Небо рассекла яркая жёлтая вспышка. Она поглотила небосвод целиком, прогнала сквозь него миллионы электрических импульсов — и небесная тишина треснула. Секунда — и мир погрузился в призрачную тьму. Тут же, резко и хаотично, грянул гром: всеобъемлющий и клокочущий, он прокатился по земле расширяющимся грохотом, от которого, казалось, дрожат корни деревьев. Двадцатилетняя девушка стояла у окна, придерживая шторку, и смотрела на бушующее небо — с замиранием в сердце, с восхищением и паническим страхом в глазах.

Елена с детства неравнодушно относилась к грозам. Поначалу просто боялась: не могла объяснить себе, что это такое и откуда берётся. Взрослые — родители, бабушка с дедушкой — все как один пытались втолковать маленькой Лене, что гроза есть всего лишь физическое явление, ничего особенного, просто держись подальше от молнии, прячься в доме, не стой под деревьями, не бегай по воде. Стандартный набор правил, который переходит из поколения в поколение, как молитва без слов. Лена слушалась беспрекословно: едва небо начинало темнеть и покрываться угрожающими тучами, она со всех ног мчалась домой — неважно, была ли она в деревне у бабушки с дедушкой или в городе. Она боялась не абстрактно. Она боялась конкретно: что молния — та самая, что за секунду слетает с высоты и вонзается в землю, — выберет именно её. Что она окажется тем самым человеком не в том самом месте. Эта мысль была невыносима. Поэтому все предупреждения родственников она знала наизусть и без стеснения повторяла их друзьям: мне надо быть дома, когда гроза, всё, разговор окончен. Завидев первые тучи, убегала. Дома отходила от окон, забивалась в угол комнаты или, в деревне, залезала на печь и смотрела оттуда широко, неподвижными глазами — как испуганный кот — на то, как за стеклом бушует неумолимая стихия.

В деревне бабушка всегда первым делом отключала электричество, выключала всё, что можно, садилась подальше от розеток и тихонько шептала молитву — видимо, просила, чтобы эта катавасия прошла стороной. Деревенские люди вообще склонны к суевериям, это не новость. Но даже без всяких суеверий Лена знала: гроза в деревне и гроза в городе — это не одно и то же. В деревне при ударе грома подпрыгивал весь дом вместе с девчонкой на печке. В Москве дом стоял неподвижно, что уже само по себе успокаивало — он хотя бы не сложится как карточный домик прямо над её головой. В городе гроза заставала Лену дома: она садилась на кровать, в угол, смотрела краем глаза. Прямо смотреть на грозу она начала лишь годам к восемнадцати. До того момента девушке казалось: если смотреть в глаза стихии, та непременно решит, что глупый маленький человек бросает ей вызов. А на вызов стихия обязательно ответит. Лена в юном возрасте уже понимала, что противопоставлять себя природе — это последняя, отчаянная и невежественная попытка человека уверовать в собственное всесилие. Стихии на это всесилие глубоко всё равно.

Своего страха перед грозой Лена никогда не стыдилась, хотя чем старше становилась, тем злее над ней смеялись в компании — и в деревне, и в столице. Разница была в том, кто смеялся. В деревне компания была смешанная — городские и местные, — и смеялись над Лениным страхом только городские. Деревенские знали своё место в природе. Они не кричали об этом, не выставляли напоказ, но никогда не высмеивали девчонку — и в целом соглашались: гроза дело нешуточное, лучше переждать в безопасном месте. Городские же — они везде городские. Им было западло признавать страх перед чем бы то ни было, будь то молния или пьяный сосед с вилами, гоняющийся за ними после набега на его сад. Деревенские куда глубже чувствуют землю, на которой живут. Они с почетанием и уважением относились к грозам, к ветрам, к наводнениям, которые нередко случались после по-настоящему серьёзных гроз. Река после такой грозы наполнялась до краёв, краснела от поднятого со дна песка и стремительно летела через деревню. Не так, как весной, — но зрелище всё равно было шокирующим: тихая речушка, вдоль которой играли дети, вдруг оказывалась горной, порожистой, клокочущей рекой. Такой, которую не переходят вброд.

Ближе к восемнадцати годам отношение Лены к грозам начало меняться. Нет, она не перестала их бояться и не перестала их уважать. Она не начала смеяться над теми, кто прячется, — как смеялись над ней. Просто страх постепенно отступил на шаг назад, и в образовавшемся пространстве поселилось кое-что другое: желание смотреть.

Когда ей исполнилось восемнадцать, в один из летних дней она снова пережидала грозу в бабушкином доме. Уже не на печи, как в детстве, — просто чуть поодаль от окна, нет-нет да поглядывая сквозь тюлевую занавеску. Молния рассекла небо вдоль и поперёк, а потом грохнулась на землю. И у самой земли Лена вдруг увидела мужской силуэт. Высокий, широкоплечий, неподвижный. Лица не было, чётких очертаний тоже — только сам силуэт, охваченный ярким, пульсирующим, будто живым пламенем. Он не метался, не кричал. Просто стоял.

После этого деревню накрыл самый страшный гром, который Лена слышала в своей жизни. Он начался с чего-то далёкого и глухого — будто кто-то пересыпает камушки в банке из толстого пластика. Потом звук, сжирающий пространство, нарастал, возрастал, уходил в низкие, утробные удары, раскатывающиеся где-то за горизонтом. Дом затрясся. Гром всё не кончался. Таких долгих, нарастающих раскатов громов Лена прежде не слышала никогда.

Именно тот силуэт и изменил всё.

Лена рассказала обо всём бабушке. Та слушала молча — и это само по себе было странно, потому что бабушка молча не умела. Не самая пугливая женщина на свете: одна ходила в лес по грибы и ягоды, деда пьяного могла угомонить одним взглядом, а если взгляда не хватало — крепким словцом. Но пока Лена описывала силуэт, бабушка медленно побледнела, осунулась и принялась нервно поправлять платок. Когда внучка замолчала, бабушка сказала только одно:

— Тебе показалось. Как человек, охваченный огнём, будет стоять посреди грозы, не чувствуя боли? Глупости не говори.

— Но я видела, — ответила Лена.

Девушка знала, что ей не показалось. Она не считала себя психически нездоровым человеком, да и показаний к этому не было. Она знала, что видела, и что бы ей бабушка ни говорила, там был человек, охваченный огнём.

— Что ты несёшь и выдумываешь.

— Я не выдумываю.

Бабушка зашла с другой стороны:

— Ну сама подумай: разве будет человек в огне стоять ровненько, руками не махая, не крича, будто он не в огне, а в шоколаде?

Лене крыть было нечем. Она и сама понимала всю сюрреалистичность того, что описывала. Но согласиться с бабушкой означало расписаться в том, что она невменяемая. С этим она согласиться не могла. Силуэт был. Он был в огне. И никаких страданий и боли силуэт не испытывал

Бабушка больше ничего не сказала. Но выражение её лица — бледное, задумчивое — Лена запомнила надолго. Бабушка явно знала что-то. И явно решила не говорить.

После того случая Лена начала наблюдать за грозами по-настоящему. Не пряталась, а именно смотрела. Каждый раз, когда гроза заставала девушку дома, она была у окна. Природный страх никуда не делся, но рядом с ним теперь поселилось кое-что сильнее — человеческое, порой фундаментально глупое, любопытство. Лена хотела одного: увидеть силуэт снова. Не потому что заворожилась. Просто прошло почти два года, и она начала сомневаться в себе. Ей нужно было доказательство — что она не придумала, что она в порядке, что то, что она видела, было настоящим. Но грозы сменяли друг друга, а силуэт не появлялся.

В конце мая небо над Москвой наконец разразилось первой грозой, и Лена стояла у окна с замиранием в сердце. Двадцатилетняя студентка, только что перешедшая на третий курс. Последний экзамен был сдан автоматом — впереди всё лето. Гроза прошла, не дав ей ничего. Силуэта не было. Лена взяла ключи от машины и уехала в деревню.

Она и так собиралась на лето к бабушке и дедушке, но сейчас поняла, что откладывать незачем. Первая гроза после тяжёлой зимы и плаксивой весны только обострила это ощущение: ей нужны настоящие грозы. Южные. Не московские.

Странную маниакальность Елены давно заметили все. Родители отреагировали в своей манере: пусть лучше будет помешана на грозах, чем на чём-нибудь похуже. Бабушка каждый раз, завидев внучку у окна во время грозы, пыталась её отогнать. Лена не уходила. Тогда бабушка садилась на свой стул и начинала шептать молитву — уже не ту, которую всегда читала в грозу для себя, а другую, о защите детей юных. Дед от всего этого отстранялся. Крепкий советский человек, не верящий ни во что, кроме коммунизма, который давно пал. Грозы его не пугали, молитвы были не нужны. Он брал радио на батарейках и уходил на чердак. Бабушка кричала вдогонку, что нельзя включать радио в грозу — молнию привлечёт. Дед не отвечал. Лена смотрела в окно.

Лена приехала в деревню под вечер. Бабушка встретила её на крыльце — руки на бёдрах, взгляд говорящий сам за себя. Она всё понимала без слов. И первым делом попыталась выпроводить внучку обратно: мол, взрослая уже девчонка, пора женихов смотреть да к семье готовиться, доучиться получше, а деревня подождёт — езжай-ка назад в город.

Лена отказалась. Спокойно, без споров. Сказала, что приехала на всё лето и уедет в конце августа, к первому сентября. Взяла свою небольшую сумку, прошла мимо бабушки в дом, в свою комнату — ту, что соседствовала с бабушкиной. Вот оно, любимое окно. Вот она, любимая кровать. Здесь она проведёт три месяца в восторженном наблюдении за молниями.

Деревня находилась на юге страны. А юг — это совсем другие грозы. Юг богат на громкие, жирные, сочные грозы. Северные же грозы жидковаты: редкие, слабые, не способные внушить настоящего ужаса. Южные — иное дело. Там тряхнет так, что мало не покажется. Горячий воздух с раскалённой земли сталкивается с холодными потоками с моря, и небо взрывается. Южный темперамент — он не только в людях, он и в природе. Именно поэтому Лена сюда и ехала.

Не прошло и двух дней, как Лена сидела у открытого окна и смотрела в небо. Оно чернело — но не ровно, не однотонно. Чернота была раскрашена толстыми мазками сизой белизны, которая на глазах перетекала в синеву, как густой туман, поднявшийся с земли прямо в облака. Лена давно заметила: грозы из пепельно-сизых туч бьют сильнее и страшнее, чем из чёрных. Здесь же тучи шли вперемешку — чёрные и белёсые, мёртвые, тяжёлые.

— Долбанёт из чёрной? Или подождёт, пока подойдёт вот та, за ней — мёртвая белёсость? — мечтательно прошептала Лена, всматриваясь в грозовой фронт.

Вдалеке прокатился гром. Молнии ещё не было — значит, фронт далеко, ещё только идёт. Сердце девушки отозвалось на это ускорением.

Минут через пятнадцать молния всё-таки поразила небо. Сердце девушки на секунду замерло. Но то была просто молния — силуэта не было. Следом понеслась яростная, неистовая гроза: гром и молния слились в одно, и стало непонятно, что следует за чем. Дождь ливанул так, что капли по крыше зазвучали будто падал град с куриное яйцо. И тут, рассекая небо в очередной раз, молния грохнулась вниз — и там, у самой земли, начал собираться из огня силуэт. Тот самый.

Лена вскочила со стула. Сердце заколотилось как поршень, работающий на пределе. Глаза широко распахнулись — в них полыхнуло пламя любопытства. Не думая, она выскочила из комнаты и вылетела на улицу.

Силуэта уже не было. А мир вокруг — этот деревенский, казалось бы, маленький уютный мирок — сотрясала очередная порция страшного, нарастающего грома, который, казалось, сейчас поглотит и похоронит под собой всё и всех.

Елена неслась по мокрой траве босыми ногами, под хлёсткими, тяжёлыми каплями, металась по периметру участка — и ничего. Небо продолжало гореть молниями. Оно корчилось в страшном разрушительном танце. Темнота вокруг то вспыхивала, то смыкалась.

— Да ты что, с ума сошла, что ли?!

Испуганный бабушкин крик прорвался сквозь рёв стихии. Девчонка обернулась. На крыльце стояла бабушка — платок съехал на сторону, волосы растрёпаны, руки воздеты, будто она апеллировала прямо к небу. Старушка кричала, требовала немедленно вернуться, ругаясь отборным деревенским матом.

— Иди домой! Сейчас пришибу, зараза такая!

Елена отвернулась и посмотрела на горизонт, почувствовав очередной удар многотысячных капель по лицу. Затем снова крик бабушки. А за ней появился и дед. Топал ногами, кричал суровее. Лена вернулась на крыльцо и уставилась на деда.

— Ты чего, Ленка? — ругался дед. — Совсем сдурела, что ли? Я тебя в Москву к родителям отправлю, раз безмозглая такая, доросла до двадцати, а мозгов как у пятнадцатилетней. Ты чего хочешь? Чтоб молния долбанула? А таких, как ты, которые наплевательски относятся, обязательно долбанёт, обязательно долбанёт! — шипел дед.

Лена молча сделала вид, что выслушала деда, краем глаза осматривая бушующий горизонт. Не услышала ни слова и уж тем более ничего не приняла к сведению. Извинилась, проскользнула в дом, села на табуретку у окна. Гроза бушевала. Силуэта больше не было.

За ужином Лена дождалась момента, когда бабушка накладывала картошку-пюре, и сказала:

— Я видела силуэт.

Бабушка замерла. Рука с ложкой застыла над кастрюлей. Потом старушка медленно подняла глаза, сняла очки, протёрла, снова надела.

— Какой силуэт? — спросила бабушка, делая вид, что абсолютно не помнит ту историю, которая случилась пару лет назад.

— Тот самый, бабуль. Тот, о котором я тебе рассказывала тогда. Мужской. Помнишь?

— Не помню, — отрезала бабушка, ставя кастрюлю.

— Бабуль. — Лена улыбнулась. — Ты помнишь. Мужской силуэт!

— Ленка. — Бабушка покачала пальцем. — Заканчивай это. Заканчивай! Люди не могут гореть и стоять на месте как будто ничего не происходит.

Лена хитро улыбнулась и подпёрла голову руками, не отводя взгляда от бабушки, и произнесла тихо, почти по слогам:

— А что, если это не человек?

Бабушка перекрестилась. Быстро, трижды.

— Нехорошее это, — резко ответила бабуля. — Зло это.

Лена посмотрела на бабушку и закусила губу, задумавшись.

— Так почему зло, бабуль? Ты ж расскажи мне!

— Потому что разные поверья бытуют… Разные. И не зря народ молнии боится.

— Да брось, бабуля! — посмеялась Лена. — Народ её боится, потому что физику не знает.

— Да ты много знаешь! — крикнула бабушка. — Чтоб не видела тебя больше на улице во время грозы!

— Так расскажи про поверья! — попросила Лена.

— Тьфу на тебя! — ответила бабушка. — Свят, свят, свят, Господи Иисусе Христе, — прошептала бабушка. — Ладно, глупости-то не говори уже.

— Почему глупости, бабуль? Я видела силуэт два раза. Я же не сумасшедшая.

— Да походу сумасшедшая. Юродивая. Чем бы занялась полезным? Иди, книжки почитай!

Но Лена не слушала бабушку. Девчонка, заворожённая собственными мечтами, улыбалась и смотрела в окно. В комнату вошёл дед.

— Нет там никакого силуэта, — сказал он. — Молнии в любую форму складываются — вот и кажется. Не выдумывай.

— Но я видела! Он был чёткий, — ответила Лена. — Спутать не с чем.

Дед пожал плечами и потянулся за вилкой.

— Нехорошее это дело, — произнесла бабушка тихо. Голос у неё изменился — стал глуше, как будто она говорила что-то, чего говорить не следовало. Дед бросил на неё быстрый суровый взгляд. Но промолчал. Дед не верил ни во что и не любил, когда при нём начиналась мистическая глупость.

— Почему нехорошее? — спросила Лена. — Этот силуэт ничего плохого не делал.

— Зло! — резко ответила бабуля. — Ты не смотри на него, коль зла не хочешь. Молния — она Божья. Ищет грешников. Кто в грехе тяжком живёт или бес в него вселился — того и найдёт. Огонь очищает, это ещё с древних времён известно. Поэтому и боятся её, и уважают. И подальше от воды держатся, потому что нечисть у воды живёт. И говорить при грозе нехорошо — не любит молния, когда при ней болтают. А силуэты — силуэты не от Бога приходят. Раз ты его видишь — значит, он тебя тоже видит. Вот что плохо.

— Тьфу, ироды, — дед тихонько цокнул языком и покачал головой, но спорить не стал. Молча ел картошку, запивал водочкой.

— А в народе ещё говорят, — продолжила бабушка, — что есть такой, что ходит в грозах. Не Бог и не бес. Страшнее. Его называли по-всякому в разных местах. Громовник. Огневик. У древних, говорят, тоже был такой — из молнии сделанный, не из плоти. Он не злой и не добрый. Он просто есть. Но если он тебя заметил — это не к добру. Потому что такие, как он, людей не отпускают. Ты не смотри на него больше, Лена. И не ищи.

Лена смотрела на бабушку, не моргая.

— Почему не отпускают?

— Да я почём знаю, может одиноко им, — сказала бабушка совсем тихо, и перекрестилась снова. — Богу молись. И от окна отойди в следующий раз.

Дед шипел себе что-то под нос, стараясь никого не слушать. Все эти разговоры злили его. Он знал, что спорить с бабами — дело последнее, а потому молча ел картошку с огурцами да котлетами лишь цокая языком иногда, да покачивая головой, пока бабка пыталась рассказать внучке о божественном провидении да возмездии, а внучка сидела с раскрытым ртом и взахлёб слушала все эти истории, где кого пришибло молнией.

— Поэтому тебе и говорят, — заканчивала бабушка свой монолог, — чтоб из дома ни ногой во время грозы. Молча сидишь, а то и вовсе отвернись от окна, не гневи Всевышнего, а то придётся отвечать, да не ответишь ты перед Ним. Понимать это надо уже в твоём возрасте.

— Эх, бабуль, — рассмеялась Лена, — физика всё-таки по-другому интерпретирует грозовое явление. Конечно, опасно, и безусловно бережёного Бог бережёт. Но никакое это не божественное провидение, которое охотится за грешными людьми и предвещает чью-то гибель, это просто физическое явление, случившееся из-за столкновения воздушных потоков, всё это…

— Всё-то ты знаешь, прям, — буркнула бабушка, — так а чего лезешь тогда на улицу, раз ты всё знаешь?

Лена помолчала. Посмотрела в окно — гроза уже уходила, тянулась куда-то дальше на север, оставляя за собой мокрую, притихшую деревню.

— Мне интересно, что за силуэт, — сказала она наконец.

— Тьфу! — Бабушка поставила кружку. — Как об стенку горох.

Дед молча встал, поставил тарелку в раковину и вышел. Бабушка смотрела ему вслед, потом снова на внучку.

— Бестолочь, — сказала бабушка без злобы, просто констатируя. — Но ничего, жизнь — дело такое, идиотов всех научит, как надо жить, а тех, кого не научит, отпоют на рассвете.

Лена не ответила. В глубине души девушка надеялась, что в следующую грозу она непременно прильнёт к окну и будет ждать тот таинственный силуэт.

Ждать пришлось недолго.

Не прошло и недели, как Лена с деревенскими ушла на карьер купаться. Пять километров от деревни, заброшенная выработка, заполненная тёплой зеленоватой водой — место, где молодёжь проводила всё лето: купались, жгли костры, ночевали, пели под гитару. Старики туда не ходили — далеко, да и речушка рядом с домом была. А для молодёжи карьер был своим местом, отдельным миром.

Стояла жара. Ни ветерка, ни облачка — небо белёсое, выцветшее от зноя, солнце в зените. Молодёжь плескалась в тёплой, почти горячей воде, когда небо без предупреждения начало чернеть на горизонте. Деревенские засуетились первыми. — Пять километров до дома, — говорили они, — надо идти, пока есть время.

Небо только начинало темнеть, фронт был ещё далеко, время было. Надо было уходить.

В голове щёлкнуло чётко: шанс. Вокруг карьера — лес, не одиночные деревья, а густой пролесок из сосен и ёлок. Уроки ОБЖ она помнила: под одиночным деревом нельзя, в лесу — можно. Логика была железной. Ребята как могли уговаривали девчонку, предлагали проводить, но та отказалась.

— Я никуда не пойду. И вообще, может никакой грозы не будет! Не факт, что сюда придёт. Ветра-то нет, — огрызалась девчонка. — Мало ли что там почернело на горизонте. Оно сейчас почернело, через полчаса будет опять всё ясно, и уйдёт в другую сторону!

— Ну и чёрт с тобой, — фыркнули ребята, собрали вещи и быстрым шагом двинулись в сторону деревни.

Лена осталась одна на берегу. Опустив ноги в воду, девушка сидела и смотрела на небо. Чернота приближалась. Ни в какую другую сторону грядущая тьма уходить не собиралась. Чем ближе и гуще покрывалось небо чернотой, тем быстрее и явственнее стучало сердце девушки.

Вдалеке начали виднеться зарницы — ещё не молния, а лёгкое и изящное освещение кусочков чёрного неба.

Лена вылезла из воды. Времени ещё было полно, чтобы обсохнуть и накинуть летний сарафанчик — больше ничего с собой не было; тридцатиградусная жара не предполагала наличие ни кофт, ни курток.

Спустя время небо полностью покрылось чернотой. Молнии сверкали неистово — таких молний, казалось, Лена никогда в жизни не видела. Гром гремел страшно. Девушка стояла в небольшом пролеске в соснах и ёлках, переминалась с ноги на ногу, и нервничала. Ну чего ж скрывать — страшно было до жути. Впервые Лена оказалась в эпицентре грозы вне дома. В тот момент пришло осознание того, насколько на самом деле страшно: над головой бушует то, над чем человек совершенно не властен — ни физически, ни мысленно, ни морально, никак. То, что бушевало, могло уничтожить глупого человека в одну секунду.

— Уж надо быть такой идиоткой, чтобы настолько беспечно относиться ко всему и остаться здесь... А ради чего? Ради идиотского желания поглазеть на молнию, которая… которая что? — причитала Лена, то и дело окидывая взглядом разъяренное небо.

Ответов не было. К своему разочарованию Лена поняла, что ей нечего ответить на свои же вопросы и претензии, кроме одной простой истины: «Надо же быть такой идиоткой».

Гроза набирала обороты. Небо зарыдало кремнистыми струями, сотрясая опушку леса, на которой пряталась Лена. Весь её несчастный летний сарафанчик насквозь промок. По лицу стекали капли дождя. Ресницы — густые, светлые — потемнели, сбились в пучки. Испуганные глаза, ранее не видившие того, что вообще она натворила, сейчас, осознав полностью бренность и ничтожность своего бытия, смотрели на искажающийся мир под влиянием стихии. Губы, сами того не зная, не слушая команды мозга, начали шептать молитву, а руки медленно ползли к груди, сжимая крестик, который подарила бабушка, освящённый в соборе Пресвятой Марии.

Едва Лена прошептала первую часть молитвы, которую бабушка шептала всегда во время грозы, молния резко шибанула в небо, пронзив его зигзагообразными швами, и упала в землю прямо перед Еленой. Образовавшийся горящий сгусток на глазах приобрёл знакомые формы того самого силуэта.

Сердце остановилось в этот момент, оно не хотело биться больше. Оно отказалось от принятия реальности. Девушка, как рыба, пыталась поймать ртом воздух, сильнее сжимая крест, уже до боли в ладонях, протыкая кожу. Но губы уже не шептали молитву. Мозг кричал дурниной: «Молись! Молись, идиотка!» Но губы отказывались. Единственное, что мог сделать рот, — это попытаться схватить воздуха, чтобы сжавшиеся от страха лёгкие хоть немножко расширились.

Мужской силуэт — яркий, пылающий, будто кусок солнца свалился с неба и упал прямо перед девушкой — исступлённо двинулся в её сторону. Не шагами — он не ходил как человек. Он перемещался рывками, то пропадая, то появляясь ближе, как изображение на сломанном экране. Каждое его появление сопровождалось волной жара, которая накатывала раньше, чем он возникал — предупреждение, что он уже здесь, ещё до того, как Лена могла его видеть. Ближе. Ближе. Лена чувствовала, как от жара начинают сохнуть мокрые волосы на висках. Как воздух вокруг неё становится горячим и лёгким. Как перестаёт быть холодным дождь.

Она не отступила. Не потому что была храброй. Просто ноги не слушались. Мысли были всё те же — молиться, но она так и не смогла заставить губы шевелиться. Лена не отводила глаз от силуэта, стоявшего уже настолько близко, что начали плавиться брови и ресницы. Её обрамлял, обволакивал жар, исходящий от силуэта. И вот он стоит в шаге от неё. Лена смотрела туда, где должно было быть лицо, — и видела только огонь. Яркий, пульсирующий, живой. Не злой. Не добрый. Просто — огромный. Древний. Одинокий.

В следующую секунду силуэт раскрыл широко руки. Это было последнее, что девушка успела осознать отдельно от всего остального: что он раскрывает руки не чтобы ударить, не чтобы схватить. А раскрывает, чтобы обнять.

Объятия были невозможными. Прекрасные и волнующие! Когда небесная стихия обнимает! Громовержец в истинном обличии, будто бы спустившийся с небес и поглотивший юную Европу в свои объятия. Крепко сжимая её талию, он пускал безжалостный огонь в тело девушки. Она просто размякла в неистовых, молниеносных объятиях. Огонь касался её кожи и не жёг — он входил внутрь, как ток, как свет, как что-то, для чего в русском языке нет точного слова. Она чувствовала каждый нерв, каждый сосуд, каждую клетку — и одновременно переставала чувствовать что-либо по отдельности. Всё сливалось в одно. Боли не было. Был только жар — и тишина внутри него, оглушительная, полная, как тишина после последнего удара грома.

Труп нашли спустя несколько часов после того, как гроза ушла.

Дед с бабкой добрались до карьера первыми — ребята рассказли им, что внучка осталась на карьере. Дед увидел тело издалека и сразу понял. Он видел таких раньше в этом же селе. Так выглядят люди, в которых попала молния. Бабушка не смогла подойти близко. Она остановилась поодаль, поправила платок и долго стояла, глядя не на внучку, а куда-то в небо — туда, куда ушла гроза. Что она думала в тот момент — неизвестно. И только безмолвные слезы покрывали ее морщинистое лицо трагичной влагой.

По деревне быстро разошёлся слух. Говорили: девчонка-то бесоватая была. Нечистая в ней сидела. Не зря она так на грозы смотрела. Добрых людей, чистых, молния не трогает — это всякий знает.

Но никто не знал, что есть такие, которых молния выбирает не за грехи. Что есть те, кого замечают, — и уже не отпускают. Что иногда это не кара.

Иногда это встреча.