Darina Grot 

Друзья,

Канал "Wendigo - Страшные истории" озвучил две страшные истории!

Делюсь ссылочками!

Заходите послушать перед сном:

Рассказ — Обряд

Рассказ — Соседка сверху

Канал МАХ

Канал VKontakte

Канал ТГ

Сколько себя помнила, Лера никогда не считала карты Таро простым развлечением, ничего не значащей игрой, и уж тем более не воспринимала этот инструмент как возможность заработать на подружках или ком-то ещё. В картонных прямоугольниках, вкусно пахнущих типографской краской и, как казалось Лере, чем-то древним и тайным, она видела точную копию матрицы Вселенной. Она коллекционировала колоды: её полки заполняла классика, начиная от Уэйта и заканчивая мрачными экземплярами из сюрреалистических изданий, прорисованными так, будто над ними работали сумасшедшие художники, изолированные от общества.
Квартира постепенно превращалась в своего рода огромный современный алтарь оккультного символизма: то там, то здесь лежали бархатные скатерти с нанесёнными на них узорами, символами, мандалами и кругами. Повсюду стояло множество тяжёлых, увесистых подсвечников с огарками свечей и застывшими каплями воска, давно въевшимися в поверхности. В обои же прочно въелся и стал им сродни запах благовоний: сандала и полыни.
Но среди всех семидесяти восьми карт типичной колоды Таро в сознании и подсознании девушки всегда была лишь одна-единственная карта, которая её притягивала, — пятнадцатый аркан. Дьявол.
Даже с того самого момента, когда Лера только начинала погружаться в изучение Таро, пятнадцатый аркан вёл себя странно, в отличие от всех остальных. Стоило девушке только взять в руки очередную только что купленную колоду, как при перемешивании карт обязательно выпадал Дьявол. Он падал на стол, на пол, на колени, но вечно — рубашкой вниз. Чудище, изображённое на аркане, будто бы смотрело на девушку.
В классической колоде Уэйта на пятнадцатом аркане изображён Бафомет с перепончатыми крыльями, как будто бы взятыми у летучей мыши. Сам он сидит на чёрном кубе, к которому прикованы обнажённые мужчина и женщина. На их шеях — широкие цепи; они лежат свободно, как бы говоря о том, что пленники могут в любой момент скинуть их с себя, но не хотят этого делать. В этом и крылась главная суть аркана: добровольное, своеобразное рабство. Добровольное искушение, добровольное потакание своим низменным, животным инстинктам и добровольная передача своей воли в руки дьявольских энергий.
Лера помнила трактовку пятнадцатого аркана наизусть, но то, что она ощущала по отношению к этой карте, давно уже начало выходить за рамки обычного праздного интереса. Внутри неё поселилось чёрное, тянущееся, словно слайм, физиологическое влечение. Каждый божий раз, когда её пальцы прикасались к глянцевой или матовой поверхности пятнадцатого аркана — в зависимости от колоды, — по позвоночнику начинал бегать обжигающий, режущий холодок.
Ей казалось, будто аркан дышит в её руках. Козёл, нарисованный на аркане, восседающий на проклятом чёрном кубе, дышит. Его жёлтые пронзительные глаза с типичными козлиными горизонтальными зрачками внимательно следили за ней. Это пугало девушку, на самом деле сильно пугало, но в то же время в этом зверином ужасе затаилась, вполне отчётливо ощущаясь, извращённая, аномальная страсть и сладость.
Лера могла часами рассматривать эту карту, погружаясь в своего рода медитацию, которая плавно перетекала, можно сказать, в гипнотический транс. Она чувствовала, как внизу живота постепенно, медленно и неспешно сворачивается тугой узел необъяснимого для неё самой возбуждения, сплетённого с паническим состоянием.
С одной стороны, Лера очень хотела избавиться от этого совершенно идиотского наваждения: она ведь понимала, что происходящее с ней — это глупости, детские шалости или больная голова. Но, с другой стороны, ещё больше ей хотелось погрузиться в этот аркан, хотя, казалось, куда уж больше — она и так практически в него занырнула.
В ту ночь шёл осенний дождь. Яростные капли били в окно, и звук этот напоминал, будто бы кто-то длинными, острыми когтями царапает стекло, стучится, пытаясь ворваться в тёплую квартиру на седьмом этаже. Лера сидела за своим ноутбуком в полной темноте, накинув на плечи свитер. Единственным источником света в тот момент был экран монитора. Девушка бесцельно лазила по страницам популярного маркетплейса, ища какую-нибудь новую колоду — необычную, интересную, которой ещё нет в её коллекции, но которая обязательно должна там быть.
Рекомендации то и дело подкидывали стандартный, типичный мусор, так или иначе связанный с эзотерикой: какие-то травяные скрутки, самодельные «заговорённые» свечи на различную силу, которые непременно должны сработать, мешочки с рунами, бусами, амулетами и тому подобную дребедень.
В тот момент, когда Лера, так и не найдя ничего, что привлекло бы её внимание, собиралась вот-вот закрыть вкладку, страница вдруг дёрнулась, будто бы сайт на секунду заглючил. Мигнула ещё раз, потом мерцание — и картинки сменились. Прямо по центру экрана появилось одно-единственное предложение:
«Панно настенное. Дерево, ручная резьба, воронение. Аркан XV».
Предложение не имело ни единого отзыва, рейтинг у продавца тоже отсутствовал.
Лера приблизила фотографию, чтобы получше рассмотреть, что там за пятнадцатый аркан, и сердце в одночасье встрепенулось, быстренько скрутилось в жгутик, тут же развернулось, бухнулось куда-то под рёбра и забилось тяжело, с перебоями.
На панно было не просто изображение карты Таро — там был пугающий своей детализацией барельеф, идеально выполненный. Бафомет не выглядел на нём как карикатурный рогатый урод. Там был изображён древний, всемогущий бог плоти, тьмы, сладострастия и искушения. Его тело с абсолютной анатомией и идеально сделанными мышцами казалось вылепленным из самой тьмы. На барельефе в этот раз было лицо — именно лицо, а не козлиная морда, как на картонном аркане, — демонстрирующее непоколебимую власть и подавляющую мужскую силу.
Глядя на всё это, Лера непроизвольно сглотнула пересохшим горлом. Увесистые цепи, тянущиеся от трона козла, выглядели так, словно были настоящими. Но самым удивительным и в то же время страшным были глаза фигуры. На картах Таро они обычно либо желтоватые, либо выглядят как какие-то чёрные провалы. Здесь же они были выразительными: отсутствующий зрачок, тёмная склера, а в самой их глубине тлел жаждущий всевластия багровый огонёк.
Лера в очередной раз почувствовала, как толпа только что зародившихся мурашек проползла по спине, и в этот момент её пальцы похолодели. Картинка на экране излучала двоякую энергетику: с одной стороны, девушке уж очень хотелось заполучить это панно, а с другой — стало вдруг так страшно, что захотелось оглянуться и проверить, не стоит ли кто сзади. Воздух в комнате внезапно стал спёртым, появился запах металла — будто цепи, изображённые на панно, где-то позади тихо загремели, источая стальной аромат.
Дёрнувшись от собственной реакции и мыслей, Лера в одну секунду навела курсор на крестик и закрыла вкладку. Практически молниеносно она захлопнула крышку ноутбука, тяжело дыша, словно только что пробежала как минимум десятикилометровый марафон.
— Хватит с меня этой чертовщины, — прошептала она в пустоту тёмной комнаты.
Лера легла спать, но сон в ту ночь был неспокойным, рваным. Он был заполнен какими-то тенями и явным ощущением чьего-то тяжёлого дыхания прямо над её ухом.
Утром, не успев до конца открыть глаза, девушка потянулась к телефону, чтобы посмотреть время, и тут же увидела на экране push-уведомление от приложения маркетплейса:
«Ваш заказ «Панно настенное, Аркан XV» успешно оплачен и передан в доставку. Ожидайте курьера сегодня с 19:00 до 21:00».
Тело девушки в одночасье похолодело. Лера могла поклясться чем угодно: она помнила, что никак не могла нажать кнопку «Купить». Она просто закрыла вкладку. Закрыла эту проклятую страницу. Она не вводила никакие коды из СМС, не подтверждала списание с банковской карты. Да и вообще, она не помнила, чтобы её карта была привязана к этому маркетплейсу!
Спохватившись, она тут же зашла в приложение банка и увидела, что ночью, ровно в 03:33, с её счёта списалась приличная сумма денег.
Первое, о чём подумала девушка, — это отменить заказ. Позвонить в поддержку, сказать, что произошла какая-то ошибка, сбой системы, что она не заказывала никаких Бафометов и панно с ними. А ещё можно было бы вообще с ними поругаться: на каком основании они списывают без разрешения её денежные средства?!
Но когда девушка, зайдя в заказ, снова увидела фотографию панно, решительность и воля растворились, как лёд на весеннем солнце. Глаза дьявола смотрели на неё — очень властно и ожидающе.
— Значит, ты уже едешь ко мне, — со вздохом прошептала Лера.
И тут же девушка ощутила, как странная, неестественная, болезненная дрожь, смешанная на удивление с экстазом, мелкими стежками начала прошивать её тело. Лера так и не смогла отменить заказ.
В восемь вечера курьер уже стоял на пороге квартиры. Молчаливый мужчина с натянутой на глаза кепкой молча всучил девушке тяжёлый, замотанный в чёрную плёнку прямоугольник. Не сказав ни слова, он, не став дожидаться лифта, спустился по лестнице.
Лера затащила нежданную покупку в квартиру — весило панно прилично, навскидку килограммов десять — и закрыла дверь. Едва замок щёлкнул девушка тут же почувствовала, что атмосфера в прихожей резко изменилась. Уютная, типичная, привычная тишина внезапно натянулась, как разжёванная донельзя резинка, готовая вот-вот порваться.
Оглядевшись, Лера прошла на кухню, взяла канцелярский нож и, сидя на полу в гостиной, начала вспарывать плёнку. Слой за слоем — и вот перед глазами появилась плотная крафтовая бумага. Как только Лера сделала последний разрез, она тут же почувствовала резкий запах. Запах старой обожжённой древесины, запах сырой, свежей земли и запах... мужчины. Тестостерон. Густой, крепкий, будоражащий запах.
Девушка тут же отбросила бумагу, и перед ней предстало совершенное панно. Дерево, пропитанное чем-то тёмным, на ощупь и на вид казалось живым — настоящим деревом с корнями, уходящими в землю.
Дрожащей рукой Лера прикоснулась к лицу дьявола: холодное, будто она прикасалась ко льду, разве только он не таял под тёплыми пальцами. И казалось, внутри дерева дребезжит мелкая вибрация.
Глядя на лицо мужчины, Лера будто провалилась в гипноз. В этом же состоянии, необъяснимом даже для неё самой, она притащила молоток, вбила приличных размеров гвоздь в стену прямо над своей кроватью и повесила тяжёлое панно рядом с висящим там безобидным ловцом снов.
Девушка выключила свет, оставив включённым только ночник. И тут тени в спальне будто удлинились и исказились. Фигура, изображённая на панно, явно захватила власть над всей комнатой — демонический Бафомет расправил деревянные крылья. Лера, не до конца понимая вообще, что происходит, разделась и легла в кровать, натянув одеяло до самого подбородка.
По понятным причинам сон не шёл. Сгустившаяся тишина стучала по ушам многотонным молотом, как по наковальне.
Около двух часов ночи в могильной, звенящей тишине Лера вдруг услышала звук: тихий скрежет дерева, как будто прямо внутри квартиры рос огромный старый дуб, и сейчас он решил размяться, потянуться, подвигать затёкшими мышцами. И тут же тишина вернулась — плотная, густая, раскрывающая только то, с каким бешеным стуком колотилось сердце девушки.
В комнате стало чертовски холодно. При выдохе из носа вырвалось облачко пара — типичное, какое бывает, когда люди находятся на улице зимой. Тут нервы Леры не выдержали. Она попыталась вскочить, закричать, подбежать к выключателю и зажечь свет, но тело сковал непобедимый, титанический паралич. В тот момент девушка могла двигать только глазами, и больше ничем.
Из угла комнаты, где, казалось, скопилось больше всего темноты, к кровати медленно двинулась высокая тень. Это был не тот монстр с панно. Это не козёл с крыльями и цепями пришёл к ней — из темноты в буквальном смысле вышагнул мужчина.
Очень статный, высокий, с идеальной, практически баснословной, анатомически скульптурной осанкой, полностью обнажённый. Но его нагота не выглядела слабостью или уязвимостью, она была настолько хищной, словно к девушке в квартиру вошла ожившая скульптура самого Ареса.
В умирающем свете уличных форнарей кожа мужчины блестела странным свинцовым отливом. Он вплотную подошёл к кровати, и Лера почувствовала, что задыхается от накрывшего её запаха тлеющих углей и густых, одурманивающих феромонов, которые моментально ударили в голову, отключая остатки рационального мышления.
Мужчина наклонился к девушке. Его лицо оставалось покрытым тенью, лишь в области глаз — там, где, казалось бы, должны были быть зрачки, — тлел багровый свет.
Медленно он прикоснулся к шее, и Лера, лежащая, охваченная паралитическим ужасом и ожидавшая могильного холода, вдруг захотела дёрнуться: его рука обожгла её, будто к коже прикоснулись раскалённым железом. Ужас, заставляющий её душу верещать дурниной внутри и пытаться вырваться наружу, вдруг пустился в яростную схватку с неконтролируемым физическим влечением, родив одно больное, можно сказать, даже извращённое чувство.
Его прикосновения были очень опытными, властными, подчиняющими чужую волю. Он не просил разрешения, он не разговаривал с девушкой совсем — он просто брал то, что, как считал, принадлежит ему по праву. Слёзы стекали из глаз Леры — слёзы инстинктивного страха, — в то время как её тело послушно выгибалось навстречу обжигающим рукам. Он шептал ей на ухо слова на языке, который она слышала впервые в жизни, но от звучания этих букв, соединённых в странные предложения, у неё даже вибрировали внутренности.
То, что происходило между ней и явившимся вообще из ниоткуда мужчиной в её комнате, нельзя было назвать типичной близостью: это был акт абсолютного, полного поглощения её воли — своеобразный ритуал, в котором она выступила добровольной жертвой. И телу этой жертвы происходящее очень нравилось.
Утром Лера очнулась на скомканных влажных простынях. Яркий солнечный свет, пробивающийся сквозь окно, резал глаза. Девушка с трудом села на кровати: всё тело ныло, мышцы стонали, будто их пропустили через мясорубку, а затем заново собрали. Деревянное панно висело на месте. Бафомет равнодушно смотрел в пустоту.
Шатаясь и спотыкаясь, Лера побрела в ванную, то и дело протирая глаза. Взглянув на себя в зеркало, девушка зажала рукой рот, чтобы не закричать и не перепугать до смерти себя и соседей. Вся её кожа на шее, ключицах, бёдрах и запястьях была покрыта жуткими лилово-чёрными синяками. Они складывались в отпечатки огромных мужских пальцев. Там, где ночью она ощущала баснословную, властную ласку потустороннего любовника, человеческая реальность продемонстрировала следы жёсткого, садистского насилия. Тварь, явившаяся к ней в ночи, не просто сожрала её страх — эта тварь пыталась сломить её буквально физически.
С той самой ночи собственная квартира превратилась в западню. Лера хотела бежать, но каждый раз, когда она бралась за ручку входной двери, на неё накатывали паническая атака, тошнота и дикий страх. Она оседала на пол, и сил у неё не оставалось даже на то, чтобы подняться. Чёртово панно держало её на невидимых цепях.
На третьи сутки ад развернулся в её квартире полноценно. Демонической сущности надоели ночные забавы с человеком. Она решила развлекаться по-другому.
Лера сидела в кресле, бессмысленно глядя в стену. Она находилась в полной прострации, не понимая, что вообще происходит и как жить дальше, и отчаянно боролась с наваливающейся на неё депрессией. Вдруг она почувствовала, как кто-то дотронулся до её плеча.
Рефлекторно девушка дёрнулась, и в тот же самый момент что-то жёсткое и тонкое обхватило её горло. Резкий рывок — и дыхание прервалось. Девушка захрипела. Руки мгновенно метнулись к шее, повинуясь чистым инстинктам.
Трясущиеся пальцы нащупали плотный синтетический шнурок — тот самый, который она каждый раз завязывала на кроссовках, стоявших в прихожей. Шнурок затягивался на её горле сам по себе, с безжалостной механической силой. Кто-то невидимый соединил его концы крест-накрест позади её головы и натягивал их.
Лера упала на пол, отчаянно извиваясь и пытаясь просунуть пальцы под стискивающую её удавку. Ногти уже в кровь разодрали кожу на шее, в глазах начинало темнеть, а в лёгкие будто кто-то выплеснул яростное пламя. Лицо потихоньку наливалось тяжёлой, бордовой краской. Сквозь звон в ушах девушка услышала, как нечто зловеще хохочет где-то сверху.
Уже на последнем издыхании, в отчаянном рывке на грани потери сознания Лера изо всех сил дёрнула шнурок в сторону. Раздался треск — и синтетика лопнула, ослабив петлю.
Девушка ещё долго лежала на полу, словно выброшенная на берег рыба, жадно глотая воздух, кашляя, отхаркиваясь и рыдая. Рядом с ней валялся разорванный чёрный шнурок от её кроссовок. На шее ожогом горела глубокая кровавая борозда и висела рваная от собственных ногтей кожа.
Но на этом беды не закончились. Демоническая сущность, осознав, что грубой силой девчонку так просто не сломить, решила сыграть с ней по-другому.
Несколько дней спустя, уже сильно истощённая бессонницей и находящаяся в постоянном ужасе, Лера в один момент провалилась в тяжёлый сон, выпив предварительно снотворного, чтобы хотя бы в этот раз не видеть багровые глаза.
Из царства сновидений, хоть и довольно поганого, её вырвало внезапное чувство тошноты. Голова болела так сильно, будто в её череп забивали тяжёлые костыли, удерживающие железнодорожные шпалы. В квартире, как обычно, стояла маниакальная тишина, сквозь которую пробивался тихий звук: «щ-щ-щ-щ».
Девушка попыталась открыть глаза, но веки были словно налиты свинцом — невероятно тяжёлые и никак не хотели подниматься. Ей так хотелось в кои-то веки просто поспать и выспаться!
Воздух в спальне стал густым, давящим, дышать становилось всё больнее. Грудная клетка будто находилась под невидимым прессом, сжимавшим и без того уставшие лёгкие.
Газ!
В этот момент Лера поняла, что в очередной раз парализована. Душный, одурманенный снотворным и токсинами мозг не хотел работать, но единственное, что он настойчиво шептал девушке: она не включала газ. Она точно не трогала плиту!
Собрав последние силы и остатки полудохлой воли, прекрасно понимая, что если сейчас она ничего не предпримет, то это будет её последний сон, в котором она уснёт навечно, Лера скатилась с кровати. Ноги едва держали её. Она практически ползла на четвереньках в коридор, и каждый новый вдох приносил очередную волну тошноты и дурноты. В голове шумело так, словно она оказалась на побережье во время разрушительного цунами.
Собственная квартира, казалось, растянулась на добрую тысячу километров, превратившись в бескрайнее, чужое и враждебное пространство. А из кухни доносился отчётливый, свистящий звук.
Подползая к дверному проёму, Лера с трудом подняла голову. В темноте кухни поблёскивали конфорки: все четыре ручки плиты были вывернуты до упора. Дверца духовки была широко распахнута, и оттуда с яростным шипением вырывался смертоносный поток газа.
А рядом с плитой, небрежно облокотившись на столешницу, стоял высокий тёмный силуэт. Он не пытался задушить Леру, как в прошлый раз. Он просто лениво наблюдал за тем, как юная девушка задыхается и борется со смертью в коридоре.
Лера зажмурилась, про себя шепча молитвы — только что придуманные, отчаянные, умоляющие Вселенную и Господа Бога о том, чтобы всё происходящее здесь было всего лишь кошмарной галлюцинацией. Руками она потянулась к плите, стараясь не думать о той пустоте, где только что стояла тень. Своими немеющими, лишёнными кислорода, забитыми углекислым газом мышцами она судорожно нащупала ручки плиты и с трудом повернула первый вентиль назад. Затем второй, третий... и последний.
Шипение умолкло.
Девушка рухнула на пол и из последних сил поползла к окну. Последний рывок — она вцепилась в ручку и распахнула створку настежь. Прохладный осенний ветер тут же хлестнул в лицо, возвращая сознание. Лера висела на подоконнике, жадно глотая живительный воздух, позволяя ветру гулять по квартире и выметать из неё притаившуюся смерть.
Проснись она на пять минут позже — малейшая искра, любой щелчок реле в холодильнике, и ни от квартиры, ни от самой девушки не осталось бы вообще ничего. Возможно, даже обгоревших руин. Да и в целом всего дома могло бы уже не существовать.
Мужской силуэт, ещё несколько дней назад казавшийся столь соблазнительным и столь властным, больше не хотел играть в искушение. Он хотел уничтожить её — жёстко и безвозвратно.
Газовая атака в квартире стала своего рода рубежом, переломным моментом, когда жизнь разделилась окончательно — на «до» и «после». Именно в ту секунду Лера поняла: с ролью пассивной жертвы пора заканчивать, иначе она станет жертвой реальной. Животный страх и паника дикого кролика, пойманного в силки, постепенно сменились глухим, тяжёлым отчаянием.
Одно она знала точно: она не может выйти из квартиры. Просто не может. Она пыталась много раз, но ничего не получалось. Каждый раз, когда она подходила к входной двери, панно на стене начинало угрожающе вибрировать и гудеть, а в голове тут же возникал шум, сводящий с ума — очень похожий на то, как где-то далеко в безумии орёт огромная толпа людей. Но никто из соседей не слышал того, что происходило в стенах квартиры.
Телефон отказался ловить сеть, пропал и Wi-Fi. Роутер, всегда весело светившийся четырьмя зелёными огоньками-индикаторами, вдруг полностью потух. И что бы Лера с ним ни делала, он больше не включился. Девушка оказалась полностью отрезана от материального мира, запертая в бетонном кубе один на один с собой и жуткой тварью из преисподней.
Она пыталась снять панно, но ничего не получалось. Оно будто не просто прилипло к стене — казалось, оно было намертво вживлено, вбито в бетон, словно плиту при застройке дома привезли уже вместе с этим проклятым деревом. Лера пыталась завешивать его, но и это не помогало. Ткань, казалось бы, плотно прилегающая к дереву, сползала сама по себе, а по утрам девушка находила её скомканной в углу комнаты, будто чья-то невидимая рука с омерзительной брезгливостью отшвыривала её в сторону.
Вскоре Лера перестала спать совсем. Ночами она сидела на кухне, мёртвой хваткой сжимая в руках небольшой топорик для рубки мяса, и бесконечно пила обжигающий горло чёрный кофе — уже без молока. Грязная, измученная, с ввалившимися глазами и чёрными, глубокими мешками под ними, с взъерошенными волосами — как же ей хотелось смыть с себя всю эту грязь! Запахи гари, которые постоянно присутствовали в квартире, и запах мужского пота, который, казалось, въелся глубоко в кожные поры после той самой первой ночи...
Вечером вакуумная тишина в квартире стала совсем невыносимой. Лера была уверена, что сущность затаилась: девушка вдруг перестала ощущать её присутствие. Сжимая в руках топорик, Лера прокралась в ванную. Горячая вода хлынула из крана. Шум льющейся воды немного успокоил взвинченные нервы.
Девушка разделась и бросила взгляд на своё отражение. Отпечатки шнура на её шее и отпечатки огромных пальцев на бёдрах поменяли цвета, перекрасившись из жёлтых в зелёные и бордовые оттенки, и стали выглядеть совсем болезненными.
Лера шагнула в ванну, подставила голову под горячую струю душа и закрыла глаза. На мгновение ей стало вдруг так хорошо, что уставшие, неспавшие, изнурённые мышцы сами собой расслабились. Тело обволакивало тёплой водой.
Она не услышала, как щёлкнула задвижка на двери. Не успела заметить, как погас свет, а вода вдруг стала ледяной — не просто холодной, а обжигающе ледяной, будто по трубам пустили жидкий азот. Лера вскрикнула и дёрнулась, чтобы выключить кран, но руки в одночасье перестали слушаться.
Воздух в тесном маленьком помещении вдруг стал сгущаться, превращаясь в одну сплошную, тяжёлую субстанцию. В темноте раздался мерзкий чавкающий звук, а затем что-то крупное, влажное и увесистое шлёпнулось на кафельный пол. И тут же чьи-то руки, тяжёлые, словно булыжники, грубо схватили Леру за плечи и швырнули на дно ванны.
Девушка с криком ушла под воду. Она попыталась отбрыкиваться: махала руками, колотила ногами, задыхаясь, пыталась выкарабкаться из-под воды. Но огромная мужская ладонь легла на лицо, закрывая рот и нос, и с совершенно нечеловеческой силой вдавила её голову вглубь.
Девушка забилась, как бьётся рыба, только что вытащенная на крючке. Глаза были широко раскрыты, в них бушевал первобытный ужас. Сквозь толщу воды она всматривалась во тьму, но так и не смогла разглядеть искажённое темнотой лицо.
Это был больше не тот соблазнительный, статный мужчина. Его черты изменились, расплылись, являя миру истинный облик — козлиную морду с жёлтыми, горящими злобой глазами с поперечными зрачками.
Лёгкие разрывались от попавшей в них воды. Ведомая в данный момент исключительно инстинктом самосохранения, Лера выгнулась дугой, словно пыталась встать на мостик. Вцепилась ногтями в каменную руку чудовища, раздирая её в кровь, колотила ногами, пытаясь найти хоть какую-то опору, чтобы оттолкнуться. Но давление на её голову только усиливалось. Мужчина с козлиной головой и жёлтыми глазами наслаждался очередной агонией, смаковал её, как изысканное блюдо.
И вдруг вода — только что ледяная — начала закипать и бурлить, будто в неё разом опустили сотни кипятильников, обжигая кожу. Лера кричала, но сквозь прижатую ко рту ладонь звук тонул в воде. Кипяток заливался в лёгкие. Сознание начало гаснуть, глаза уже не видели ничего, кроме тьмы.
И в самый последний момент — перед тем как окончательно отключиться — тело в судорогах дёрнулось из последних сил, и нога ударила по цепочке слива. Пробка выскочила с громким чавканьем. Вода, будто сама желая помочь девушке, устремилась в сливную трубу.
На долю секунды мужская рука на лице девушки ослабла — и этой доли секунды Лере хватило. Извиваясь, словно змея, она выскользнула из ванны и рухнула всем телом на скользкий холодный кафель. Кашляла, отхаркивала воду, окрашенную в кровавый цвет, стараясь впопыхах поскорее выбраться из ванной. Сущность позади неё тяжело хрипела.
Лера стукнула по задвижке — дверь тут же открылась, и девушка, всем телом навалившись на неё, вывалилась в коридор и тут же захлопнула дверь за собой.
В квартире стоял могильный холод, а на стенах проступила изморозь. Каждый новый вдох отдавался очередной колото-резаной раной в лёгких. В голове крутилась лишь одна безумная, шальная мысль: уничтожить панно.
Девушка вскочила на ноги, прижимая руки к грудной клетке, схватила со стола кухонный топорик и, поскальзываясь на мокром полу, на котором она только что валялась, рванула в спальню.
И тут её ждал первый шок.
Комната изменилась. Она больше не была прямоугольной — она стала живой, словно плоть. Стены дышали. На кровати, в слабом свечении цвета гнили, висело панно. Глаза Бафомета сияли ослепительно белым светом. Он явно ожидал девушку.
Громко вскрикнув, Лера с полным криком отчаяния замахнулась топором и со всей силы ударила по деревянному лицу козла. Раздался треск — но лезвие не вошло в дерево. Оно просто срикошетило, да ещё с таким звоном, будто ударилось не о дерево, а о сталь. Отдача болезненно треснула по руке, и топорик мгновенно вылетел из ослабевших, онемевших пальцев, грохнувшись на пол. На демоническом панно не осталось даже царапины. А вот тишина, царившая в комнате, разорвалась тихим шипением.
Из всех щелей, из-под кровати, из углов внезапно начал опускаться густой чёрный дым, распространяя запах серы, гнили и крови. Он собирался в центре комнаты, уплотняясь и приобретая очертания. Не того мужчины, который приходил к ней раньше. И даже не того, кто стоял у включённой плиты.
Пятнадцатый аркан явил себя в своей истинной, первозданной форме. Огромная скрюченная фигура упиралась рогами в потолок. Тяжёлые козлиные ноги с огромными копытами оставляли на паркете выжженные следы. Позади него с громким хлопком раскрылись крылья — перепончатые, как у летучей мыши, — закрыв за собой весь горизонт и последние проблески уличного света.
Лера застыла, не в силах оторвать взгляд от существа. Не в силах понять, почему по её ногам текут струи тёплой мочи. Не в силах вообще осознать, что происходит. Она даже не почувствовала, как ледяная стена уткнулась в её спину, и даже не осознала, что ей некуда бежать.
Дьявол сделал шаг вперёд. Пол под его поступью прогнулся и громко застонал. И именно тогда в голове девушки прозвучал голос — с вибрацией, разрывающей уши, заставляя кровоточить нос и уши.
— Я открою тебе тайну, которую ты так искала. Когда люди узнают то, что им не положено знать...
Здоровенная лапа с огромными длинными когтями сомкнулась на лице девушки. Лера даже не успела закричать — да откровенно говоря, у неё уже и не было сил кричать. Когти вонзились в кожу скул, ломая кости лица с быстрым резким хрустом. Тем же движением существо оторвало девушку от пола, словно тряпичную куклу, и дёрнуло вверх.
Боль была столь чудовищной, что Лера в одно мгновение лишилась и зрения, и слуха, и полностью погрузилась в болевой шок. Она чувствовала, как её тело сжимают, сминают — как неудавшееся оригами, — ломают. Никто не собирался расправляться с ней быстро. Сущность питалась агонией и ужасом и явно наслаждалась каждой секундой деформации человеческого тела. Наигравшись вдоволь с куклой, дьявол швырнул её в стену — прямо в деревянное панно.
Вопреки всем ожиданиям — что девушка должна была треснуть о стену, — она, наоборот, провалилась в него. Так, как падает Алиса в кроличью нору. Провалилась в густую, ледяную смолу. Темнота тут же сомкнулась, залепила рот, проникла в горло и парализовала крик.
Прошло около трёх недель.
Когда соседи, внезапно обеспокоившись, решили позвонить в полицию, едва терпимый трупный запах, доносившийся из квартиры на седьмом этаже, уже совсем начал мешать жить. Дверь вскрывали болгаркой — замки были словно оплавлены и не поддавались никак. Квартира оказалась заперта изнутри. При этом — пустой.
Следов борьбы обнаружено не было. Как и следов самой Леры. На полу были разбросаны карты таро, уже подгнившие от сырости и плесени, и расколотая на мелкие осколки раковина в ванной так, будто упала сама собой.
Следователь долго и монотонно изучал спальню. Взгляд его снова и снова возвращался к панно, висящему над кроватью.
Несмотря на то что в квартире стояла сильная жара, от резной доски исходил пронизывающий ледяной холод.
На панно был изображён дьявол — поразительно реалистично. У подножья чёрного куба, на котором восседал он сам, стояла обнажённая женская фигура, прикованная массивной цепью. Следователь инстинктивно поёжился. Почему-то ему показалось, что лицо резной деревянной женщины — застывшее в гримасе нескончаемого крика — чем-то напоминает пропавшую хозяйку квартиры. Из вырезанных на дереве глаз девушки по чёрной доске медленно-медленно катилась единственная блестящая капля. Не слеза, конечно. Просто слишком влажно в квартире.
Он отвернулся и покинул комнату, не в силах справиться с ужасом, который карабкался по его спине. Почему-то, опять же на уровне инстинктов, ему захотелось держаться подальше — не только от панно, но и вообще от этой квартиры. Потому что даже стоя к стене спиной, он мог поклясться чем угодно: в абсолютно пустой квартире он слышал чей-то вздох. По невидимым причинам, которые он даже не пытался объяснить себе, ему просто захотелось уйти.
Следователь Сергей Одинцов всегда был человеком прагматичным. За пятнадцать лет работы в убойном отделе он насмотрелся на такое, от чего у простого обывателя не только бы крыша поехала, но и жить бы вообще расхотелось. По понятным причинам ни в какую мистику не верил, в церковь не ходил, да и в целом относился к эзотерике с некоторой долей отвращения и презрения. Считал, что всему на свете есть логическое объяснение.
Пропажа Валерии Скворцовой была всего лишь делом времени. Мотив понятен: скорее всего, сбежала от долгов или кто-то её убрал, а тело разлагается где-нибудь в лесополосе недалеко от города. Всё ясно. Всё логично. Вот только эта чёртова деревянная доска над кроватью в её квартире...
Сергей сидел на кухне своей холостяцкой конуры, мрачно попивая уже наполовину опустошённую бутылку коньяка. Он перевёл взгляд на столешницу. Деревянное панно — в качестве улики, разумеется, — лежало прямо перед ним. Сам он себе никак не мог объяснить, почему не сдал эту улику в комнату вещдоков. А когда дежурный заполнял опись, Сергей вдруг неожиданно, даже для самого себя, рявкнул, что заберёт эту хреновину к себе в кабинет — потому что, видите ли, ему необходимо изучить её очень детально. А вечером, повинуясь какому-то необъяснимому порыву, сунул тяжёлую доску в пакет и притащил домой.
— Вот дебил, — мягко сказал он себе, хлопнув очередную рюмку. — Завтра же отнесу эту херню назад. Щас допью и спущу её в машину.
Но он так и не смог оторвать взгляд от резьбы. Мастерство неизвестного художника было настолько реалистичным, настолько пугающим, что дерево казалось живым. Если приглядеться, можно было заметить, как будто напрягаются мышцы на телах фигур.
Но больше всего Сергея завораживала женская фигура у ног стоящего дьявола.
Нельзя было сказать, что фигура завораживала — нет, не в каком-то позитивном смысле. Скорее заставляла задумываться. И задерживаться взглядом дольше, чем следовало.
Он протянул руку и провёл мозолистым пальцем по крошечному деревянному лицу девушки — и в ту же секунду палец прострелило острейшей болью. Сергей отдёрнул руку и тут же выругался скверным словцом. Под ногтем указательного пальца красовалась глубоко засевшая, до самого мяса, чёрная заноза. Из ранки под ногтём тут же показалась густая тёмно-бордовая капля крови.
— Блядь. Вот блядь, — прошипел он, пытаясь подцепить кончик занозы зубами.
Но чем больше он старался, тем глубже уходил кусок дерева под кожу — будто жирный живой паразит со склизким тельцем, крутившийся, спасаясь от яркого света, и пытавшийся скрыться в темноте тела.
Сергей поморщился, встал и целенаправленно отправился в ванную за пинцетом. Пока он разбирался со своей раной, тихо чертыхаясь, заметил: кровь, пока ещё текущая, пахнет не так, как обычно пахнет кровь. Пахло — полынью. Сандалом. И чем-то ещё... возможно, женским парфюмом. Сладковатым, дурманящим.
— С коньяком на сегодня хватит, — сказал он себе.
Вернувшись на кухню уже с залеченным пластырем пальцем и избавившись от занозы, мужчина замер на пороге как вкопанный.
Бутылка коньяка — наполовину початая — стояла пустой. А деревянное панно... Изменилось.
Сергей с сумрачным видом окинул кухню, ещё раз протёр глаза и списал всё окончательно на алкоголь и рабочую усталость. Но факт был налицо.
Женская фигура на панно — осунувшаяся, скорбная — вдруг приподнялась. Деревянное лицо, искажённое тем самым немым застывшим криком, медленно повернулось в сторону следователя, чего Сергей не успел заметить.
Поражённый тем, что увидел, старательно объясняя самому себе всё происходящее, он не успел заметить, как воздух на кухне стремительно сгустился. Как изо рта начал вырываться пар.
И вдруг тишину разрезал щелчок.
Щелк.
Сергей резко повернул голову на звук. На его глазах чёртов вентель газовой плиты повернулся сам по себе. Тут же из конфорки раздалось шипение вырывающегося метана.
— Что за херня... — прохрипел Одинцов, бросаясь к плите и перекрывая вентиль.
Щелк. Щелк. Щелк.
Оставшиеся три конфорки открылись одновременно. Метан боксёрской грушей треснул в нос — густой, удушливой волной. Сергей в панике начал крутить вентили обратно, но они тут же, прямо на его глазах, с хрустящим щелчком поворачивались снова. Будто какая-то невидимая сила удерживала их в открытом положении.
Сергей метнулся к окну, распахнул его настежь и прильнул к проёму, жадно глотая холодный ночной воздух. В собственной квартире творился какой-то радикальный пиздец. Рациональная картина мироздания громогласно трещала по всевозможным швам.
И вдруг за спиной — в тёмном коридоре — послышались шаги. Тихие. Звук шлёпающих босых ног по полу.
Сергей медленно обернулся. Рука рефлекторно опустилась на кобуру, висящую на спинке стула. Но пистолет он так и не схватил. Не потому что не был готов. А потому что пальцы выгнулись — как при столбняке — парализованные абсолютным, первобытным ужасом.
Из темноты коридора в тусклый свет кухни шагнула девушка. Валерия Скворцова. Та самая баба, чью фотографию он сегодня пять раз прикреплял к розыскному делу. Вот только выглядела она иначе.
Всё тело было покрыто чёрно-лиловыми синяками в форме огромных пальцев. На шее — багровые полосы от удушения. Глаза были чёрными — без белков, без зрачков. Просто чёрная, выжженная пустота. А изо рта... изо рта медленно стекала вода.
Девушка не шла. Она буквально скользила над полом, левитируя в нескольких сантиметрах от него, оставляя за собой мокрые босые следы, в которых по какой-то необъяснимой причине плавал чёрный пепел.
— Помоги мне, — прошептала она.
Голос звучал так, будто кто-то находился на дне бассейна и пытался докричаться сквозь толщу воды. И одновременно — верещал громом прямо в черепе Сергея, скребя изнутри по костям.
Женщина сделала ещё шаг вперёд. Запах газа, стоячей воды и разложения мгновенно заполнил кухню.
— Ты что... блядь... такое? — заорал Сергей, пятясь назад, пока не упёрся поясницей в подоконник. — Что тебе надо?
Лицо Леры изобразило улыбку. Кривую, как будто в фоторедакторе кто-то неудачно потянул за кривые. От этого движения кожа на её щеке треснула с сухим деревянным скрипом — так обычно хрустят лучины.
— Он ищет тело.
Сергей не успел осознать эти слова. Девушка — плотная, как спрессованное дерево — внезапно бросилась на него с нечеловеческой скоростью. В руках не было ни ножа, ни оружия. Она была безоружна. Но её пальцы заканчивались длинными, острейшими, иссиня-чёрными деревянными когтями. Они вцепились ему в грудь, разрывая одежду.
Сергей закричал. Попытался оттолкнуть её — но девушка, казавшаяся на вид такой хрупкой и измождённой, обладала силой заводского пресса. От неё смердело могилой и обжигающим холодом. Она прижала его к стене, и её лицо оказалось в метре от его лица. Изо рта хлынула очередная порция воды с запахом болотной тины.
— Он идет за тобой. Ты впустил его, — прошипела она ему прямо в губы.
И в этот момент Сергей увидел: из-под кожи, из разрывов на её шее, начинали вылезать живые, шевелящиеся, гнилые деревянные щепки.
Внезапно девушка обмякла. Тело Леры грохнулось на пол с треском, превратившись в груду трухи, чёрного пепла и ржавых гвоздей.
Сергей сполз на пол, не в состоянии справиться с собственным дыханием. Сжимал кровоточащую грудь. Трясло крупной дрожью. Он перевёл испуганный взгляд на стол.
Панно пульсировало. В глазах Бафомета колыхался насмешливый багровый огонь. Фигурка женщины у его ног снова приняла ту самую покорную позу, склонив голову.
— Блядь. Надо сжечь эту херню, — единственная мысль, превратившаяся в громкие слова, которая вытесняла страх, логику и остатки боли.
Мужчина вскочил, подбежал к столу и схватил деревянную доску. Она тут же обожгла руки леденящим холодом. Сергей бросился в коридор, споткнулся о собственный ботинок, упал, тут же вскочил снова, схватил панно и выскочил на лестничную клетку.
— Лифт, где чёртов лифт...
Пальцы никак не могли попасть по кнопке вызова. Плюнул. Не стал ждать. Побежал вниз по ступенькам, перепрыгивая через пролёты, прижимая к себе тяжеленную деревянную доску — источник неведомого зла.
Ночь была глухой. Тихой. Чёрной, как уголь. Улица, на которой стояла типовая панелька, где Сергей жил, была пустой. Следователь, едва не падая, подбежал к мусорным контейнерам.
В голове гудела боль. Палец, из которого он не так давно вытащил занозу, пульсировал, будто в нём бился колокол, и отдавало в висок.
Сергей швырнул панно в пустой металлический бак. Дерево смачно треснулось о стенку, издав глухой, тонущий звук.
Следователь обшарил карманы. Нашёл зажигалку — старую, с откидной железной крышечкой, долго горящую. Его гордость. Бензиновая. Надёжная. Не тухнет ни при какой погоде.
Он чиркнул зажигалкой — руки тряслись так сильно, что никак не мог сосредоточиться. Чиркнул ещё раз. Ещё. Ещё. Впустую. И вот наконец — на пятый раз — вспыхнул большой жёлтый язычок пламени.
Некогда было искать розжиг, бумагу, картонку, что-нибудь ещё. Сергей просто забросил горящую зажигалку внутрь контейнера.
И тут он окончательно убедился: законы физики — это законы физики. По ним живёт человеческий мир. Но оказывается, есть и другой мир, который срать хотел на любые законы физики.
Деревянное панно не просто загорелось. Оно вспыхнуло мгновенно — и пламя было совсем не обычным. Не оранжевым, не красным. А ядовито-зелёным. Неоновым. Огонь полыхнул метра на два вверх, обдав следователя жаром, воняя серой и палёными волосами — да так сильно, что Сергей был вынужден закрыть рот рукой и отойти на пару шагов назад, кашляя.
А из глубины мусорного контейнера послышался звук, заставивший колени подкоситься. Не тот треск дерева, потрескивающего в костре. Нет. Это был многоголосый, надсадный, душераздирающий крик. Будто кричали сотни, тысячи голосов — мужские, женские, детские. Своеобразный хор, абсолютно неспособный петь, — и всё это сливалось в один-единственный глухой голос, вибрирующий прямо в голове: «Ты можешь считать себя свободным — пока я позволяю. Но помни: цепь всегда на тебе».
Сергей попятился, закрывая лицо руками. Жар становился невыносимым. И тут пламя резко погасло. Так же внезапно, как вспыхнуло. Вокруг остался лишь вонючий едкий дым.
Сергей не верил своим глазам. Он осторожно подошёл к контейнеру. Заглянул внутрь. На дне, среди горки серого пепла, лежал абсолютно целый, нетронутый, лишь слегка почерневший от копоти кусок дерева.
Чёртов Бафомет смотрел на следователя с нескрываемой насмешкой. Женская фигура исчезла. На её месте теперь зияла пустота — покрытая глубокими, грубыми сколами.
Сергей уничтожил Леру — но не дьявола.
Следователя скрутило так, что боль едва была выносимой. Он схватился за живот — в один момент даже подумал, не язва ли какая лопнула на нервной почве. Собравшись с последними силами, развернулся и рванул к своему подъезду. Нужно собрать вещи и валить. Куда — неизвестно. Куда угодно. Хоть на край света, но подальше от проклятого дерева.
С болящим, крутящим животом кое-как добрался до своего этажа. Дрожащими руками открыл дверь. Квартира была наполнена запахом хвои.
Сергей направился в спальню, распахнул дверцы шкафа — и в очередной раз за этот вечер почувствовал себя парализованным насмерть.
Из зеркала на внутренней стороне дверцы на него смотрело собственное отражение. Что-то было не так. Глаза. Его собственные, серые глаза — сейчас были залиты золотистым свечением. Привычно круглые зрачки превратились в тонкие горизонтальные щели.
Он поднял руку — коснуться лица. Странное отражение повторило жест с точностью до миллиметра. Но Сергей сам видел: кожа на его руке меняет цвет. Неравномерно, пятнами. А мышцы внутри — наливаются нечеловеческой силой.
Он перевёл взгляд на шею. На ней, плотно прилегая к коже, висела толстая цепь. Чёрная. Сделанная, казалось, из самой тьмы. Конца её не было видно — она уходила куда-то за пределы зеркала, в бесконечность, туда, где на невидимом троне восседал Пятнадцатый аркан.
Сергей ворвался в попытку крика. Из горла вырвался лишь низкий, вибрирующий рёв. В темноте квартиры — позади — послышались тяжёлые, булыжные шаги. Кто-то подошёл к мужчине. И по-хозяйски хлопнул обжигающе холодной рукой по плечу.
— Добро пожаловать в мой мир, — сообщил голос прямо в голове следователя Одинцова.
На работе он был как штык вовремя, минута в минуту. Форма сидела на нём идеально — отглаженная, безупречная. Мужчина был добродушен, улыбался коллегам и пил кофе у себя в кабинете.
Никто из сослуживцев не заметил, что от него вдруг начало пахнуть костром. Никто не замечал, как во время подписания протоколов он ненадолго замирал — и в глазах вспыхивал багровый, голодный огонь.
Отдел уголовного розыска Северного района всегда считался шумным и суетливым местечком. Здесь мало кто мог расслабиться. Но последние пару месяцев — с тех пор, как наступила глухая, бесснежная зима — атмосфера в отделении стала тяжёлой и тревожащей. Люди шептались. Если и говорили в полный голос, то старались не задерживаться допоздна. Уборщицы ни за какие деньги не соглашались мыть полы в конце коридора, где находился кабинет следователя Одинцова.
Сергей изменился. Внешне — всё тот же крепкий мужчина с проницательным взглядом. Но от него теперь исходил шлейф какой-то инфернальности. Он вдруг перестал сутулиться. Его походка стала тяжёлой, чуть переваливающейся — каждый шаг отдавался гулко, как будто на подошвах у него были свинцовые набойки. Но страшнее всего для коллег — и вообще для всех, кто видел его глаза раньше — было вот что. Раньше они были серыми. Усталыми и обычными. Теперь они мерцали. Поглощая свет.
Удивительно было то, что он вдруг начал раскрывать дела с пугающей эффективностью. Подозреваемые кололись на первом же допросе. Готовы были сесть, сдать, убить — да что угодно, лишь бы Одинцов перестал с ними разговаривать.
Молодая криминалист-стажёр Анна боялась Одинцова до дрожи в коленях и руках. В тот вечер она дежурила в лаборатории, когда привезли тело из ИВС — изолятора временного содержания. Мелкий домушник. Тот самый, которого Одинцов буквально накануне провожал на допрос. Официальная причина смерти, согласно заключению судмедэксперта: суицид. Повесился в одиночной камере.
Анна стояла над металлическим столом, залитым мертвенно-бледным светом хирургических люминесцентных ламп. Включила диктофон.
— Мужчина, тридцать два года. Причина смерти — асфиксия, — она остановилась. Сглотнула. Аккуратно повернула голову мертвеца. — Странгуляционная борозда... Странгуляционная борозда характерна... Странно — Девушка наклонилась ближе.
На шее уголовника не было следов ни от простыни, ни от одежды, ни от чего-либо, чем можно было бы перекрыть дыхание. Зато были другие следы — глубокие, багровые отпечатки. Следы от широких, плоских звеньев какой-то цепи. Массивной. Тяжёлой. И ещё кое-что. Кожа вокруг синяков была покрыта гноящимися царапинами, из которых торчали чёрные щепки. Чтобы это заметить, нужно было приглядеться.
И — ещё одна странность — труп пах не трупом. Он пах хвоей. Точно так же пах кабинет Одинцова.
Девушка разглядывала раны, склонившись над столом, и не заметила, как в секционную бесшумно открылась дверь.
Анна вздрогнула. Скальпель выскользнул из пальцев — с лихим звоном покатился по полу. На пороге стоял Сергей. На нём был тёмный костюм — безупречный, сидящий как вторая кожа. Он смотрел на девушку не моргая.
— Работаешь, Анечка?
Голос — низкий, чуть порывистый, с едва уловимой вибрирующей хрипотой. Как будто за обычными человеческими связками скрывалась огромная глотка хищника.
— Д-да... Сергей Николаевич... осматриваю труп...
Одинцов медленно подошёл к столу. Лампа над его головой внезапно начала тихонько гудеть. Воздух в морге — и без того прохладный — стремительно начал вымерзать. Анна заметила, как изо рта следователя вырвался пар.
— Морально слабый человек, — произнёс Одинцов, не глядя на труп, впившись глазами только в девушку.
Его взгляд карабкался по её лицу. По шее. По ключицам. И от этого взгляда у девушки всё сжалось в ледяной ком.
— Не выдержал груза вины, — Одинцов протянул руку — и аккуратно убрал выбившуюся прядь волос ей за ухо. Его пальцы были ледяными. Можно даже сказать — мертвенно-холодными.
Девушка замерла. Не в силах преодолеть животный ужас, сковавший всё тело. Она хотела сделать хотя бы шаг назад — но ни одна мышца не послушалась. От следователя исходило всё подавляющее, мощнейшее ощущение власти и угрозы. Колени сами собой подгибались, готовые преклониться.
— Вы... вы были последним, кто с ним разговаривал, — пролепетала она заплетающимся языком, явственно ощущая, как по спине течёт холодный пот.
— Был, — согласился Сергей.
Кривая усмешка скользнула по его лицу в свете лампы. Они смотрели друг другу в глаза. И на секунду Анне показалось, что зрачки следователя вдруг вытянулись — тонкие горизонтальные линии.
— Люди так хотят свободы... — произнёс он тихо. — И то же время сами на себя накидывают цепи. — Он убрал руки в карман, развернулся и пошёл к выходу. У самых дверей Одинцов остановился, но не обернулся. — Не лезь вглубь. Там можно накопать то, что тебе не понравится.
Дверь закрылась за ним. Анна медленно осела прямо на пол — рядом со столом. Её в буквальном смысле колотило. Руки ходили ходуном.
Взгляд упал на скальпель, валяющийся под столом. На чистом белом кафеле рядом с ним появилось — непонятно откуда — что-то тёмное. Грязь. Пепел, чернеющий вперемешку со слизью. И отпечаток. Огромный. Чёткий. След копыта.
Анна не смогла уснуть. Она заперлась в архиве, ковыряясь в делах. Несмотря на то что мозг в голос кричал ей: беги, увольняйся, уезжай из города — любопытство и острое чувство несправедливости происходящего оказались сильнее.
Она подняла все дела, которые вёл Одинцов за последние два месяца. Шесть дел. Шесть подозреваемых. Все шестеро мертвы.
Первый вскрыл себе вены в камере куском пластика. Второй ухитрился захлебнуться водой в унитазе. Третьего обнаружили в автозаке с естественной странгуляционной бороздой на шее. Остальные трое — кто как, но каждый раз нелепо, невозможно, необъяснимо.
И у всех шестерых в заключениях судмедэкспертов фигурировали одни и те же странные детали: специфический запах хвои. Микроскопические щепки в ранах. Следы сильнейшего психологического шока. И лица — лица мертвецов застывали в выражении нечеловеческого ужаса.
А потом Анна дошла до дела Валерии Скворцовой. Та самая девушка. Пропала без вести. Собственная квартира, заперта изнутри.
В папке лежали фотографии. На одной из них — стена над кроватью. Обои на ней вздулись и образовывали форму большого прямоугольника. В описании к снимку значилось: деревянная доска, панно, резьба по дереву. Статус: изъято при транспортировке следователем Одинцовым.
Анна сидела на полу между огромными стеллажами с архивами, обложившись тонной бумаги.
Часы показывали почти три ночи. Стояла звенящая тишина. Вдруг где-то в конце коридора лязгнула металлическая решётка. Анна замерла, перестав даже дышать.
В отделение ночью мог зайти только дежурный. Но архив располагался в подвальном помещении — без спецпропуска хода сюда не было никому. Тем не менее шаги были отчётливыми. Это был не звук милицейских берцев. Нет. Что-то тяжёлое хрустело по бетону. Что-то огромное — сдирающее когтями краску с пола.
Хрясь. Хрясь. Хрясь.
Лампы в коридоре начали лопаться — одна за другой. Мерцать и лопаться. Бах. Бах. Бах. Тьма медленно, но решительно надвигалась в сторону архива.
Анна — охваченная паникой — вскочила и бросилась к массивной железной двери. Навалилась на ручку изо всех сил. Замок щёлкнул. Дверь закрыта. Девушка в ловушке.
Из-под щели потянуло холодом — противоестественным, нутряным. А потом пополз густой, едкий дым. Запах серы становился плотным, почти материальным — резал глаза, забивал горло.
— Кто там?! — крикнула Анна, пятясь к стеллажам.
С полки сорвалась папка. Пожелтевшие листы разлетелись по полу. Ответа не последовало. Но в голове зазвучал низкий, клокочущий смех. А следом — голос:
— Ты искала меня, птичка?
Массивная стальная дверь архива вдруг выгнулась внутрь. Металл застонал как живой и прямо по центру появилась огромная вмятина — будто снаружи колотили кувалдой размером с автомобиль.
БУМ.
Петли заскрипели. С потолка посыпалась штукатурка.
БУМ.
И вот дверь сорвалась с верхней петли. В образовавшейся щели не было света — потому что в коридоре стояла абсолютная тьма. И из этой тьмы на Анну смотрели два багровых глаза с горизонтальными щелями вместо зрачков.
В щель просунулась рука. Нечеловеческая, огромная конечность, будто сплетённая из чёрного дерева — пронизанная полусгнившими, удерживающими её цепями. Длинные, похожие на сучья когти вцепились в край двери — и с ужасающим скрежетом начали отгибать и рвать сталь, как картонку.
Тот, кто стоял в коридоре, не мог догадываться, что его тело — всего лишь марионетка. Его рот был неестественно широко открыт. Челюсть висела на разорванных мышцах. А из глотки в человеческий мир вытаскивала себя сущность Пятнадцатого аркана.
Стальная дверь архива, весившая чёрт знает сколько сотен килограммов, с жутким воплем поддалась. Верхняя петля лопнула, выстрелив болтами в стену. Дверь перекосилась и кощунственно рухнула внутрь архива, подняв облако многолетней пыли.
Анна отскочила за стеллажи. Зажала рот обеими руками, не давая себе возможности закричать. Кричать очень хотелось, а сердце колотилось так, что казалось сейчас сломает рёбра и просто вырвется из груди, разорвав кожу, и выбежит на хрен.
Архивная пыль медленно оседала обратно. В образовавшийся дверной проём ввалился следователь Одинцов. Точнее анатомический скелет, который от него остался.
Костюм лопнул по швам. Тело выгнулось под непропорциональными, нечеловеческими углами — позвоночник явно был сломан, поскольку телу нужно было освободить место для того, что рвалось наружу. Голова болталась где-то сбоку. Глаза были выжжены и из пустых глазниц сочилась будто чёрная смола вместо крови.
Из разорванной груди и горла возвышалась фигура чудовище, сотканное из самой тьмы и гниющего дерева. Фигура Бафомета. Козлиные рога скребли по потолку, сбивая и без того отваливающуюся штукатурку. Тварь не шла — она скользила, перебирая огромными копытами, ощупывая огромными когтями металлические полки стеллажей, сбрасывая коробки с документами.
Анна ползла назад между рядами. Единственный выход, к которому она пыталась добраться — вентиляционная шахта, находилась в дальнем углу.
— Куда же ты, птичка?
Она снова услышала голос. Прямо внутри черепа, отдающий нестерпимой болью в висках. Из ушей, из носа пошла кровь.
Слева от неё рухнул стеллаж — металлические полки выгнулись, как фольга. Сотни картонных папок ливнем рухнули на пол. Анна вскрикнула и шарахнулась в сторону, сильно ударившись плечом о стену. Обернулась.
Сущность стояла прямо над ней. Багровые глаза с садистским удовольствием рассматривали её. Из пасти капала слизь, прожигающая линолеум. Но лицо Бафомета было не самым страшным зрелищем.
В тот вечер на шее его висела широкая, многотонная цепь. На концах её болтались, как марионетки, шестеро — те самые подозреваемые из дел Одинцова. Полупрозрачные формы, покрытые пеплом. Лица искажены вечным ужасом. Среди них была Лера.
Прижав Анну к стене, сущность медленно склонила козлиную морду к её лицу. Запах разлагающегося трупа был настолько силён, что девушку мгновенно вырвало желчью прямо на пол. Холодная ладонь легла на её голову. Длинный коготь прикоснулся к щеке — оставив глубокую царапину.
— Всё, до чего ты докопалась — пришло к тебе. Я даю лишь то, чего вы сами просите.
Коготь опустился ниже — прямиком к горлу. Анна зажмурилась, готовясь к тому, что сейчас её просто рубанут или свернут ей шею. Но вместо этого почувствовала, как на горло ложится что-то холодное, тяжёлое и жёсткое.
Она открыла глаза. Вокруг шеи затягивался синтетический чёрный шнурок — сам по себе, без чьих-либо рук. Анна захрипела и вцепилась в него пальцами. Так же, как когда-то Лера — она изо всех сил пыталась просунуть пальцы под жёсткую нить. Шнурок впивался в кожу, как стальная колючая проволока, не давая никаких шансов. Воздух перестал поступать в лёгкие. Перед глазами поплыли белые круги.
Бафомет с наслаждением наблюдал за конвульсиями девушки. Он жрал её страх и отчаяние — втягивал в себя всё. Тело его становилось более плотным. Анна билась в судорогах, сбивая костяшки пальцев в кровь о бетонную стену.
Внутри всё её тело держалось только за счёт одной мысли: нельзя сдаваться. Нельзя оказаться среди этих теней, нацепившихся на себя цепи дьявола. Из последних сил рука — будто и не задумываясь — скользнула в карман халата. Зажигалка.
Почти теряя сознание, Анна судорожно нащупывала колёсико. Но большой палец, в крови, неуклюже скользил по нему — раз, два, три. И всё же девушка справилась. Вспыхнул огонёк.
Она тут же сунула зажигалку в висящее над ней в иссохшее тело Одинцова, служившее костюмом для сущности. Эффект был мгновенным.
Сущность взвыла так, что физическая волна этого голоса отбросила Анну на несколько метров. Шнурок на шее лопнул. Девушка жадно впилась в воздух, заходясь в мучительном кашле.
Тело Одинцова охватило ядовито-зелёное пламя. Дьявол заметался по архиву, круша всё на своём пути, сцепившись с пространством в неравной схватке. А затем демон поднял взгляд на девушку и бросился к ней, протягивая горящие деревянные когти с единственным желанием растерзать. Но пламя охвативало его полностью. Чёрная фигура сжималась и искажалась. Но в последний момент огромная лапа всё же сомкнулась на ладони девушки.
Анна закричала от нестерпимой боли. Кожа на руке тут же почернела и лопнула, мышцы будето штопором кто-то выкрутил и оставил кусками болтаться снаружи Затем раздался хлопок похожий на небольшой взрыв и сущность исчезла. В архив ворвалась гробовая тишина.
Шипел только слегка оплавленный линолеум. В воздухе кружился чёрный пепел, медленно оседая на пол. Анна лежала на полу, тяжело дышала. Рука пульсировала дичайшей болью.
С трудом приподнявшись на локтях, Анна посмотрела в центр комнаты — туда, где только что зелёным огнём полыхала хрень из преисподние. На полу лежал человек.
Одинцов кажется был жив. Его тело было обожжено, но он дышал, грудь явно вздымалась. Прихрамывая Анна подползла к нему.
— Сергей Николаевич... — прохрипела она.
Мужчина открыл глаза. И какое же счастье было снова увидеть его серые и уставшие глаза. Человеческие. А не эти чертовы козлиные зрачки. Она едва не расплакалась прямо тут же от одного только вида этих обычных глаз без бордового свечения.
Он с трудом посмотрел на неё непонимающим взглядом, затем медленно окинул взглядом собственные руки, покрытые волдырями.
— Аня?.. Что... что здесь случилось? — он попытался приподняться, но тут же со стоном откинулся назад. — Господи, как же всё болит...
Он ничего не помнил. Конечно, не помнил. Тварь ушла, оставив после себя сломанную, пустую оболочку.
Девушка зарыдала из-за всего сразу. От облегчения. От боли. От пережитого ужаса. От того, что она выжила в схватке с дьяволом. И просто от того, что это непостижимо — выжить в схватке с дьяволом.
Месяц спустя Одинцов уволился по состоянию здоровья. Официальная версия гласила: в архиве произошло короткое замыкание, повлёкшее взрыв и пожар. Всё списали на износ здания. Все причастные и проверяющие получили нагоняй.
Анна была переведена в другой отдел, в другом районе. Малая подвижность левой руки осталась с ней навсегда. Врачи едва справились с тяжёлым некрозом тканей — последствием химического ожога непонятного происхождения. Откуда взялся ожог, так никто и не понял.
Она старалась не вспоминать ту ночь. Выбросила все книги, в которых хоть как-то упоминалась эзотерика. Перестала смотреть ужастики и любые передачи, связанные с мистикой. Вышвырнула всё чёрное, что у неё было. Спала только с включённым светом.
Жизнь потихоньку возвращалась в нормальное русло.
Однажды вечером Анна вернулась с дежурства домой, приняла душ, налила горячего чая, включила телевизор, уселась на диван и начала расслабляться.
Раздался звонок в дверь.
Девушка вздрогнула — и, конечно, насторожилась. Она никого не ждала. Часы показывали одиннадцать вечера.
Анна подошла к двери, посмотрела в глазок. На лестничной клетке было пусто.
— Кто там? — громко спросила она.
В ответ — тишина.
Анна уже хотела отойти от двери, как взгляд упал на пол прихожей. Из-под входной двери медленно втекала струйка воды. Девушка замерла, не в силах оторвать взгляд от расширяющегося мокрого пятна на коврике. Запахло тиной. Старой хвоей. И тут в тишине квартиры раздался звук — тихий, механический.
Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Со стороны кухни.
Девушка медленно обернулась. На газовой плите одна за другой поворачивались ручки конфорок. Послышалось шипение выходящего газа.
В дальнем углу коридора — туда, куда не доставал свет люстры, — сгустилась тьма. И из неё вышла высокая мужская фигура со свинцовой кожей. В глазах горело багровое торжество.
Он не сгорел ни в каком архиве. Он просто вернулся туда, где ему было комфортно. Вернулся к деревянному панно.
Мужчина медленно поднял руку, демонстрируя зажатый в пальцах толстый чёрный синтетический шнурок.
— Я же говорил, птичка, — снова раздался в её голове вибрирующий голос. — Цепь всегда на тебе.
Анна хотела закричать, но воздух из лёгких исчез. Шнурок материализовался на её шее из ниоткуда, затянулся сам собой и начал вытягивать девушку в окончательную, вечную тьму.
— Тьма. Она трахает вас со всех сторон, растворяя то, что могло бы остаться от сознания...
У Анны как будто не было больше лёгких, чтобы сделать вдох. Кислородное голодание. Нет голосовых связок, но крик продолжает проступать бесконечным беззвучием. Кровь превратилась в густую смолу, отрывающуюся вниз, летящую толстыми тянущимися каплями. Кости — жёсткие, сухие, никчёмные волокна — ощущаются каждым проклятым миллиметром новой тюрьмы. Массивная цепь намертво въелась в деревянную шею.
И постоянное ощущение: он сидит на своём кубе. Слышится, как бьётся, колотится его огромное чёрное сердце. Оно питается страхом. Ему нужен страх — каждую секунду, в течение целой вечности. Те, кто ищут смерти, никогда её не найдут в Пятнадцатом аркане. Здесь есть только рабство.

Осень в тот год выдалась поганой, очень похожей на затяжную, гнойную болезнь, непременно ведущую к летальному исходу. Москва снова и снова задыхалась в плотном саване сизого смога и непрекращающейся ледяной мороси. Небо напоминало брюхо мёртвого кита — раздутое, серое и зловонное, давящее всей тяжестью на шпили высоток и бетонные коробки спальных районов. Люди на улицах походили на смирившихся, сгорбленных призраков, бредущих сквозь слякоть с единственной целью: спрятаться в тепло офисов, вагонов метро и тесных кухонь.
Антон Тяпкин был одним из этих призраков. Ему было всего двадцать шесть, но внутри он чувствовал себя уже стариком, из которого по капле уничтожали всю жизненную силу. Работа в отделе аналитики крупного маркетингового агентства была апофеозом бессмысленности: бесконечные таблицы, графики, цифры, диаграммы и вечные споры с отделом продаж. Всё как обычно: одни утомлённые буднями люди пытаются продать ненужные вещи другим, таким же утомлённым людям.
Вечера Антон проводил в своей съёмной однушке на окраине города. В полной тишине. Хотя... Несколько звуков её всё же нарушали: монотонное гудение холодильника и мерный стук капель, падающих из неисправного крана. Кап. Кап. Кап.
Депрессивная, давящая пустота с каждым днём затягивала парня всё глубже. Уже практически лишённый счастья и способности чувствовать, Антон буквально отсчитывал дни до пенсии, до которой было чертовски далеко. Он был морально пуст. Но всё же где-то в глубине души ещё теплилась надежда на то, что однажды жизнь распахнёт свои объятия и подарит что-то интересное и эмоциональное, что-то помимо работы и дома. Вселенная нас слышит! И она не заставила себя ждать.
Всё началось в пятничный вечер. Антон в стотысячный раз возвращался с работы. Тяжёлые двери станции метро «Алтуфьево» вышвырнули парня на улицу, прямо в свежую, но уже истоптанную, грязную слякоть. Уличные фонари тужились обдать тротуары тусклым, болезненно-жёлтым светом, но им не хватало ни мощности, ни желания пробить пелену тумана. Толкаясь среди таких же, как он, людей, Антон добрёл до автобусной остановки.
Внезапно Антон замер. На какое-то мгновение ему вдруг показалось, что мир остановился, а бредущие мимо люди встали, как вкопанные. Всё вокруг провалилось в апокалиптический вакуум.
Тяпкин проморгался, протёр пальцами глаза, пытаясь избавиться от ледяных капель мороси. Впереди неподвижно стоял мужской силуэт. Странный. Неестественный. Сквозь пелену непогоды и слезящиеся от усталости глаза Антон никак не мог разглядеть фигуру детально.
В тот момент Тяпкин не мог ответить сам себе на, казалось бы, элементарные вопросы: какое у незнакомца лицо? Есть ли у него глаза, нос и рот? Он не мог зацепиться взглядом ни за одну отличительную черту. Но парня не покидало гнетущее ощущение: с этим существом что-то кардинально не так. В нём крылось нечто инородное... потустороннее, хотя Антон так и не смог бы объяснить, что именно его отталкивало. Но как только глаза присмотрелись, Антон понял, что то была просто фигура высокого, возможно, худощавого человека. Вместо одежды на нём висела бесформенная тряпка, похожая на мешок из-под картошки, измазанная грязью почти до колен. И вот в чём Антон был абсолютно уверен: грязь на этой жуткой мантии была не городской! Это не брызги бензиновых луж и не белёсые разводы от соли. Это была настоящая чёрная, жирная земля, превратившаяся в густую грязь.
В тусклом свете уличных фонарей то, что можно было бы назвать лицом, мелькнуло на несколько секунд и снова скрылось в потёмках «капюшона». Серое, безликое, словно слепленное из сырой глины. Там, где по всем канонам человеческой анатомии должны были находиться глаза, зияли две чёрные дыры, обладавшие поистине космическими свойствами — они будто поглощали любой свет, падающий на них.
Тяпкин снова и снова тёр глаза, тряс головой, пытаясь отогнать марево. Но ничего не получалось. Силуэт по-прежнему стоял на месте, а Антон оцепенело таращился на него. Мышцы словно парализовало, и как парень ни старался заставить себя хотя бы шелохнуться, ни одна часть тела ему не подчинялась. Зато незнакомец осторожно, но уверенно сделал шаг навстречу застывшему Тяпкину.
Его шаги отличались от людской поступи. Существо двигалось неровно, с перебоями, ломано и подёргиваясь. Эта походка напоминала танец богомола, готовящегося атаковать свою жертву.
Существо приближалось. В нос ударил плотный запах перегноя и опавших листьев, сбившихся в кучи и пропитанных дождём нескольких сезонов. Запах сырой земли и её мощи.
Антон был ни жив ни мёртв. Он уже оставил попытки пошевелиться, но чем ближе подходило существо, тем хуже становилось парню. Концентрация страха внутри достигла всех мыслимых пределов; ужас был готов вот-вот разорвать психику в клочья, лишив сердце способности биться. Он больше не хотел ни кричать, ни бежать. В голове звенела пустая тишина, и лишь один вопрос отдавался под сводами черепа, оставаясь без ответа: неужели правда весь мир встал и не видит того, что видит он?
Из-под мешковатого балахона показалась длинная рука с пальцами, похожими на сучья дерева, выросшего в аномальной зоне. Антон опустил глаза — единственный орган, который ещё хоть как-то двигался, — и уставился на изломанные ногти, напоминавшие кору многовекового дуба. Под ними чернели комья всё той же земли.
Крючковатые пальцы сначала осторожно прикоснулись к руке Антона, а затем намертво вцепились в рукав куртки, сквозь ткань впиваясь буквально в самые кости.
Тяпкин попытался набрать в грудь побольше воздуха, чтобы издать истошный крик в надежде, что именно вопль посреди оживлённой в час пик Москвы заставит людей заметить его и прийти на помощь. Но не то что крик, даже воздух не смог пробиться сквозь парализованное горло.
— Ты пустой... — в ушах прозвучал тяжёлый, хриплый голос существа.
Ужасающий голос. Потрёпанный веками, погребённый под земными пластами. Будто раскалённые на солнце в течение миллионов лет камни вдруг начали тереться друг о друга, искажая любые звуки.
— Город жрёт тебя... — существо снова погрузило сознание парня в пучину своего хтонического вокала.
Тяпкин пытался выдавить из сжавшихся голосовых связок что-то наподобие слова «отпустите», но этот писк, похожий на ультразвук летучей мыши, никто не услышал — даже сам Антон. Однако парень был уверен: существо слышало. Оно слышало каждую заблудшую, одинокую мысль в голове насмерть перепуганного клерка.
Но обретший плотность силуэт, вместо того чтобы внять отчаянной мольбе, подался ещё ближе. Гнилостный жар обдал побледневшее лицо Тяпкина. В этот момент Антон смог разглядеть в тени капюшона серые губы, растягивающиеся в тонкую линию — совершенно несмешную пародию на улыбку. Между приоткрывшимися губами-нитями мелькнули острые, как у мегалодона, зубы.
— Приходи на праздник... Наполнишься!
Существо схватило парня за вторую руку, сдавило её до резкой боли, заставив пальцы разжаться. Поднеся раскрытую ладонь Антона близко к своему лицу, монстр что-то вложил в неё, с силой впечатав предмет в кожу. Тяпкин вздрогнул и на одних инстинктах сжал кулак, пряча внутри переданную вещь.
Силуэт отпустил рукав куртки, сделал шаг назад, растворяясь в осеннем мареве, и исчез.
В ту же секунду московская жизнь вернулась в привычное русло. Толпа снова хлынула в разные стороны, спеша по своим делам. Кто-то толкнул Тяпкина плечом, кто-то грязно выругался; где-то просигналила машина и тут же получила в ответ такой же матерный клаксонный возглас.
Антон снова оказался в эпицентре городского тайфуна, но пока не мог к нему адаптироваться. Он просто стоял посреди тротуара и судорожно хватал ртом воздух, прижимая руку к груди, будто пытался распрямить сжавшиеся в тугую пружину нервы.
— Это просто алкаш... — бормотал он себе под нос, озираясь по сторонам. — Просто долбаный алкаш, допившийся до белки... Блядь... Точно белку словил... Сука, напугал...
Но как бы ни лепетал язык, пытаясь успокоить разум и найти рациональное объяснение, мозг отказывался в это верить. Мозг — аналитический, привыкший к экселю, формулам, расчётам и прогнозам, — истошно верещал тонким, противным голоском, что никакой это не городской сумасшедший! Это было то, чего в принципе не должно существовать в природе!
Внезапно парень вспомнил, что «алкаш» что-то впихнул ему в руку. Он медленно разжал кулак. На ладони лежал небольшой клочок прямоугольной формы. Похоже на визитку. Но не бумажную и не картонную, не такую, какие Антон привык пачками получать на конференциях и мероприятиях. Этот клочок был чуть бархатистым, упругим, тёплым... Честно говоря, на ощупь он до одури напоминал кожу. Человеческую. Нежную и бархатную, будто аккуратно срезанную с чьих-то щёк. Или с ягодиц...
— Дерьмо... — прошептал Антон, с ужасом разглядывая «визитку».
Он хотел швырнуть эту мерзость в ближайшую урну, но взгляд наткнулся на буквы, выцарапанные на визитке. Они не были написаны обычными чернилами. Похоже, кто-то выжег эту надпись, оставив стойкий багрово-коричневый след, напоминающий заживающую рану. Края букв слегка расплывались, словно впитываясь в поры этой необычной «бумаги».
«Фестиваль «Корни». Возвращение к истокам. Станция 73-й километр. Пятница.
Следуй за звуком на закате».
На визитке больше не было ничего: ни привычных QR-кодов и ссылок, ни контактов организаторов, ни точного адреса. Абсолютная пустота, если не считать этого странного послания.
Тяпкин так и не смог вышвырнуть кусок изувеченной кожи, хотя всем нутром желал этого. Внутренний голос, давным-давно замолчавший, вдруг очнулся и запротестовал, приказав сложить «визитку» вдвое и спрятать во внутренний карман куртки.
Следующая неделя превратилась для парня в нескончаемый ад. Он практически перестал спать. Едва глаза закрывались, как тело проваливалось в холодное пространство, пропитанное запахом хвои и мха. Казалось, огромные лапы хвойных деревьев, извиваясь, словно змеи, тянутся к нему. А где-то вдалеке слышалось отчётливое «бум... бум... бум...», будто исполинское сердце ритмично качало кровь земли. Запах хвои постепенно смешивался с тошнотворным ароматом сырого мяса и железа. И вот он, скрученный, стоя на коленях на сырой земле, рвёт голыми руками кусок парного мяса, с хрустом отгрызая от него жилы.
Тяпкин просыпался в холодном поту, пытаясь кричать, но ни единого звука не выходило из сдавленного горла. Он вроде бы бодрствовал, но запах в квартире стоял странный: гнилостная плесень и... алкоголь. Антон вскакивал и судорожно метался по всей квартире, пытаясь найти источник хотя бы плесени. Спиртного в его доме не водилось уже очень давно.
Однажды утром, когда Антон чистил зубы, он, прополоскав рот, выплюнул в раковину сгусток чёрной земли вместо белой зубной пены. Остолбенев, парень не моргая уставился в белоснежный фаянс, по стенке которого медленно стекала жирная грязь. Антон зажмурился, потряс головой, и наваждение исчезло. Раковина была чиста, но мерзкий земляной привкус во рту никуда не делся.
— Я схожу с ума... Просто схожу с ума. Ничего этого нет и быть не может, — шептал Антон, остервенело оттирая раковину от невидимой грязи.
Аппетит почти покинул парня. Всё, что попадало в рот, казалось на вкус как пластик — мёртвый, лишённый вкуса, отвратительный пластик. Антон начал стремительно худеть, под глазами залегли фиолетовые тени, которые с каждым днём становились всё темнее, превращаясь во впалые мешки. Кожа постепенно делалась серой, сухой и безжизненной.
Коллеги на работе начали замечать, что с аналитиком творится что-то неладное. Слухи рождались один за другим, каждый изощрённее предыдущего. Одни шептались, что Тяпкин связался с наркоманами, другие — что подхватил неизлечимую болезнь, непременно венерического характера, а третьи считали, что парень просто допился. Офис шушукался, хихикал, тыкал пальцами в спину, но Антону было абсолютно плевать.
Данные на экране рабочего монитора с пугающей скоростью теряли для него всякий смысл. Совещания превратились в пустой брёх собравшихся людей, не несущий никакой смысловой нагрузки. Единственной вещью, которая оставалась для Антона важной и существенной, был кусок кожи с приглашением на фестиваль. Он так и не смог его выкинуть; более того, он упорно таскал его с собой, то и дело нащупывая во внутреннем кармане. Эта «визитка» стала для него единственным предметом, в котором, как казалось Тяпкину, билась настоящая жизнь — пульсирующая и многообещающая.
Антон перерыл весь интернет в поисках информации о грядущем событии. Десятки часов он убил, просиживая на тематических сайтах и форумах, вчитываясь в тонны бесполезного, как выяснялось позже, текста. В сети ничего не было. Ни-че-го. Ни единого упоминания о фестивале «Корни». Более того, парень даже не смог вычислить, где находится эта чертовка станция «73-й километр». В цифровом пространстве этого мероприятия просто не существовало.
В четверг Тяпкин впервые познакомился с таким понятием, как паническая атака. Вечером он стоял у окна, глубоко погрузившись в свои мысли, и смотрел на засыпающую Москву. Внезапно парень всем телом ощутил, что стены комнаты начали сужаться, сдавливая его со всех сторон. Потолок медленно двинулся вниз, обещая пригвоздить Антона к полу. Квартира давила, лишая кислорода. Антон ломанулся к двери, но тут же замер: бежать было некуда. Он рухнул на колени и вцепился пальцами в горло, широко разевая рот в тщетных попытках глотнуть воздуха. Ему казалось, что он вот-вот умрёт — прямо сейчас, так нелепо и глупо.
По уже выработавшейся привычке Тяпкин сунул дрожащую руку во внутренний карман и сжал карточку. В то же мгновение тело вернулось в нормальный ритм, а под ногами снова появилась твёрдая почва. Стены отступили. Дыхание постепенно начало выравниваться, сердце — успокаиваться.
Утром в пятницу Антон встал по звонку будильника, но собираться на работу не стал. Он отключил рабочий телефон и равнодушно бросил его в ящик стола. Натянул тёплые вещи, достал с антресолей походную штурмовку, к которой не притрагивался уже долгие годы, обулся в тяжёлые ботинки и вышел на улицу. Он не взял с собой ничего, кроме кожаной карточки с приглашением.
Метро. Площадь трёх вокзалов. Резкие запахи мазута, поездов и дешёвых беляшей. Шумные пригородные кассы. Антон обошёл два вокзала, и только на третьем кассирша признала существование станции, и парень всем нутром понял: ему надо именно туда и никуда больше.
— Вам до куда? — монотонно спросила женщина в окошке.
— Станция... Станция семьдесят третий километр, — голос Антона предательски дрогнул.
Кассирша нахмурилась, её пальцы зависли над клавиатурой.
— Семьдесят третий? Молодой человек, вы ничего не путаете? Там нет платформы. Точнее, есть, но она давным-давно заброшена. Там никто не останавливается, поезда мимо идут.
— Мне нужно туда, — упрямо, почти со злостью чеканя каждое слово, сказал Антон, глядя ей прямо в глаза.
— До шестьдесят восьмого могу пробить, — пробормотала она, поспешно отводя взгляд. — А дальше пешком по путям пойдёте, если вам так приспичило.
Антон оплатил билет и направился к турникетам. Ему, честно говоря, было абсолютно плевать, останавливаются там поезда или нет. Он доберётся до семьдесят третьего километра, чего бы ему это ни стоило.
Электричка была полупустой. Люди старательно расселись подальше друг от друга и уткнулись в телефоны. За окном мелькали индустриальные пейзажи, склады, бетонные заборы, расписанные граффити. Но с каждой оставленной позади станцией город постепенно начал сдавать свои позиции, уступая природе. Сплошные куски бетона сменялись осенними полями, перелесками и дачами.
Постепенно начало смеркаться. Небо наливалось тёмно-серым, маслянистым цветом, готовясь пролиться очередным холодным дождём.
Чем дальше электричка уезжала от Москвы, тем меньше оставалось людей в вагоне. К платформе «68-й километр» Антон остался один. И без того тускловатое освещение внезапно заморгало и практически исчезло. За окном не было видно ровным счётом ничего. Сплошная темнота и стена непроницаемого сосново-елового леса. Электричка мчалась как будто в самую чащу. Антон же буквально прилип к стеклу, усиленно всматриваясь в непроглядную картину за окном.
Неожиданно по радиосвязи сквозь рвущий уши треск и помехи раздался голос. Машиниста, скорее всего, как  подумал Антон.
— С-с-следующая... остановка... с-с-семьдесят... — слово «третий» провалилось в небытие, но голос, казалось, этого и не заметил: — В-в-выходи-и-и...
Электричка резко дёрнулась. Антон больно ударился о стекло, едва не слетев с сиденья. Затем раздался оглушительный шипящий скрежет тормозов. Во тьме за окном от снопа искр, вылетевших из-под железных колёс, на мгновение осветился унылый пейзаж. Поезд начал сбавлять ход, пока совсем не остановился с тяжёлым вздохом.
Антон подскочил и в нетерпении выбежал в тамбур. Двери с шипением разъехались, открыв путь в сырую пустоту лона природы.
Прямо перед ним стояла погнутая табличка, на которой едва читалась надпись «68-й километр», а вовсе не семьдесят третий, как утверждал голос в электричке. Не было ни фонарей, ни асфальта, ни людей. Только старая, растрескавшаяся от времени бетонная плита, сквозь которую уже  умирали  молодые побеги.
Антон стоял у раскрытых дверей и никак не решался сделать шаг вперёд. Живот крутило, а ноги наливались мгновенно застывающим цементом. Всё его нутро требовало остаться в вагоне, доехать до конечной станции в каком-нибудь небольшом городишке и пересесть на первую же электричку, идущую в обратную сторону. Но рука опять юркнула в карман и мёртвой хваткой вцепилась в пригласительный кусок кожи. Уже знакомое, неестественное тепло тут же разлилось по пальцам, подавляя природный инстинкт самосохранения и придавая решимости.
Антон спрыгнул на разбитую, пустую платформу. Двери электрички за его спиной тут же с шипением захлопнулись, и поезд рванул вперёд, даже не дав привычного гудка. Не прошло и минуты, как красные огоньки последнего вагона скрылись за поворотом, утаскивая за собой  шум цивилизации.
Тяпкин постоял с минуту в полной тишине, а затем так же решительно зашагал вперёд, всё ещё сжимая в руке «визитку». Он шёл прямо по путям, почти ничего не видя перед собой в кромешной тьме, то и дело спотыкаясь о гравий и скользкие шпалы. Шёл долго, упорно. Потихоньку начал накрапывать мелкий, колючий дождь, и Антон плотнее затянул шнурки на капюшоне штурмовки.
Спустя полтора часа ходьбы Антон остановился, увидев перед собой старую, поросшую мхом и практически полностью разрушенную платформу. На облупившемся бетонном столбе криво висела проржавевшая табличка: «73-й километр».
Вокруг стояла мёртвая тишина, давящая на барабанные перепонки. Даже дождь утих. Шелест листвы исчез. Все звуки леса погрузились в пучину абсолютной немоты. В нос ударил до боли знакомый запах гниющей хвои и мокрой, древней земли.
Тяпкин стоял, словно на краю бездны, и никак не мог сделать шаг в сторону леса, куда уводила едва заметная тропинка.
Внезапно он услышал звук. Тот самый, который преследовал его всю последнюю неделю, когда он проваливался в небытие, лишь отдалённо напоминающее сон. Низкий, глухой, вибрирующий под ногами удар.
БУМ...
Затем пауза — и снова тишина. Теперь лес казался напряжённым, будто в засаде выжидающим чего-то.
БУМ...
Звук шёл из самой глубины чащи. Барабаны, но не обычные. Их звучание было столь мощным, что Тяпкин физически почувствовал, как вибрирует земля под подошвами ботинок.
«Следуй за звуком...», — тут же всплыла в памяти строчка с пригласительного куска кожи.
Антон сглотнул вставший в горле ком, едва не ободрав стенки пересохшего пищевода, сошёл с разрушенной платформы и сделал первый шаг в чернеющую пасть леса.
Густая чаща мгновенно проглотила маленького человека, стоило ему отойти всего на несколько метров от путей. Тьма сгустилась, хотя ещё минуту назад казалось, что темнее быть просто не может.
Было ли Антону страшно? И да, и нет. Помимо естественного ужаса перед ночным лесом, парень ощущал давно забытый прилив адреналина и странного предвкушения. Наконец-то в его жизни что-то меняется, что-то происходит! Что-то, от чего не тошнит. Наконец-то серые будни впустили в себя иные, густые и забористые краски. Жизнь впустила в себя движение.
Тяпкин достал из кармана телефон и нажал кнопку разблокировки. Экран мигнул бледным светом. Лицо Антона исказилось от досады — всего 11% заряда. Как такое могло случиться, если ещё в электричке индикатор показывал полную батарею? Но делать было нечего, и парень нажал на иконку фонарика.
Впереди узким лучом выхватило из темноты извилистый коридор. Голые ветви орешника, скрюченные и артритные, возвышались из влажной земли, похороненной под гнилыми листьями. Антон сделал шаг вперёд, но не успел занести ногу для следующего, как фонарик замерцал, тускло мигнул и погас.
Телефон выключился, превратившись в кусок бесполезного пластика — мёртвый артефакт цивилизации в царстве живого, многотысячелетнего леса. Тяпкин снова остался в кромешной тьме.
БУМ...
Очередной удар барабана, казалось, прозвучал ближе, пустив волну вибрации прямо по грудной клетке. Тяпкин шагнул и двинулся вперёд, пытаясь руками ощупать пространство перед собой.
Путь вёл под уклон. С каждым шагом Антон ощущал, как земля становится всё более мягкой. Тяжёлые ботинки вязли в чавкающей грязи. Воздух в низине должен был стать ещё холоднее, но вопреки законам физики он сменился на душное тепло, густо пахнущее грибницей, прелой листвой и первобытной сыростью.
Деревья вокруг казались огромными исполинами. Тяпкин то и дело налетал на их стволы, покрытые влажным, густым мхом. Кора каждого из них словно пульсировала в неком утончённом ритме. Казалось, ветви нарочно цепляют Антона за одежду и царапают лицо, пытаясь сдержать его прыть, а толстые корни, извивающиеся толстыми змеями по земле, то и дело норовят схватить его за ноги.
Тяпкин потерял счёт времени. Минуты растянулись в часы, проведённые в сомнамбулическом мороке. Теперь звуки барабана стали сопровождаться и другими инструментами: переливы необычной, резкой флейты органично вплетались в гипнотическую ритмику.
БУМ... БУМ... БУМ...
Ритм ускорился. Сердцебиение Антона вошло с ним в резонанс, заставляя кровь быстрее мчаться по венам, питая тело густым кислородом. Страхи и неуверенность, терзавшие его всю дорогу, словно штаммы вируса, мутировали в дикое, приятное нервное возбуждение.
Постепенно темнота перед глазами начала рассеиваться. Сквозь частокол могучих стволов пробивалось оранжево-жёлтое свечение. Нос почуял запах кострового дыма, смешанного с ароматом жареного мяса, пряных трав и терпких благовоний.
Тяпкин прорвался сквозь густые заросли папоротника и замер как вкопанный. Перед ним открылась гигантская поляна, со всех сторон обрамлённая глухим лесом. На ней пылали десятки огромных костров, чьё пламя вздымалось высоко в чёрное небо, выбрасывая ввысь снопы шипящих золотистых искр.
Между кострами двигалась огромная толпа людей. Они были одеты в странные мешкообразные тряпки, которые даже не полностью скрывали полуголые тела. И несмотря на осеннюю промозглость, им, казалось, было совершенно не холодно. Открытые участки кожи покрывали витиеватые узоры, нанесённые то ли хной, то ли какой-то бурой грязью. На головах громоздились венки, сплетённые из колючих ветвей, сухой травы и пожухлой листвы.
Люди танцевали. Но это не было похоже ни на что из того, что Антон привык видеть. Они дёргались, будто в конвульсиях, подпрыгивали, выворачивали руки и ноги под неестественными, пугающими углами. Падали на землю, извивались в грязи, а затем снова вскакивали и продолжали содрогаться в такт ударам. Их глаза были широко распахнуты, но в них не читалось ни грамма осознанности: казалось, разум танцующих блуждает совершенно в ином измерении.
На небольшом возвышении, сколоченном из грубых, необработанных брёвен, бесновались музыканты. Одни били массивными деревянными колотушками по гигантским барабанам, обтянутым плотной желтоватой кожей. Другие мучили подобия лир и флейт, извлекая из них скрежещущий, первобытный вой. Ритм музыки был гипнотическим, ломаным: он проникал прямо под корку черепа, намертво отключая разум и способность мыслить критически.
Тяпкин стоял на краю опушки. Его дыхание стало тяжёлым. Остаткам рассудка хотелось немедленно бежать, покинуть это проклятое место, но тело жило своей жизнью. Оно совершенно не слушалось, застыв как вкопанное. А затем ноги сами по себе шагнули вперёд — прямо на свет ревущих костров.
Появление гостя не вызвало никакой реакции у толпы. Никто даже не взглянул в его сторону. Безумный хоровод просто на мгновение расступился, пропуская парня внутрь, а затем сомкнулся обратно, поглотив его.
Не прошло и минуты, как около Антона материализовалась женская фигура. На вид ей было не больше двадцати лет. Из одежды на ней была только измазанная землёй льняная рубаха, едва прикрывающая обнажённые бёдра. Её волосы походили на огромный, спутанный колтун — птичье гнездо, в которое были вплетены сухие ветки и травы. Лицо девушки было измазано сажей, сквозь которую, тем не менее, проступала необузданная, дикая красота. В глазах плясал безумный, лихорадочный блеск.
— Добро пожаловать на фестиваль «Корни»! — прокричала она прямо в ухо парню.
Её голос был осипшим и сорванным. Она обхватила шею Антона руками, обдав его густым запахом мускуса, сырой земли и чего-то приторно-сладкого. Затем её ладонь соскользнула вниз и намертво перехватила руку Тяпкина. Её пальцы обжигали, будто девушка горела в страшной лихорадке.
— Поприветствуй мать-землю! — прохрипела она и сунула ему непонятно откуда взявшуюся увесистую, криво вылепленную из глины кружку.
Жидкость внутри тяжело переваливалась. Она была слишком густой и в свете костров казалась почти чёрной. Это была точно не вода и не алкоголь.
В очередной раз внутри Антона дёрнулись почти мёртвые инстинкты, истошно зашептав, чтобы он не смел пить это странное пойло. Остатки разума требовали выплеснуть зловещую жидкость на землю. Но горло невыносимо иссохло. Жажда сводила с ума. К тому же варево невероятно приятно пахло: благоухающими лесными травами и терпкими ягодами.
Тяпкин поднёс тяжёлый глиняный сосуд к губам и решительно сделал большой глоток. Вкус оказался одновременно отвратительным и божественным. Солоновато-сладкая, тягучая масса обожгла нёбо, оставив после себя яркий металлический привкус — тот самый, который ощущаешь, когда разобьёшь губу или прокусишь десну.
— Наслаждайся! — девушка безумно захохотала, запрокинув голову, и мгновенно растворилась в беснующейся толпе.
Антон сделал ещё глоток, затем ещё ещё, пока не осушил кружку до дна. Эффект не заставил себя долго ждать. В его вены словно впрыснули жидкий огонь. Затяжная депрессия и усталость, воспоминания об опостылевшем городе и удручающей работе — всё это в одну секунду сгорело, превратившись в пепел, частицы которого без следа растворились в крови. Мир окрасился в невыносимо яркие цвета. Огонь костров вдруг стал живым, многоруким демоном, вздымающим пылающие конечности к небесам. Звуки обрели физическую форму: Тяпкин почти видел, как удары барабанов разбегаются тяжёлыми, мощными волнами по чёрному небу.
Чувство отвращения исчезло. Антон вдруг почувствовал себя своим среди этих безумцев. Он стал частью чего-то нереального и живого. Они — его семья. Люди, которых он теперь действительно хотел знать.
Теперь Антон бродил между кострами, сам покачиваясь в такт бушующему ритму. Толпа вокруг смеялась, вопила, толкалась. Но это были не привычные агрессивные толчки жителей мегаполиса, а скорее мягкие, зазывные прикосновения.
У одного из костров жарили мясо. Много мяса. На грубо сколоченных, неотёсанных деревянных вертелах шкварчали огромные куски плоти. Жир капал в огонь, с шипением вздымаясь вверх. Люди отрывали мясо голыми руками, обжигались, но никто не обращал на это никакого внимания.
Тяпкин подошёл ближе. У костра сидел на бревне парень. Его подбородок был перемазан кровью, а лицо покрывала сажа. Молча, со звериным оскалом, он протянул Антону кость с огромным куском полусырого мяса. Тяпкин принял подношение и вгрызся в плоть. Мясо оказалось жёстким, солоноватым, с ярко выраженным привкусом золы. Антон жевал и физически ощущал, как по подбородку стекает горячий, жирный сок.
Парень, угостивший Тяпкина, тем временем жадно обгладывал свою порцию. В безумном исступлении он попытался вцепиться зубами в кость, но промахнулся и с нечеловеческой силой вгрызся в собственный указательный палец.
Раздался хруст. Кровь брызнула из разорванной плоти, покрывая сухую грязь на руках. Антон замер, ожидая услышать истошный крик. Но парень лишь шире распахнул безумные глаза и продолжил жевать, перемалывая зубами фалангу собственного пальца, уже совершенно не различая, что именно он ест.
Непрожёванный кусок мяса застрял у Антона в горле. В этот момент пелена эйфории дала трещину. Сквозь гипнотический дурман в сознание вдруг пробился первый луч кристально чистого ужаса. Тяпкин попятился, выронив кость. Оглядевшись по сторонам, Антон вдруг окончательно осознал чудовищную реальность происходящего.
Он оказался в эпицентре не фестиваля, а какой-то нездоровой сходки психически больных людей. Они прыгали через костры и не просто обжигались — пламя лизало их лодыжки, оставляя чёрно-кровавые ожоги, а люди хохотали, пока их кожа шла лопающимися пузырями. В грязи копошились сцепившиеся клубки тел: они вырывали друг другу волосы, расцарапывали лица до мяса, кусались и утробно рычали. Кругом хлестала кровь, кругом царили боль и страдания, которые никто по какой-то немыслимой причине не мог осознать и почувствовать.
Антон перевёл безумный взгляд на музыкантов. Пальцы парня, игравшего на лире, были стёрты практически до костей. Белые фаланги блестели сквозь разорванную плоть, но безумец продолжал перебирать струны с неестественным остервенением.
Наконец Тяпкин почувствовал и истинный запах: душный смрад немытых тел, свежая кровь, палёные волосы, моча и дерьмо стояли вокруг плотной, невыносимой стеной.
Внезапно ритм музыки изменился. Она замедлилась, стала более глубокой, тягучей и тяжёлой. Толпа перестала бесноваться. Люди выстроились, образуя огромное живое кольцо, и принялись монотонно раскачиваться из стороны в сторону. Все они разом начали шептать что-то на незнакомом языке.
Антона затошнило. Желудок скрутило, словно выжатую тряпку; во рту появился отчётливый вкус гнили и ржавчины. Сладкое пойло, которое он выпил, теперь казалось кислотой, разъедающей внутренности.
Единственная мысль, трепыхавшаяся красным флагом в его голове, кричала: свалить из этого проклятого места. Немедленно.
Стараясь не делать резких движений, Тяпкин начал медленно отступать. На него по-прежнему никто не смотрел. Всё внимание толпы было приковано к чему-то невидимому в центре опустевшей поляны. Шаг назад. Ещё один. Жар костров начал постепенно спадать. Тело окунулось в спасительную прохладу чащи. Антон развернулся и, спотыкаясь о корни и хлещущие по лицу ветви, сорвался на бег — прочь от проклятого света в темноту леса.
Он нёсся вперёд наугад, ведомый лишь животным инстинктом, но тишина, которую он так отчаянно искал, всё не наступала.
Музыка с поляны осталась далеко позади, практически стихнув. Антон остановился, тяжело дыша. Он окончательно потерял ориентацию в пространстве. Обернувшись, парень с облегчением убедился, что свет костров полностью исчез. Вокруг снова стояла привычная, сплошная ночная чернота.
Но внезапно Тяпкин услышал это. Влажный, чавкающий звук — будто кто-то шагает в тяжелых сапогах по вязкой трясине. Затем последовал тихий женский стон. Стон, полный одновременно и невыносимой боли, и животного наслаждения. По спине Антона медленно поползли ледяные мурашки.
К странным звукам постепенно добавились новые — музыка. Но совсем не та, что грохотала на фестивале. Это был низкочастотный гул, от которого всё внутри вибрировало, сливающийся с монотонным пением. Хор гортанных, булькающих голосов. Тяпкин был абсолютно уверен, что человеческие связки просто не способны издавать нечто подобное. Внутренний голос снова истошно завопил: «Беги!», но ноги, предательски не подчиняясь разуму, сами понесли тело прямиком на звук.
Заросли расступились, и Антон оказался на краю глубокого оврага. На его дне пряталась ещё одна поляна.
Здесь не пылали огромные костры, лишь по периметру были воткнуты чадящие факелы. В самом центре располагалось подобие алтаря — гигантский плоский камень, густо оплетённый корнями и бурьяном.
Антон стоял не шевелясь, не в силах оторвать взгляда от того, что творилось на дне оврага.
Там тоже были люди. Но занимались они отнюдь не танцами. На поляне происходила полномасштабная вакханалия, оргия, напрочь лишённая какого-либо человеческого эротизма. Голые, перепачканные грязью, кровью и не пойми чем тела сплетались в пульсирующие клубки, подобно гнезду зимующих змей, замирая в немыслимых, изломанных позах.
Они не просто трахались. Они пытались разорвать физические границы собственной физиологии. В женские тела вонзались мужские члены, грязные пальцы и подручные предметы. Женщины впивались зубами в мужскую плоть, всасывая в себя визжащие от желания члены — всеми возможными физиологическими отверстиями: ртами, влагалищами и анусами. Где-то стая грязных мужчин на куски рвала одну женщину, рядом же толпа одичавших женщин заживо терзала одного мужчину. Здесь все лезли друг на друга. Лишённые человеческого удовольствия, но погрязшие в слепой, звериной похоти, они буквально разрывали друг друга, не чувствуя боли и не разбирая, кто, что и с кем делает.
На чёрном алтарном камне извивалась обнажённая женщина. Двое держали её за руки, двое — за ноги, а пятый неспешно, лоскут за лоскутом, вспарывал кожу на её животе ржавыми железными шипами. Девушка же безумно хохотала, изрыгая изо рта густую чёрную пену.
Желудок Антона сжался в болезненный узел. Из горла вырвался сдавленный хрип, и парня вырвало прямо под ноги. Желчь пополам с той самой чёрной жидкостью густо забрызгала траву. Кислый запах собственной блевотины мгновенно смешался с медным смрадом крови, тяжёлым пологом висящим над поляной.
Оставаться здесь было нельзя ни секунды. Он попытался сделать шаг назад, но тело в очередной раз парализовало. Тяжесть схватила его за ступни и медленно поползла вверх, поглощая всё тело: закрывая собой таз, затем грудь и шею. Антон превратился в камень. Единственное, что он ещё мог делать — это дышать. Часто. Поверхностно. С лёгкой, свистящей хрипотцой.
И тут музыка резко стихла. Стонущие и орущие голоса оборвались.
Люди, сплетённые в демоническом соитии, начали медленно отделяться друг от друга. Окровавленные, тяжело дышащие, с разорванной плотью и неестественно вывернутыми конечностями, они с влажным хлюпаньем расцепляли объятия. Опускаясь на колени прямо в месиво из грязи и крови, все они как по команде повернули головы в ту сторону, где стоял Антон.
В их пустых взглядах не было ни единой эмоции. Десятки изувеченных людей просто смотрели на него снизу вверх и не шевелились.
Нечто, завладевшее телом Антона, отдало безмолвный приказ, и парень, словно марионетка, шагнул из-за спасительного ствола дерева. Под тяжёлым ботинком хрустнула ветка. В звенящей тишине этот звук прогремел как пушечный выстрел. Ещё шаг. Ещё один. Прямо к краю оврага.
Толпа внизу беззвучно разверзла рты, обнажая окровавленные, грязные, поломанные зубы. И в этот момент земля под алтарём содрогнулась и вспучилась.
Раздался оглушительный треск, будто под землёй лопнул гигантский гнойный фурункул. Почва взорвалась фонтаном из чёрных комьев, слизи и перегноя. Из образовавшегося разлома ударил столб удушливого смрада — запах гниющего, разлагающегося мяса и забродивших фруктов.
Затем из провала показались рога. Огромные, ветвистые, сплетённые словно из чёрного, обугленного дерева и усеянные острейшими шипами. А следом из-под земли вынырнула голова.
Это было лицо мужчины, но искажённое до богохульных пропорций. Его грубые черты казались высеченными из камня рукой безумного скульптора. Кожа выглядела так, будто сплошь состояла из запёкшейся крови. Вместо глаз в глубоких впадинах пылали два кратера с ярко-жёлтым, болезненным пламенем. Широкая пасть была усеяна неровными клыками, растущими в несколько рядов. Слюна капала с подбородка на траву и со злобным шипением выжигала её дотла.
Существо медленно, с отвратительным хрустом суставов вытягивало своё тело из недр земли. Оно было огромным, больше трёх метров в высоту. Его торс состоял из узловатых мышц, намертво сросшихся с древесными корнями, виноградными лозами и кусками сырой земли. Божество первобытного леса, владыка гнили и плодородия, пробуждённый кровью и безумной страстью. Истинный, не прикрытый мифами лик Вакха, пожирателя сырой плоти
Монстр выпрямился во весь рост, возвышаясь над поляной. Лес замер. Было слышно только его тяжёлое, сиплое дыхание, от которого Антона, стоящего на краю оврага, раз за разом обдавало волнами тошнотворного жара.
А затем толпа сектантов выдохнула единым, оргазмическим стоном.
Они пали ниц, втирая лица в кровавую грязь. Простёрли руки к возвышающемуся над ними божеству и начали скандировать. Сначала тихо, затем всё громче, пока их голоса не слились в оглушительный, пробирающий до костного мозга рёв, от которого у Антона лопнули барабанные перепонки. Тонкие струйки горячей крови потекли по его шее. Парень схватился за уши и скорчился от невыносимой боли, широко разевая рот в немом крике.
Рогатое божество медленно повернуло свою массивную голову. Пламенные кратеры глазниц сфокусировались точно на фигуре Антона, застывшего на краю оврага.
В этом взгляде зияла бесконечная бездна. Хаос, бурлящий под тонкой коркой  реальности.
Антон не выдержал происходящего и закричал. Пронзительно, дико, срывая голосовые связки в кровавые лохмотья, но его крик был жалок и мгновенно утонул в безумном рёве толпы.
— Жертва! Плоть для корней! Кровь для корней! — в исступлении взвыли сектанты, вскидывая изувеченные головы.
Божество раскрыло усеянную кривыми клыками пасть и издало низкий, клокочущий рык. Гигантская рука метнулась вперёд с неестественной для таких размеров скоростью. Жёсткие, как сталь, пальцы с обломанными земляными когтями намертво сомкнулись на торсе Антона.
Хватка была такой чудовищной силы, что мгновенно выбила весь воздух из лёгких. Раздался тошнотворный хруст — рёбра парня сломались мгновенно, пронзая внутренние органы. Боль была ослепительной, белой, навсегда стирающей все мысли.
Чудовище подняло парня в воздух, как тряпичную куклу. Антон болтался на высоте нескольких метров, беспомощно суча ногами и захлёбываясь горячей, солёной кровью, хлынувшей в горло.
Десятки людей, окончательно потерявших последние остатки человеческого облика, карабкались по склону оврага, тянули к божеству скрюченные руки и нетерпеливо клацали зубами. Они выли, словно стая изголодавшихся волков, ожидая кровавой подачки от своего хозяина.
Вакх поднёс Антона к своему лицу. Тяпкин почувствовал смрадное дыхание древнего бога на своей коже. В пылающих глаз монстра не было ненависти. Только холодная, абсолютная констатация факта: пища подана.
Существо перехватило жертву второй рукой за ноги. Антон услышал жуткий звук. Тот самый звук, с которым рвутся натянутые сухожилия и с хрустом ломается позвоночник.
Божество резким рывком развело руки в стороны. Боль мгновенно превысила все мыслимые пределы, доступные человеческому разуму. Сознание Антона моргнуло. Он успел почувствовать, как его плоть с хлюпающим треском рвётся пополам, как кожа лопается и отделяется от мышц, как тёплые внутренности тяжёлым, скользким комом вываливаются наружу, устремляясь вниз, в ночной воздух.
Последним, что зафиксировал угасающий рассудок Антона, прежде чем навсегда погрузиться в вечный мрак, были звуки внизу.
Безумная толпа, воя от невыносимого экстаза, ловила летящие в неё куски тёплого, растерзанного тела. Сектанты немедленно вгрызались зубами в ещё пульсирующее мясо, с рычанием вырывали куски друг у друга, умывая лица горячей кровью под низкий и одобрительный смех рогатого Бога леса.

Небо рассекла яркая жёлтая вспышка. Она поглотила небосвод целиком, прогнала сквозь него миллионы электрических импульсов — и небесная тишина треснула. Секунда — и мир погрузился в призрачную тьму. Тут же, резко и хаотично, грянул гром: всеобъемлющий и клокочущий, он прокатился по земле расширяющимся грохотом, от которого, казалось, дрожат корни деревьев. Двадцатилетняя девушка стояла у окна, придерживая шторку, и смотрела на бушующее небо — с замиранием в сердце, с восхищением и паническим страхом в глазах.

Многие боятся молнии. Лена — ждёт особенную.

Два года она искала её в грозе.

На третий — нашла

Телеграмм 

🖤 Дарина Грот

Мы зашли в заброшку. Просто так. Со скуки.

Местные обходили это место стороной.

Мы решили, что они просто суеверные.

Мы ошиблись.

Эта история произошла со мной в далёкой студенческой юности. Она изменила всю мою жизнь и моё отношение к себе.

Я была студенткой — молодой, озорной, задорной. Мне было лет двадцать, шёл третий курс. Помню до сих пор: сентябрь, мы только вернулись с летних каникул. Наш экономический факультет был популярен: желающих стать экономистами было так много, что в коридорах толпилось приличное количество народу, хотя было лишь начало месяца. Нельзя сказать, что я была очень общительной и имела много друзей. Я — типичный интроверт: предпочитала больше молчать и слушать. Знакомые, конечно, были — те, с кем обмениваешься дежурными «привет-пока-как-дела», — но вот так, чтобы плотно с кем-то общаться, делиться болью, знаниями, ощущениями, секретами, — такого не было. Всё своё внутреннее дерьмо я носила в себе и делилась им только с собой.