Как он назвал этого уродливого коня Неемия не помнил. То ли имя не прижилось, то ли он просто слишком часто звал того Идиот и Крокодил. Настолько часто, что как минимум на первое конь начал отзываться.

А вот имя… было ли оно вообще?

Может, и не было.

А может, оно растворилось в памяти, утонуло в той же темноте — безграничной и пустой, как чернота, через которую этот конь пронёс его в день их первой встречи.

Темнота была не просто отсутствием света. Она имела вес. Имела запах. Имела голос. Или даже голоса.

В темноте тянулись следы: отпечатки рук и ног. Вытянутые, неровные, будто кто-то полз здесь на четвереньках, срывая кожу о землю, оставляя за собой не путь даже… след попытки двигаться. Отчаянное желание не замереть.

Следы уводили к тёмному провалу, откуда доносился шёпот. Не один голос — множество. Слишком много, чтобы разобрать хоть один. Они повторяли имена нестройным хором, но искажённо, сумбурно, смешано. Так, что в этих звуках уже не оставалось ничего от того, чем они были изначально.

Шёпот не звал.

Не обращался.

Даже не перечислял.

Он просто был.

Как факт.

Десятки. Сотни. Может, тысячи. Эти имена просто существовали: были, есть, будут. И никто их не услышит. По-настоящему — никто.

От черноты тянуло грязью. Запахом чужих немытых тел, потом, болезнью. Гнилью, которая въедается в кожу и остаётся там навсегда, сколько ни мойся потом.

И смертью.

Но сильнее всего — страхом.

Он не был острым. Не был внезапным. Он был вязким. Медленным. Таким, который не отпускает. Который становится фоном, частью дыхания, частью тебя.

От черноты веяло холодом.

И отчаянием.

Отчаянием злым, бешеным. Таким, которое не даёт упасть, не даёт остановиться. Требует биться. Вгрызаться зубами в чужую глотку, вырывать куски мяса из тела голыми руками. Делать что угодно: лишь бы не сдаться.

И ты не сдаёшься.

Сначала.

А потом однажды что-то ломается.

Ты всё ещё не сдаёшься, но просто перестаёшь видеть смысл. Перестаёшь понимать, ради чего.

И тогда отчаяние меняется.

Бешеное становится хищным.

Оно больше не толкает вперёд. Оно поворачивается внутрь. Начинает жрать изнутри, выгрызать куски, оставляя после себя пустоты — рваные, неровные дыры, на которые потом просто стараешься не смотреть.

Дыры множатся.

Срастаются краями, наползают друг на друга, сливаются в одну.

Пока не остаётся ничего.

Ничего, кроме той же самой черноты.

Пустоты.

В ней нет прошлого.

Нет будущего.

Нет воспоминаний.

Нет мечтаний.

Даже мыслей нет.

Просто пустота.

Она не кричит. Не требует. Не причиняет боль.

Она просто есть.

И она пожирает.

Пока не остаётся только функция.

У функции нет желаний.

Нет стремлений.

Нет сожалений.

Она просто… функция.

Имени у неё тоже нет.

Оно растворяется среди десятков, сотен, тысяч других — таких же пустых, ничего не значащих. Они перестают быть именами, превращаются просто в звуки. В шум.

Если у тебя нет имени — ты как будто и не человек.

Если у тебя нет имени — ты как будто просто вещь.

Вещь не живет и умереть не может.

У вещи нет чувств.

Нет судьбы.

Только состояние.

И имя ей не нужно.

Потому что имя — это то, за что можно зацепиться. То, через что можно подчинить. Управлять.

Если имени нет — нет и настоящей власти.

Ни у кого.

Тёплое конское дыхание, пахнущее землёй и свежей травой, вырвало Неемию из сна резко, почти грубо. Правда, сон отступил не сразу — ещё держался, лип к коже холодной влажной плёнкой, будто его можно было стряхнуть руками.

Идиот (или Крокодил) стоял рядом и тут же, не теряя времени, попытался зажевать прядь волос парня, но получил по носу сразу же.

Отдёрнулся.

Фыркнул.

И, как ни странно, этого оказалось достаточно.

Давящее, тяжёлое ощущение внутри отступило, растворилось под напором простой, понятной реальности: дыхания, движения, раздражающей живой наглости.

Мир снова стал миром. Темнота отступила. Хотя бы на время.

How he had named that ugly horse, Nehemiah could not remember. Either the name never stuck, or he simply called it Idiot and Crocodile far too often. So often that, at the very least, the horse had started responding to the first one.

As for a real name… had there ever been one?

Maybe not.

Or maybe it had dissolved into memory, drowned in the same darkness — boundless and hollow as the blackness through which that horse had carried him on the day of their first meeting.

That darkness was not merely the absence of light. It had weight. It had a smell. It had a voice. Or even voices.

In the darkness, traces stretched out: handprints and footprints. Elongated, uneven, as if someone had crawled there on all fours, scraping skin against the ground, leaving behind not even a path… just the mark of an attempt to move. A desperate will not to freeze in place.

The traces led toward a dark chasm from which a whisper emanated. Not one voice — many. Too many to make out a single one. They repeated names in a discordant chorus, but distorted, chaotic, jumbled. So much so that nothing remained of what they had originally been.

The whisper did not call out.

It did not address anyone.

It did not even recite.

It simply existed.

As a fact.

Dozens. Hundreds. Maybe thousands. These names just were: they had been, they were, they would be. And no one would hear them. Truly hear them — no one.

From the blackness came a stench of filth. The smell of unwashed bodies, sweat, sickness. Rot that burrows into your skin and stays there forever, no matter how much you scrub afterward.

And death.

But above all — fear.

It was not sharp. It was not sudden. It was viscous. Slow. The kind that does not let go. That becomes background, part of your breathing, part of you.

From the blackness came a chill.

And despair.

A vicious, raging despair. The kind that does not let you fall, does not let you stop. That demands you fight. Sink your teeth into another’s throat, tear chunks of flesh from a body with bare hands. Do anything — as long as you do not give up.

And you do not give up.

At first.

But then one day, something breaks.

You still do not give up, but you simply stop seeing the point. You stop understanding what it’s all for.

And then the despair changes.

The raging turns predatory.

It no longer pushes you forward. It turns inward. It begins to devour you from the inside, gnawing out pieces, leaving behind voids — ragged, uneven holes that you later just try not to look at.

The holes multiply.

Their edges fuse, overlap, merge into one.

Until nothing remains.

Nothing but the same blackness.

Emptiness.

In it, there is no past.

No future.

No memories.

No dreams.

Not even thoughts.

Just emptiness.

It does not scream. Does not demand. Does not cause pain.

It simply exists.

And it consumes.

Until only a function remains.

A function has no desires.

No aspirations.

No regrets.

It is simply… a function.

It has no name either.

The name dissolves among dozens, hundreds, thousands of others — equally hollow, equally meaningless. They cease to be names, become mere sounds. Noise.

If you have no name — you are almost not a person.

If you have no name — you are almost just a thing.

A thing does not live and cannot die.

A thing has no feelings.

No fate.

Only a state.

And it needs no name.

Because a name is something to hold onto. Something through which you can subjugate. Control.

If there is no name — there is no real power.

Not for anyone.

Warm horse breath, smelling of earth and fresh grass, yanked Nehemiah from sleep sharply, almost roughly. Though the sleep did not recede at once — it still clung to him, a cold, damp film sticking to his skin, as if he could brush it off with his hands.

Idiot (or Crocodile) stood beside him and, wasting no time, immediately tried to chew on a lock of the young man's hair, but got a smack on the nose right away.

He pulled back.

Snorted.

And, strangely enough, that was enough.

The oppressive, heavy feeling inside receded, dissolved under the pressure of simple, tangible reality: breath, movement, irritating living insolence.

The world became the world again. The darkness retreated. At least for a while.