Предисловие.

В Ютубе нашёл видеоролик плачущей женщины-фермера и, совместительству, блогер. Она рассказывает о ситуации, как в конце марта в Сибири и других районах РФ из-за болезни уничтожался скот, что делали фермеры и как она поступила. Её эмоциональная речь раскрывает не только происходившее, но и мир, в котором живут фермеры, с точки зрения психологии и сознания. Также есть момент, где она озвучила советы, которые ей пишут. Вот и решил написать статью о том, что бы на это сказал марксист (коммунист).

Для наглядности и понимания, о чём идёт речь, опубликовал только сокращённый вариант аудио в формате видео (чтобы никого не дискредитировать).

Когда слушаешь речь той фермерши, которую заставили продать всё стадо из‑за «болячки» и угрозы принудительного забоя, невозможно отделаться от чувства, что перед тобой — не просто частная история. Это срез целой эпохи и целого слоя людей.

С одной стороны — грубое вмешательство государства и крупного капитала: массовое уничтожение скота в интересах агрохолдингов и «оптимизации» сельского хозяйства. С другой — реакция людей, которые вроде бы всё понимают, но в итоге остаются один на один со страхом и своим маленьким миром.

Эта женщина плачет, говорит о пустом сарае, о том, что в коровах и телятах — их жизнь и надежды детей. И одновременно повторяет: «Я не герой», «я хочу тихой жизни», «мы решили продать, чтобы не подставить семью».

Сразу видно: тут переплелись и объективное насилие системы, и особый тип сознания — мещанский, мелкособственнический. О нём и стоит поговорить.

---

   1. Что случилось: коровы, «болячка» и интересы крупных агрохолдингов.

Картина, которую она описывает, знакома:

- где‑то фиксируют вспышку болезни (пастереллёз, бешенство или «ещё что‑то»);

- вводят карантинные зоны в десятки километров;

- под предлогом угрозы здоровью начинают тотальный забой скота:

- у фермеров,

- у частников,

- порой без внятных документов и анализов.

Параллельно:

- по тем же районам расширяют крупные хозяйства, агрохолдинги, племзаводы;

- в официальных новостях говорят о «крупных инвестиционных проектах», «современных фермах», «росте производства».

То, что для большой компании — бизнес‑решение, для отдельного фермера — конец жизни в привычном виде.

У фермерши и её мужа:

- стадо, в которое вложены десятилетия труда;

- планы детей, завязанные на продаже бычков;

- хозяйство, где каждый сарай и каждая голова — часть их биографии.

И вдруг — видео из соседних сёл, где:

- людей окружают кордоны;

- силовики и ветеринары заходят во дворы;

- животных усыпляют и сжигают кучами;

- тех, кто сопротивляется, скручивают и увозят.

Эта женщина от этого не отворачивается: она смотрит, переживает, примеряет на себя. И принимает решение — **продать всё самим, пока не пришли и не сожгли**.

---

   2. Как она думает и чувствует: честный страх и узкий круг

В её речи очень много честного страха и боли.

Она говорит:

- «Мы сидели две недели на пороховой бочке»;

- «Я смотрела не на болячку, а на реакцию властей, ветслужб, минсельхоза и поняла, что человеческих мер не будет»;

- «Я испугалась не болезни, а того, как с людьми обращаются».

Она видит:

- что с людьми не разговаривают;

- что приходят «нахрапом», с угрозами и полицией;

- что любые вопросы и попытки возражать ломают давлением.

Она прекрасно понимает:

- если к ним войдут с такой же моделью —

«в радиусе 30–50 км всё под нож» —

они не выдержат ни психологически, ни юридически.

Она честно говорит:

- «Если придут, я вцеплюсь кому‑нибудь в горло»;

- «Это значит подвести семью под серьёзную ответственность»;

- «Сейчас скажешь слово не так — заломают руки и увезут»;

- «При старости лет можно и поехать» (в смысле — в тюрьму).

То есть она **не слепа** и не «аполитична» в том смысле, как это любят рисовать. Она всё видит: и репрессии, и цинизм власти, и бессилие перед силовиками.

Но дальше включается то, что в марксизме называют **мещанским сознанием мелкого собственника**.

---

   3. Мещанство не как ругательство, а как тип сознания

Мещанство — это не оскорбление, а описание психологии:

- горизонт — дом, семья, участок, сарай;

- главная ценность — своя собственность, своя «тихая жизнь»;

- недоверие к коллективным действиям;

- убеждённость: «я маленький человек, политика не для меня»;

- готовность терпеть почти всё, лишь бы не дотронулись до твоего маленького мира.

В её словах это проявляется очень ясно.

     3.1. «Я не герой, я хочу просто жить»

Она повторяет:

- «Я не герой, я обычный человек»;

- «Я не должна стоять на баррикадах»;

- «Я хочу тихой, спокойной, мирной жизни»;

- «Моя задача — растить скот, цветы, показывать пример внуку».

Это типичная позиция мелкого хозяйчика:

он хочет, чтобы его оставили в покое.

Он не верит, что может что‑то изменить вне своего двора. А всё, что выходит за рамки — «баррикады», «политика», «борьба» — воспринимается как чуждая и страшная стихия.

    3.2. Собственность как единственная опора

Она говорит:

- «В этих коровах, в этих телятах — наша жизнь»;

- «Это деньги и надежды моих детей»;

- «Лишить их планов — не могу, поэтому продали».

С одной стороны, это понятно: для фермера стадо — и бизнес, и смысл, и будущее.

С другой — за этим стоит идея:

- *«все мои надежды — в моём частном хозяйстве»*;

- *«если его уничтожат — у меня не останется ничего»*.

Нет ни мысли о коллективной форме собственности, ни опыта общих решений.

Нет убеждения: «если придут к нам всем, будем отвечать всем», —

есть: *«я должна спасти хоть что‑то для своей семьи»*.

    3.3. Отказ от коллективного действия

Она прямо говорит тем, кто призывает сопротивляться:

- «Ребята, очнитесь»;

- «Я не герой»;

- «Я не должна гореть на баррикадах»;

- «Ваши советы нам не нужны, вы не были в нашей ситуации».

Это честное, но замкнутое мышление:

- я верю только своему опыту;

- если кто‑то призывает к общему действию — он «стратег со стороны», который не понимает «моей семьи»;

- общая борьба видится как бессмысленное самоубийство.

---

   4. Почему это связано с поздним капитализмом, а не «дурным характером»

Важно понимать: она такая не потому, что «плохой человек».

Её сознание — продукт:

1. **Разрушения коллективных форм жизни.**

- нет общины;

- нет колхоза (как бы к нему ни относиться);

- нет реального кооператива;

- нет массовой сельской организации, которой она могла бы доверять.

2. **Опыт предательства и обмана сверху.**

- десятилетия реформ, когда:

- предприятия рушили,

- сбережения сгорали,

- слова расходились с делами;

- люди привыкли: любой, кто зовёт «объединиться», либо бессилен, либо обманет.

3. **Личная зависимость от рынка и государства.**

- кредиты;

- зависимость от закупщиков;

- ветеринарные службы и чиновники, которые могут уничтожить хозяйство одним решением;

- полиция, которую она сама называет словом времён Великой Отечественной.

В таких условиях «мир частного человека» кажется единственной крепостью, которую ещё можно хоть как‑то защищать — и то за счёт уступок.

---

   5. Как было бы иначе при советском мировоззрении

Здесь речь не о том, чтобы романтизировать любой момент советской истории. Но если взять **лучшие годы подъёма рабочего и крестьянского сознания** — послевоенные, 60‑е, начало 70‑х — мы увидим другой тип человека.

Условный советский крестьянин/тракторист/доярка:

- знал, что он не один, а:

- член колхоза или совхоза;

- член профсоюза;

- зачастую член партии или ВЛКСМ;

- видел, что:

- школа, ФАП, клуб, дорога — это общие дела;

- решения можно продавливать коллективно: через собрание, через письма, через своих представителей.

У него были и страхи, и цинизм, и усталость — это не сказка. Но:

- в коллективе было больше шансов «упереться»;

- существовал опыт, что общие требования могут что‑то изменить.

Представьте, что нынешняя фермерша росла бы не в логике:

> «мой сарай — мой мир»,

а в логике:

> «мы, жители села/хозяйства/района, вместе решаем вопрос».

Тогда её слова могли бы звучать иначе:

- не «я не герой», а:

- «мы не хотим быть героями-одиночками, мы добиваемся вместе нормальных условий»;

- не «я спасла свою семью» ценой хозяйства, а:

- «мы селяне создали союз, кооператив, забастком, и теперь голосуем рублём и телом — пропустить ОМОН или нет».

Такой человек:

- меньше верит в «добрую власть сверху»,

- больше — в свою силу как части коллектива.

---

   6. Почему без самоорганизации любые «баррикады» — самоубийство

Женщина права ровно в одном:

идти на баррикады в одиночку — глупо и гибельно.

Когда она говорит:

- «Если бы мы не продали, я бы вцепилась кому‑то в горло, нас бы закрыли, семья бы осталась без кормильца»,

она описывает именно это: **индивидуальный взрыв без опоры**.

Но отсюда не следует, что бороться не надо.

Отсюда следует другое: **борьба без организации — действительно безумие.**

Нужно различать:

- **героический жест одиночки**, который легко задавить,

и

- **организованное действие многих**, которое:

- дольше готовится,

- кажется «не таким красивым»,

- но даёт реальные результаты или, как минимум, поднимает планку цены для власти.

---

   7. Что делать: путь от частного страха к коллективному действию

Что можно было бы сделать в идеале — и что ещё можно делать в реальности?

    7.1. Осознание общей ситуации

Пока каждый фермер думает:

- «у них там своё, у нас своё»,

его легко поодиночке «додавить».

Нужно честно признать:

- если сегодня они пришли в соседнее село,

- завтра — придут к тебе,

- послезавтра — к вашим детям.

Осознание:

- «мы в одной лодке»

— это первый шаг от мещанского «мой сарай» к классовому «наша деревня/район/регион».

    7.2. Малые формы самоорганизации

Не обязательно сразу создавать «ревком» и «штаб восстания».

Реально:

- чаты и группы фермеров района;

- совместные обращения в прокуратуру, к депутатам, в СМИ;

- кооперативы:

- по сбыту продукции,

- по закупке кормов и ветуслуг;

- взаимопомощь:

- если к кому‑то пришли, остальные не сидят дома, а приходят к воротам — хотя бы как свидетели.

Все эти формы:

- возвращают чувство, что человек — не один;

- учат базовому доверию;

- создают зачатки того самого «советского мировоззрения», где **я = часть коллектива, а не одинокий потребитель своей судьбы**.

    7.3. Связка с городом и рабочими

Очень важно не замыкаться в деревенской обиде на «городских», которые якобы «ничего не понимают».

На самом деле:

- рабочий в городе, учитель, врач, водитель, программист:

- столь же зависим от начальника и государства;

- так же сталкивается с произволом;

- так же не имеет реального голоса.

Фермерка говорит: «Вы, городские, не представляете, как это — пустой сарай».

Горожанин мог бы ответить: «Ты, деревенская, не представляешь, как это — когда тебя выкинули с завода и ты платишь ипотеку за бетонную коробку без работы».

Если эти два голоса:

- перестанут спорить, кто «больше страдает»,

- и начнут видеть, что **страдание у них одно — от одной и той же системы**,

тогда появится реальная социальная сила.

---

   8. Почему мещанское сознание — проблема, а не защита

Мещанин — будь то фермер, мелкий бизнесмен или горожанин с «однушкой в ипотеку» — убеждён:

- если сидеть тихо, оставят в покое;

- если не высовываться, можно «проскочить».

Реальность показывает:

- не оставляют:

- приходят по очереди ко всем: к фермерам, к учителям, к врачам, к программистам;

- «проскочить» удаётся ненадолго, ценой:

- потери всего, что строил;

- хронического страха.

Эта фермерша — очень честное зеркало:

- она не лжёт себе, она знает, что напугана;

- но её внутренний «я не герой» удерживает её в рамках, которые выгодны тем, кто её и грабит.

Разоблачение мещанского сознания — не в том, чтобы презирать людей вроде неё.

А в том, чтобы **показать, куда оно ведёт**:

- к добровольной капитуляции по одному;

- к тому, что пустые сараи и пустые заводы становятся нормой;

- к тому, что люди после всего ещё раз повторяют: «ну, может, всё‑таки изменится… вдруг».

---

   9. Как мог бы говорить человек с иным мировоззрением

Представим, что ту же ситуацию переживал бы человек с иным, более коллективистским, «советским» сознанием:

Он мог бы сказать:

- «Я боюсь за семью, но понимаю, что один не выстою»;

- «Мы с соседями создали комитет/кооператив/союз, и теперь все решения обсуждаем вместе»;

- «Если придут — мы вместе встречаем, вместе пишем, вместе выходим»;

- «Я не хочу быть героем, я хочу быть частью силы, с которой считаются».

Его выбор мог бы быть разным:

- временно сократить стадо;

- перейти на другую форму хозяйствования;

- уехать или, наоборот, остаться и бороться.

Но в любом случае он думал бы не только категориями:

> «как оградить свою семью любой ценой»,

а и:

> «как сделать так, чтобы у нас, у всех, была сила противостоять произволу».

---

Эта фермерша плачет и говорит: «нет ничего страшнее, чем когда у тебя отнимают надежду». Она права.

Но надежда на то, что «нас обойдёт», «как‑нибудь пронесёт», «вдруг изменится» — это и есть мещанская ловушка.

Реальная надежда рождается не в одиночестве, а **там, где люди начинают видеть друг в друге не конкурентов и советчиков «со стороны», а товарищей по борьбе и строителей общего будущего**.

До этого ещё далеко. Но первый шаг — перестать смотреть на мир только через окно собственного сарая.