчала, в ее глазах было столько восхищения, что слова стали не нужны.

Сирен вошла следом, прикрыла рот рукой.

— Если бы у меня был такой наряд, я бы…, — она не договорила.

— «Вау» тут мало, — перебил ее Ураз, заглядывая в спальню. — Это уровень красной дорожки, доктор Бахар, — он подошел ближе. — Мама, вот такую тебя и должен видеть мужчина, который тебя любит.

Бахар опустила глаза, сжимая и разжимая пальцы, и направилась к двери.

Эврен стоял у лестницы внизу. Черный костюм сидел на нем идеально. Белая рубашка. Верхняя пуговица расстегнута — единственная небрежность в безупречном образе. Он посмотрел на нее тем самым взглядом, от которого у нее всегда перехватывало дыхание, и сейчас тоже перехватило, дыхание сбилось, сердце гулко билось в груди. Его пальцы сжались в кулаки, потом разжались.

— Ты… — начал он и запнулся, шумно втянул воздух. — Бахар, — прошептал он только ее имя.

В нем было все: восхищение, растерянность, благодарность.

— Если… ты готова, — прошептал Эврен, протягивая руки, — то я… уже давно.

— Я же только на свидание собралась, Эврен, — Бахар улыбнулась и стала медленно спускаться, — не на свадьбу, — закончила она, когда ее рука коснулась его.

— А разве есть разница? — его бровь слегка приподнялась. — Для меня нет.

— Профессор и романтика… мир точно меняется, — улыбнулся Юсуф, открывая перед ними дверь.

Они вышли вдвоем в темноту ночи под шепот семьи, смотревших на них.

— У них все получится, — прошептала Сирен.

— Только бы без глупостей, — заметил Юсуф.

— Главное, чтобы не помешали, — вздохнула Умай.

— А я хочу, чтобы мама просто наконец-то стала счастливой, — Ураз обнял Сирен со спины, уперся подбородком в ее плечо.

Дверь щелкнула, мягко закрылась. Они еще стояли на пороге в мягком лунном свете. Эврен смотрел на нее долго, внимательно, словно пытался запомнить каждую черту.

— Бахар… — прошептал он, наклоняясь ближе. — Спасибо, что пришла ко мне снова.

— Я и не уходила, — ответила она, сжимая его пальцы.

И вечер окутал их сумраком приближающейся ночи…