Эта история произошла со мной в далёкой студенческой юности. Она изменила всю мою жизнь и моё отношение к себе.

Я была студенткой — молодой, озорной, задорной. Мне было лет двадцать, шёл третий курс. Помню до сих пор: сентябрь, мы только вернулись с летних каникул. Наш экономический факультет был популярен: желающих стать экономистами было так много, что в коридорах толпилось приличное количество народу, хотя было лишь начало месяца. Нельзя сказать, что я была очень общительной и имела много друзей. Я — типичный интроверт: предпочитала больше молчать и слушать. Знакомые, конечно, были — те, с кем обмениваешься дежурными «привет-пока-как-дела», — но вот так, чтобы плотно с кем-то общаться, делиться болью, знаниями, ощущениями, секретами, — такого не было. Всё своё внутреннее дерьмо я носила в себе и делилась им только с собой.

К двадцати годам я уже успела понять: твоё внутреннее дерьмо — неважно, как ты его называешь: тайной, секретом, чувствами или ещё как-то — для других всегда останется дерьмом. Не все готовы и не все хотят его выслушивать. Найти человека, который пойдёт с тобой по жизни и будет готов каждый день впитывать всё то, что ты прячешь за красивыми словами, — задача уникальная, и не все с ней справляются. На тот момент я не справилась. Соответственно, всё, что кипело у меня внутри, кипело только для меня.

Зато я очень любила наблюдать за людьми. Это была одна из главных причин, по которым я ходила в университет каждый божий день на все лекции. К тому же это заметно облегчало сдачу сессии. Мне всегда нравилось смотреть, кто и чем занимается вокруг. Я замечала всё: как староста группы тайком строчит СМС под партой, нервно улыбаясь; как парочка с заднего ряда, вчера громко ссорившаяся в коридоре, сегодня держится за руки; как преподаватель по макроэкономике каждый раз поправляет очки одним и тем же отточенным жестом. Эти маленькие, никому не нужные сцены и были моей настоящей студенческой жизнью.

Вообще, наблюдать за людьми — занятие интересное, и не только за студентами, но это я поняла уже позже. А тогда, сидя на предпоследней парте на поточной лекции в огромной аудитории, я впервые заметила новенького.

Это был интересный, красивый парень: высокий, статный, черноволосый, с мраморной кожей, особенно заметной на фоне тёмных волос. От него веяло эстетикой, внутренней силой и лёгким высокомерием. Он сидел с прямой, как струна, спиной, и даже то, как он лениво перелистывал страницы конспекта, выдавало в нём уверенность, граничащую с самолюбованием. Он идеально вписался бы в роман Достоевского — этакий пижон и щёголь.

Парень сидел рядом с девушкой из нашей группы по имени Вера, которую я хорошо знала. Умная девчонка, пришедшая в институт потому, что «так надо»: потому что родители сказали, потому что нужен диплом. Ей самой на тот момент ничего особо не было нужно, и, казалось, она не понимала, что вообще здесь делает.

Кто из них первым инициировал эту совместную посиделку за партой — я, честно говоря, упустила. Но наблюдать было очень интересно. Вера — девчонка симпатичная, я бы даже сказала красивая, и она прекрасно знала себе цену. С парнями вела себя довольно фривольно: ребята за ней бегали, а она крутила ими как хотела. В начале лекции, когда я только обратила на них внимание, Вера держалась расслабленно — из серии «я здесь уже третий год, а ты новенький, сейчас расскажу, что тут к чему». Демонстрировала, так сказать, власть старожила — мягкая, ненавязчивая дедовщина неармейского разлива.

Примерно через полчаса я начала замечать, что Вера сдаёт позиции. Её лицо всё чаще выражало растерянность и удивление. Глаза широко раскрывались, она хлопала ими, как заводная кукла, — явно потому, что ей нечего было сказать. Я терялась в догадках, думая, что этот парень ей говорил, чтобы вогнать такую бойкую девчонку в ступор. Точно услышать их разговор я не смогла — аудитория гудела, как улей, — но по тому, как менялось лицо Веры, можно было читать всё, что происходило между ними, будто по открытой книге. А ещё через полчаса девушка уже смотрела на него с приоткрытым ртом и полностью влюблёнными глазами — мне казалось, она даже дышала с его разрешения. Это было странно и одновременно завораживало — наблюдать, как человек буквально растворяется в другом, теряя все границы собственного «я». Она следила за каждым его движением, за каждым вздохом, полностью погрузившись в такое состояние, которого я никогда прежде не видела у людей физически и ментально здоровых.

К концу лекции Вера и вовсе умолкла, не сводя с парня взгляда. На её лице застыли страсть, влюблённость и желание — всё разом, одним неразличимым выражением. Она не реагировала на окружающее пространство. Хорошо, что никто ни о чём её не спрашивал — добиться того, чтобы она отвернулась от объекта своего обожания, было бы непросто.

Когда прозвенел звонок и все встали, за партой остались сидеть только двое: парень, внимательно и с прищуром смотревший на девушку, медленно проводя взглядом по всему её телу и не отпуская зрительного контакта, — и девчонка, полностью лишившаяся способности двигаться, поглощённая его взглядом. Ну и я — молчаливый свидетель, которая наблюдала за ними обоими.

Для себя я уже решила: парень хорошо владеет гипнозом. Его тёмные волосы невольно навели на банальную мысль о цыганских корнях и врождённом искусстве гипноза или он с детства обучен искусству введения людей в гипнотические состояния. Гипноз — дело нешуточное. Многие не верят, но это факт: профессиональные гипнотизёры — и с медицинской, и с развлекательной точки зрения — действительно способны ввести человека в глубины подсознания. И это довольно жуткая вещь, если рядом нет профессионала, которому доверяешь. Этот парень профессионально вогнал Веру в состояние глубокого транса. Но меня удивляло другое: ладно, допустим, он мастерски владеет гипнозом с детства в силу своего происхождения. Хорошо. Он мог загипнотизировать девчонку. Но как он заставил её смотреть на него такими влюблёнными глазами? Вот это оставалось вопросом.

Я продолжала сидеть за партой после звонка, неотрывно наблюдая за ними. И в какой-то момент парень повернулся и взглянул на меня. Я вздрогнула. Попыталась быстро отвести взгляд — но мне так не хотелось этого делать. Я едва справилась с командой мозга: «смотри в другую сторону, делай вид, что собираешь вещи». Именно поэтому я ещё оставалась в аудитории, потому что была не в силах оторваться от его внешности. Его глаза были невероятно притягательны, обладали почти физической силой. Казалось, весь секрет гипнотического воздействия заключался именно в них. Ему не надо было ничего говорить, не надо было считать до десяти, не надо было раскачивать никакого маятника — достаточно было просто посмотреть на человека, и тот терялся. Я ощутила это на себе. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы чётко различить команду мозга отвернуться, и тот факт, как тело не слушается. Лишь когда мозг повторил команду, я усилием воли заставила себя отвернуться, тело послушно принялось складывать вещи в сумку. И больше не глядя на этого парня, я выбралась из аудитории и пошла выяснять: кто он вообще такой?

Выяснила следующее: его зовут Ибрагим, перевёлся откуда-то из другого вуза к нам на третий курс. И больше о нём никто ничего не знал, что само по себе казалось странным. Откуда он? Сколько ему лет? Какая фамилия? В какой группе учится? Ни на один вопрос не удалось получить ответа. Все знали, что появился некий Ибрагим, и максимум информации был в том, что он просто парень, переведённый из другого вуза. Для меня — исследователя по природе, аналитика и любопытного до одержимости человека — это было самым настоящим приглашением. Я решила: буду следить за этим парнем. Теперь у меня появился новый повод непременно ходить в университет — я буду наблюдать за ним и фиксировать всё, что он делает. Мой внутренний мир, до этого сосредоточенный на собственных мыслях и редких, безопасных наблюдениях, теперь полностью переключился на этого таинственного незнакомца. Он стал моей главной загадкой. Моим проектом.

В институт стало ходить куда интереснее. Парень оказался действительно очень странным. Под его гипноз, под его чары попадали не только девчонки — добрая половина группы, как показали мои наблюдения в течение месяца, включая парней. Девчонки смотрели на него влюблёнными глазами, вешались ему на шею; с некоторыми он обнимался, с некоторыми целовался — в общем, вёл себя довольно фривольно, ни в чём себе не отказывая, купался в девичьей любви, которая, как я понимала, была результатом гипноза. Парни угощали сигаретами, напитками, едой. Он был как магнит: со всех сторон ему всё давали. Девушки отдавали себя, парни — дружбу.

Но, держась с ним на дистанции, я заметила кое-что важное. Все те девчонки, которые висели на нём, как новогодние гирлянды на ёлке, — после того как парень исчезал из поля зрения — напрочь отрицали это. Более того, они категорически не признавали, что он им хоть как-то нравится. На вопрос «вы встречаетесь?» каждая отвечала примерно так: «Ты в своём уме? Как мы можем встречаться — да и вообще, он мне внешне не нравится». С парнями то же самое: когда я стреляла у кого-то сигарету, а он говорил, что закончились, и я спрашивала: «Как закончились — ты только что полпачки отдал Ибрагиму?» — он смотрел на меня как на сумасшедшую и спрашивал: «Кто такой Ибрагим?»

В этот момент я поняла, что имею дело не просто с гипнотизёром, а с чем-то куда более глубоким. Это был не просто трюк, а скорее полное стирание реальности для тех, кто попадал под его влияние.

Забавно: никто из тех, кто входил с ним в прямой контакт, абсолютно не помнил об этом. Мне же становилось всё интереснее — особенно потому, что сама я в прямой контакт с ним пока не вступала. Каждый раз, когда он пытался на меня посмотреть, я тут же отводила взгляд. Знаете, как нельзя смотреть кобре в глаза, — вот и я делала так, чтобы он не успел меня загипнотизировать. Я продолжала наблюдать и ежедневно фиксировала в дневнике все эти эпизоды из института: как в очередной раз Ибрагим от кого-то что-то получал.

Был один момент, который я помню особенно отчётливо — наверное, потому что именно тогда что-то внутри меня впервые по-настоящему зашевелилось в сторону чего-то нечеловеческого.

Это был обычный ноябрьский день, серый и промозглый, из тех, когда выходить из корпуса не хочется вообще — и все толкутся в холле, на лестницах, у автоматов с кофе. Я устроилась на подоконнике в дальнем конце коридора второго этажа — там было хорошо: никто особо не ходил, зато весь холл был виден как на ладони. Идеальная точка наблюдения. Я достала записи, сделала вид, что пишу.

Ибрагим стоял у лестницы. Вокруг него, как обычно, крутились люди — кто-то смеялся, кто-то тянул его за рукав, одна девчонка с первого курса буквально прижималась к нему плечом, делая вид, что рассматривает что-то в его телефоне. Он стоял спокойно, почти неподвижно. Он будто знал, что всё, что ему надо, придёт само. Прямиком ему в руки.

Я наблюдала минут двадцать. Делала пометки. Кто подошёл, кто отошёл, у кого какое было лицо, когда чудаковатый парень на них смотрел. Мне казалось, что я абсолютно невидима — второй этаж, дальний угол. Ибрагим даже не смотрел в мою сторону. И вот именно в тот момент, когда я так подумала, что он даже не смотрит — он поднял голову.

Не резко. Не как тот, которого окликнули. Он сделал это медленно, с той же ленивой плавностью, с какой делал всё. Поднял голову — и посмотрел прямо на меня. Через весь холл. Через расстояние, на котором лица уже сливаются. Прямо на меня.

Я же окаменела.

Он не улыбнулся. Не кивнул. Не сделал вообще ничего — просто смотрел несколько секунд с тем самым прищуром, который я уже не раз видела: спокойным, чуть насмешливым, и абсолютно холодным. Его взгляд будто говорил: я знаю, что ты здесь. Я знал всё это время. Продолжай.

А потом Ибрагим отвернулся. Вот так, просто отвернулся, будто ничего не было, и снова занялся теми, кто стоял рядом.

Потом по институту поползли слухи: пропала Вера — та самая первая девушка, что сидела с Ибрагимом за партой на той самой паре. Куда она пропала и что это значит — я не знала. Поговаривали, что её ищут, что родители обратились в полицию. Когда эти новости доходили до Ибрагима, он никак не реагировал: просто молча слушал, смотрел своими бездонными глазами с полным безразличием. Я сделала простой вывод: Вера ему действительно была безразлична. Он просто пользовался тем, что она могла предложить.

Я продолжала наблюдать. Странный парень продолжал купаться во внимании, а никто из окружения даже не помнил об этом.

В ноябре нашли тело Веры. Подробностей нам, конечно, не сообщали, но по слухам стало понятно: её убили — и очень странным, необъяснимым образом. Говорили, что умерла она в блаженстве, возможно, что-то принимала.

Не успела утихнуть весть о найденном трупе, как пропала следующая девчонка — опять из нашей группы. Я порылась в записях дневника и увидела: эта девчонка — её звали Олеся — была второй, с кем Ибрагим начал сидеть после Веры.

Теперь пропала Олеся. Стоит ли говорить, что её нашли тоже мёртвой — с тем же блаженством на лице. Это «блаженство» было самым жутким из всего, что я видела. Не страх, не боль, не отчаяние, а какая-то неземная, пугающая радость — словно они были на пике полного, необъяснимого экстаза. Это было хуже, чем любая агония, которую я могла себе представить

Мне, конечно, не нравилась вырисовывавшаяся связь между Ибрагимом и жертвами. Но фактических доказательств у меня не было — ничего такого, что могло бы реально сыграть против него. Единственное, что я твёрдо для себя решила: сидеть молча и ни в коем случае не выходить на прямой контакт с этим парнем.

Но как же можно было игнорировать этот ужас, когда он разворачивался прямо под носом, оставляя за собой цепочку мёртвых девушек, на лицах которых застыла улыбка его прикосновения? Моё решение держаться в стороне боролось с нарастающим чувством ответственности и каким-то странным, почти болезненным любопытством, которое не давало мне покоя.

Поздним ноябрьским вечером я сделала в дневнике следующую запись. Я задержалась в библиотеке дольше обычного — сессия давила, я засиделась над конспектами и вышла из корпуса, уже когда основной поток студентов давно схлынул. Во дворе было пусто. Фонари светили вполсилы — один из них мигал с тем методичным, раздражающим ритмом, который бывает у фонарей незадолго до того, как они гаснут окончательно.

Я шла к автобусной остановке через боковую аллею — так было короче. И вот в самом конце аллеи, под крайним деревом, я заметила интересную картину, которая и вынудила меня доставать свои записи и замершими руками делать пометки.

Ибрагим стоял спиной к фонарю. Напротив него — девушка. Я не сразу узнала её: Наташка с параллельного потока, невысокая, рыжеволосая, всегда громкая и смеющаяся. Сейчас она не смеялась. Она стояла совершенно неподвижно. Обычно так выглядят люди во сне или под наркозом, когда в физическом мире остаётся лишь тело, но внутри уже будто никого нет. Руки висели вдоль тела. Голова была чуть запрокинута назад. На лице — то самое выражение, которое я уже определяла безошибочно: абсолютное блаженство, полная отрешённость, улыбка человека, которому больше ничего не нужно от этого мира.

Ибрагим стоял вплотную к ней. Его рука лежала у неё на шее — не сжимая, просто лежала. Но властно и провокационно. Настолько безапелляционно, что будь я на месте Наташи, скорее всего, насладилась бы подобным прикосновением. Ибрагим так страстно целовал девушку в шею! Я видела, отчётливо видела, несмотря на полутьму, как парень медленно отрывается от поцелуя, а затем снова прижимается к девушке, сдёрнув окончательно шарф с её шеи. Без спешки. Он знал, что его никто не видит, хотя я была уверена, что он знал о моём присутствии.

Сокурсница не двигалась. Ни единый мускул. Только грудь медленно поднималась и опускалась — всё медленнее, всё тише. Мне следовало бы вмешаться в эту сцену животной страсти. Возможно, мне следовало бы броситься к ним, оттолкнуть парня, достать телефон, сделать хоть что-нибудь. Но я стояла и смотрела.

Я не была в гипнозе — я не смотрела ему в глаза, я смотрела на происходящее сбоку, Ибрагим либо не видел меня, либо делал вид, что не видит. Я стояла потому, что ноги не слушались. Просто не слушались, как в типичном кошмаре, где надо бежать, а тело вросло в землю.

Ибрагим аккуратно, почти бережно, взял девушку за запястье и поднёс её руку к губам. Медленно и без спешки. Наташа издала звук. Один. Не крик, больше было похоже на что-то среднее между выдохом и стоном, тихое, почти счастливое.

У меня внутри что-то перевернулось с такой силой, что я почувствовала это физически, будто мне пнули под рёбра изнутри. Это зрелище ноябрьским вечером в свете мерцающих фонарей было чертовски красивым и притягательным. Господи прости, это было красиво — и именно это было самым жутким. Не кровь, не насилие, не борьба. Красота. Тихая, холодная, абсолютно нечеловеческая красота мужчины, который так давно довёл своё дело до совершенства.

Я смотрела, как Наташа медленно оседает в его руках — не падает, а именно оседает, как снег, плавно и без сопротивления. Ибрагим держал её. Не давал упасть — придерживал одной рукой за талию с той же механической аккуратностью, с которой он обращался со всеми, особенно с девушками. Потом он медленно опустил девушку на скамейку у дерева. Выпрямился. И повернулся. В мою сторону.

Он смотрел прямо на меня. Его лицо не выражало ни одной эмоции. Ни удивления, ни раздражения, ни угрозы. Абсолютно ничего — как у человека, которого застали за совершенно обыденным делом. Как будто я вошла на кухню и увидела, как он варит кофе.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Я не отводила взгляд, но не смотрела в его глаза. Я смотрела в точку, которую индусы назвали бы «бинду» — это я уже умела. Он это понял. Чуть наклонил голову, неспешно, с той же холодной вежливостью, с которой кивают знакомому на улице, и отвернулся. Просто отвернулся и пошёл прочь по аллее.

Едва Ибрагим скрылся из виду, я смогла, наконец, двигаться, и тут же подбежала к Наташе. Она была мертва.

К концу первого семестра пропали пять девушек и один парень. Всех нашли в парке неподалёку от нашего вуза — мёртвыми, с одинаковым блаженством и экстазом на лицах. Подробностей я не знала. Следствие с нами, конечно, не делилось информацией — нас допрашивали, спрашивали, кого видели в последний раз, с кем дружили, с кем общались. Я хотела сказать следователям, что каждый из пропавших очень странно общался с Ибрагимом, — но почему-то не смогла. Сами же допрашиваемые, казалось, и не могли ничего вспомнить, кроме общих фраз: «общались со всеми, дружили со всеми, что случилось — неизвестно, уходили из института как обычно, почему не дошли домой — непонятно».

Весной всё продолжилось. Пропадали студентки уже не только из нашей группы, но и с параллельных потоков. Их также находили в том же лесу — время обнаружения сократилось, потому что полиция прекрасно знала, где искать. Находили, как и прежде: в удивительном, блаженном состоянии. Нас продолжали допрашивать, будто мы могли чем-то помочь. А следствие объявило, что в этом районе действует серийный убийца, и призвало всех быть максимально осторожными: по вечерам и ночам по лесу не ходить.

Я слушала эти предупреждения и думала: господи, да вот же он — этот серийный убийца — сидит на первой парте прямо перед вами. Кареглазый, черноволосый, с мраморной кожей. Это он, я могла поклясться чем угодно. Почему следствие никак не могло сопоставить факты — я не понимала. Они не видели того, что видела я: как этот парень владеет гипнозом, как люди открывают рот и идут за ним, куда бы он их ни позвал. Я пыталась рассказать это следователям — но у меня ничего не получалось. С каждой новой пропажей и каждым новым допросом, который ни к чему не приводил, внутри меня росло невыносимое чувство бессилия и какой-то злой иронии. Как мне казалось, я была единственной, кто видел картину целиком, но мой голос не значил ничего. Потому что то ли я не говорила, то ли меня не слышали.

А потом в один из дней, выходя из института, я столкнулась с Ибрагимом — и посмотрела ему в глаза. В этот миг мир вокруг меня исчез.

В тот момент я наконец поняла, что испытывали все те, кто смотрел в его глаза. Тебя отключают от реального мира, от всех проблем. Ты погружаешься в состояние небытия — буддисты назвали бы это нирваной. Когда нет никаких проблем — ни физических, ни моральных, ни серьёзных, ни глупых. Само слово «проблема» и все глаголы долженствования — «надо», «должен», «обязан» — полностью исчезают из твоей головы. Ты находишься в пространстве, которое одаривает тебя всем, чем только можно. И в этот момент понимаешь, что тебе, в принципе, ничего больше не нужно — кроме вот этого состояния. У тебя всё есть. Тебе нечего решать. Ты — полноценная, завершённая душа, выполнившая все свои дела на этой земле, и ты готова уходить в то самое абсолютное небытие, где всем так хорошо, как предписывает писание. Это было не просто отсутствие забот — это было полное растворение «я», слияние со вселенским покоем, где грань между бытием и небытием стиралась, оставляя лишь чистую, незамутнённую радость. Впервые в жизни я почувствовала себя по-настоящему свободной, и в то же время — полностью подчинённой этому новому ощущению.

Не могу сказать, что я чем-то особо отличалась от тех девушек, что побывали на моём месте, — и я побывала там же. Но я помнила это состояние. И мне хотелось смотреть дальше в его глаза, потому что именно его гипнотический взгляд давал это ощущение эйфории, первозданной радости — такой, которую очень сложно ощутить, находясь в теле рождённого на земле человека, когда каждый день тебе что-то надо делать. Даже в самый крошечный момент — когда твой организм говорит «надо сходить в туалет» — уже что-то надо. Но, глядя в его глаза, это «надо» исчезало. Тебе больше ничего не нужно.

Я стояла на улице, смотрела в его глаза и погружалась всё глубже — задыхаясь от экзистенциального блаженства, до которого я, возможно, больше никогда не смогла бы дотянуться кончиками своей души.

— Привет, — услышала я голос сквозь эту волну экстаза.

Голос, созданный иллюзией его взгляда, — он звучал как самый дорогой шёлк, сотканный с бархатом, лившийся сквозь энергетические нити, в которых я барахталась так сладко и приятно. Его голос проникал в каждую клеточку, в её сердцевину, обещая ещё большее погружение, ещё большее забвение. И я, теряя всякое сопротивление, чувствовала, как меня затягивает в эту бездну, где не было ни боли, ни страха, ни даже самой себя. Будоражащая пралая — первозданное единство космоса!

Я не смогла ничего ответить. Почему — не знаю. До сих пор не знаю.

— Я провожу тебя, — сказал он. — Опасно ходить одной по вечерам.

Я продолжала смотреть в его глаза. Всё, что я смогла сделать, — утвердительно кивнуть. Я хотела, чтобы он провожал меня и не прекращал смотреть — и чтобы это состояние первозданности длилось вечно.

Мы пошли. Я шла с открытым ртом, не сводя с него взгляда. Теперь он казался мне не просто красивым, статным парнем — теперь он был диким божеством, спустившимся оттуда, откуда к нам давно никто не спускался. Божеством, которое показывает, для чего мы пришли в этот мир. Я плыла в тумане блаженства, в неге счастья — и вдруг почувствовала на шее поцелуй. Холодный. Жуткий. Пугающий.

Но моё тело — и моя душа, которую я, кстати, отчётливо ощутила в тот момент контакта с Ибрагимом, — не реагировали на то, что происходило с физической оболочкой. Затем — резкая боль на шее. И снова поцелуй. И тёплая струя чего-то горячего, вырвавшаяся из моего тела. Я чувствовала, как Ибрагим прикасается ко мне, нежно обнимает, сжимает — в то время как сама я была где-то очень далеко от нас обоих физических. Ибрагим обнимал меня так нежно, но без единой капли чувств и эмоций. Эта нежность была отточенным мастерством парня. Моё сознание плавало где-то высоко над телом, регистрируя происходящее лишь как туманные образы, но где-то глубоко, на уровне инстинктов, я чувствовала, что так можно и свой конец повстречать. Мой конец, который был так сладок и желанен. Боже...

Потом — снова поцелуй. Такой же холодный и пустой. Резкая, пронизывающая боль в запястье. Но даже эти болевые ощущения не были способны вернуть меня в мир необузданной человеческой жажды.

Очнулась я — не знаю когда. Чем дольше я находилась в том дивном месте, куда погрузил меня Ибрагим, тем больше выпадала из реальности. Когда пришла в себя, не знала, сколько прошло времени — дней, недель, лет — чёрт его знает. Очнулась дома. Первым делом схватилась за телефон — и обрадовалась: день был тот же, только вечер. Как дошла домой — не помнила. Что со мной было по дороге — не помнила. Всё, что произошло между мной и Ибрагимом, я решила списать на сказку, которую придумала себе: мозг, занятый чем-то, проецирует это в подсознание, подсознание выдаёт перлы в виде снов. Наверное, просто пришла уставшая как собака, вырубилась — и приснилась такая удивительная сказка с маленькими элементами вмешательства физического и тленного пространства. Но где-то внутри, в самой глубине души и коварного подсознания, я будто знала. Знала, что это был вовсе не сон, не выдумка. Знала, что я была там, в его глазах, и что он был во мне.

Вечером я пошла в ванну и нашла на себе странные бледные малоприметные отметины — будто давным-давно кто-то прожёг кожу горячими спицами, и от них остались шрамы. Очень похожие на те, что остаются после прививки от оспы — советского образца. Одни были — на шее, другие — на запястье. Что это — я не знала.

Почему он не убил меня, я не знаю и выяснить не смогла. Но на следующий день я решила поговорить с Ибрагимом. Подошла к нему, опустив глаза специально, чтобы не дай бог не встретиться с взглядом с его глазами и не отлететь снова.

— Ибрагим... Я почему-то не помню, как мы вчера дошли до моего дома.

— А мы вчера никуда и не ходили. Меня даже на парах не было. — ответил парень.

Я сильно удивилась и не удержавшись, взглянула на него. Всё началось по-новой. Я снова полетела в какие-то неведомые миры. Он снова сказал, что будет рядом в течение дня, а после института проводит меня домой. На следующий день я нашла на себе очередные новые шрамы.

Как-то в коридоре в институте меня остановил оперуполномоченный из следственной группы.

— Погоди-ка, погоди, — прошептал он, внимательно всматриваясь в мою шею. Я сразу же поняла, что он пытается разглядеть оставленные уже в немалом количестве диковинные шрамы.

— Здравствуйте, — поздоровалась я, позволяя следователю изучить отметины на моей коже.

— Что это у тебя на шее? Откуда такие шрамы? — мужчина поднял на меня свои серовато-зелёные глаза и с надеждой посмотрел в мои. В ответ я пожала плечами. Мне нечего было сказать. Если бы я знала, откуда эти отметины, я бы сама давно пришла в отделение с доносом на сокурсника. Но максимум что я могла сделать — это подтвердить, что у меня не в порядке с головой и я не помню, откуда появились эти шрамы.

— Как так? — следователь нахмурился и, скопировав мой жест, пожал плечами. — Не может же быть такого, чтобы на теле остались шрамы, а человек не знает, откуда они появились. Ты знаешь, что на погибших были точно такие же отметины, и твоё молчание сейчас уже начинает играть против тебя?

Я молча кивнула в ответ. Конечно, я знала, что всё это выглядело очень странно и со стороны могло показаться отнюдь не самым лицеприятным фактом. Но что я могла поделать? Забавно, что в тот момент у меня ни грамма не было страха или паники, пока строгий следователь прожигал меня пугающим взглядом. Его взгляд был ничем по сравнению со взглядом Ибрагима.

— Хорошо, мне придётся вызвать тебя в отделение для полноценной дачи показаний... — мужчина замедлился, а затем продолжил: — Мужики на рыбалку зовут в эти выходные! Надо ехать.

Я смотрела на мужчину, ничего не понимая. Выражение его лица мгновенно изменилось со строгого и допрашивающего на весёлое и ничем не обременённое. Я тут же окинула взглядом коридор — и вот что! Ибрагим стоял в конце коридора и неотрывно смотрел на следователя. Взгляд студента следователь не замечал. И я этому не удивилась.

— Я тут поспрашивал, говорят, что у метро есть рыболовный? — воодушевился следак. Я снова кивнула в ответ. Мне было понятно — допрос окончен, и больше вопросов про мои шрамы задавать никто не будет. А сама я по-прежнему ничего не могу рассказать.

Следователь проворными шагами ушёл на лестницу, Ибрагим тоже исчез, будто бы его и не было, а я осталась стоять одна посреди коридора.

До середины четвёртого курса Ибрагим учился с нами. За это время пропало приличное количество людей — в основном девушки, но и парни тоже. К середине четвёртого курса я была похожа на Фредди Крюгера — не лицом, но всё тело моё было истыкано этими шрамами, будто от горящих спиц. Что именно происходило со мной — я так и не смогла выяснить. И никто не смог. Но я чётко понимала: каждый раз, когда мы с Ибрагимом входили в контакт, это заканчивалось тем, что я не помнила произошедшего, а после обнаруживала на своём теле эти странные ожоги.

Полиция так и не смогла поймать того, кто убивал людей. За это время я смогла выяснить, что жертвы, которых находили в лесу, помимо того что умирали в состоянии неописуемого блаженства — то есть абсолютно точно не понимали, что умирают, — были полностью обескровлены. И на них тоже были шрамы — такие же, как у меня. Только у них один-два, а дальше высохшее и иссохшее тело. Но всё это я узнала позже, когда «случайно» подслушала разговор следователей с ректором в деканате.

Я уже абсолютно точно знала: Ибрагим — причина всех этих смертей. И я знала, что не скажу об этом ни полиции, ни кому-либо другому. Не потому, что не могу физически или не хочу, а потому что во мне стоит запрет. Запрет не мой. Ибрагима. Когда именно он его поставил — я не помню, да и не знаю. Единственное, чего я не понимала: почему я до сих пор не лежу на той тропинке в лесу — мёртвая и блаженная, как все остальные.

Обсуждать всю эту историю с кем-либо тоже не получалось. Как только я хотела что-то спросить и произносила его имя, сознание погружалось в полную темноту, в черноту, из которой я долго-долго искала выход. А когда находила, собеседника рядом уже не было.

В общем — я не знаю, что это за существо. Кто его контролирует — и контролирует ли вообще кто-то. Но абсолютно точно Ибрагим был не от мира сего. Может, пришелец, может, ещё что. Весь вуз находился под его влиянием. Абсолютно весь — включая полицию.

Я перечитывала свои дневники. Читала все эти истории — про Ибрагима, про Веру, про Наташу и Олесю, и про других пропавших девушек, про шрамы, про следователей, про лес. Читала внимательно, как читают чужое. И была крайне удивлена, когда на последней странице, следующей сразу после предыдущей записи, увидела дату. И вопрос, написанный моей же рукой: «Кто такой Ибрагим?»