Осень в тот год выдалась поганой, очень похожей на затяжную, гнойную болезнь, непременно ведущую к летальному исходу. Москва снова и снова задыхалась в плотном саване сизого смога и непрекращающейся ледяной мороси. Небо напоминало брюхо мёртвого кита — раздутое, серое и зловонное, давящее всей тяжестью на шпили высоток и бетонные коробки спальных районов. Люди на улицах походили на смирившихся, сгорбленных призраков, бредущих сквозь слякоть с единственной целью: спрятаться в тепло офисов, вагонов метро и тесных кухонь.
Антон Тяпкин был одним из этих призраков. Ему было всего двадцать шесть, но внутри он чувствовал себя уже стариком, из которого по капле уничтожали всю жизненную силу. Работа в отделе аналитики крупного маркетингового агентства была апофеозом бессмысленности: бесконечные таблицы, графики, цифры, диаграммы и вечные споры с отделом продаж. Всё как обычно: одни утомлённые буднями люди пытаются продать ненужные вещи другим, таким же утомлённым людям.
Вечера Антон проводил в своей съёмной однушке на окраине города. В полной тишине. Хотя... Несколько звуков её всё же нарушали: монотонное гудение холодильника и мерный стук капель, падающих из неисправного крана. Кап. Кап. Кап.
Депрессивная, давящая пустота с каждым днём затягивала парня всё глубже. Уже практически лишённый счастья и способности чувствовать, Антон буквально отсчитывал дни до пенсии, до которой было чертовски далеко. Он был морально пуст. Но всё же где-то в глубине души ещё теплилась надежда на то, что однажды жизнь распахнёт свои объятия и подарит что-то интересное и эмоциональное, что-то помимо работы и дома. Вселенная нас слышит! И она не заставила себя ждать.
Всё началось в пятничный вечер. Антон в стотысячный раз возвращался с работы. Тяжёлые двери станции метро «Алтуфьево» вышвырнули парня на улицу, прямо в свежую, но уже истоптанную, грязную слякоть. Уличные фонари тужились обдать тротуары тусклым, болезненно-жёлтым светом, но им не хватало ни мощности, ни желания пробить пелену тумана. Толкаясь среди таких же, как он, людей, Антон добрёл до автобусной остановки.
Внезапно Антон замер. На какое-то мгновение ему вдруг показалось, что мир остановился, а бредущие мимо люди встали, как вкопанные. Всё вокруг провалилось в апокалиптический вакуум.
Тяпкин проморгался, протёр пальцами глаза, пытаясь избавиться от ледяных капель мороси. Впереди неподвижно стоял мужской силуэт. Странный. Неестественный. Сквозь пелену непогоды и слезящиеся от усталости глаза Антон никак не мог разглядеть фигуру детально.
В тот момент Тяпкин не мог ответить сам себе на, казалось бы, элементарные вопросы: какое у незнакомца лицо? Есть ли у него глаза, нос и рот? Он не мог зацепиться взглядом ни за одну отличительную черту. Но парня не покидало гнетущее ощущение: с этим существом что-то кардинально не так. В нём крылось нечто инородное... потустороннее, хотя Антон так и не смог бы объяснить, что именно его отталкивало. Но как только глаза присмотрелись, Антон понял, что то была просто фигура высокого, возможно, худощавого человека. Вместо одежды на нём висела бесформенная тряпка, похожая на мешок из-под картошки, измазанная грязью почти до колен. И вот в чём Антон был абсолютно уверен: грязь на этой жуткой мантии была не городской! Это не брызги бензиновых луж и не белёсые разводы от соли. Это была настоящая чёрная, жирная земля, превратившаяся в густую грязь.
В тусклом свете уличных фонарей то, что можно было бы назвать лицом, мелькнуло на несколько секунд и снова скрылось в потёмках «капюшона». Серое, безликое, словно слепленное из сырой глины. Там, где по всем канонам человеческой анатомии должны были находиться глаза, зияли две чёрные дыры, обладавшие поистине космическими свойствами — они будто поглощали любой свет, падающий на них.
Тяпкин снова и снова тёр глаза, тряс головой, пытаясь отогнать марево. Но ничего не получалось. Силуэт по-прежнему стоял на месте, а Антон оцепенело таращился на него. Мышцы словно парализовало, и как парень ни старался заставить себя хотя бы шелохнуться, ни одна часть тела ему не подчинялась. Зато незнакомец осторожно, но уверенно сделал шаг навстречу застывшему Тяпкину.
Его шаги отличались от людской поступи. Существо двигалось неровно, с перебоями, ломано и подёргиваясь. Эта походка напоминала танец богомола, готовящегося атаковать свою жертву.
Существо приближалось. В нос ударил плотный запах перегноя и опавших листьев, сбившихся в кучи и пропитанных дождём нескольких сезонов. Запах сырой земли и её мощи.
Антон был ни жив ни мёртв. Он уже оставил попытки пошевелиться, но чем ближе подходило существо, тем хуже становилось парню. Концентрация страха внутри достигла всех мыслимых пределов; ужас был готов вот-вот разорвать психику в клочья, лишив сердце способности биться. Он больше не хотел ни кричать, ни бежать. В голове звенела пустая тишина, и лишь один вопрос отдавался под сводами черепа, оставаясь без ответа: неужели правда весь мир встал и не видит того, что видит он?
Из-под мешковатого балахона показалась длинная рука с пальцами, похожими на сучья дерева, выросшего в аномальной зоне. Антон опустил глаза — единственный орган, который ещё хоть как-то двигался, — и уставился на изломанные ногти, напоминавшие кору многовекового дуба. Под ними чернели комья всё той же земли.
Крючковатые пальцы сначала осторожно прикоснулись к руке Антона, а затем намертво вцепились в рукав куртки, сквозь ткань впиваясь буквально в самые кости.
Тяпкин попытался набрать в грудь побольше воздуха, чтобы издать истошный крик в надежде, что именно вопль посреди оживлённой в час пик Москвы заставит людей заметить его и прийти на помощь. Но не то что крик, даже воздух не смог пробиться сквозь парализованное горло.
— Ты пустой... — в ушах прозвучал тяжёлый, хриплый голос существа.
Ужасающий голос. Потрёпанный веками, погребённый под земными пластами. Будто раскалённые на солнце в течение миллионов лет камни вдруг начали тереться друг о друга, искажая любые звуки.
— Город жрёт тебя... — существо снова погрузило сознание парня в пучину своего хтонического вокала.
Тяпкин пытался выдавить из сжавшихся голосовых связок что-то наподобие слова «отпустите», но этот писк, похожий на ультразвук летучей мыши, никто не услышал — даже сам Антон. Однако парень был уверен: существо слышало. Оно слышало каждую заблудшую, одинокую мысль в голове насмерть перепуганного клерка.
Но обретший плотность силуэт, вместо того чтобы внять отчаянной мольбе, подался ещё ближе. Гнилостный жар обдал побледневшее лицо Тяпкина. В этот момент Антон смог разглядеть в тени капюшона серые губы, растягивающиеся в тонкую линию — совершенно несмешную пародию на улыбку. Между приоткрывшимися губами-нитями мелькнули острые, как у мегалодона, зубы.
— Приходи на праздник... Наполнишься!
Существо схватило парня за вторую руку, сдавило её до резкой боли, заставив пальцы разжаться. Поднеся раскрытую ладонь Антона близко к своему лицу, монстр что-то вложил в неё, с силой впечатав предмет в кожу. Тяпкин вздрогнул и на одних инстинктах сжал кулак, пряча внутри переданную вещь.
Силуэт отпустил рукав куртки, сделал шаг назад, растворяясь в осеннем мареве, и исчез.
В ту же секунду московская жизнь вернулась в привычное русло. Толпа снова хлынула в разные стороны, спеша по своим делам. Кто-то толкнул Тяпкина плечом, кто-то грязно выругался; где-то просигналила машина и тут же получила в ответ такой же матерный клаксонный возглас.
Антон снова оказался в эпицентре городского тайфуна, но пока не мог к нему адаптироваться. Он просто стоял посреди тротуара и судорожно хватал ртом воздух, прижимая руку к груди, будто пытался распрямить сжавшиеся в тугую пружину нервы.
— Это просто алкаш... — бормотал он себе под нос, озираясь по сторонам. — Просто долбаный алкаш, допившийся до белки... Блядь... Точно белку словил... Сука, напугал...
Но как бы ни лепетал язык, пытаясь успокоить разум и найти рациональное объяснение, мозг отказывался в это верить. Мозг — аналитический, привыкший к экселю, формулам, расчётам и прогнозам, — истошно верещал тонким, противным голоском, что никакой это не городской сумасшедший! Это было то, чего в принципе не должно существовать в природе!
Внезапно парень вспомнил, что «алкаш» что-то впихнул ему в руку. Он медленно разжал кулак. На ладони лежал небольшой клочок прямоугольной формы. Похоже на визитку. Но не бумажную и не картонную, не такую, какие Антон привык пачками получать на конференциях и мероприятиях. Этот клочок был чуть бархатистым, упругим, тёплым... Честно говоря, на ощупь он до одури напоминал кожу. Человеческую. Нежную и бархатную, будто аккуратно срезанную с чьих-то щёк. Или с ягодиц...
— Дерьмо... — прошептал Антон, с ужасом разглядывая «визитку».
Он хотел швырнуть эту мерзость в ближайшую урну, но взгляд наткнулся на буквы, выцарапанные на визитке. Они не были написаны обычными чернилами. Похоже, кто-то выжег эту надпись, оставив стойкий багрово-коричневый след, напоминающий заживающую рану. Края букв слегка расплывались, словно впитываясь в поры этой необычной «бумаги».
«Фестиваль «Корни». Возвращение к истокам. Станция 73-й километр. Пятница.
Следуй за звуком на закате».
На визитке больше не было ничего: ни привычных QR-кодов и ссылок, ни контактов организаторов, ни точного адреса. Абсолютная пустота, если не считать этого странного послания.
Тяпкин так и не смог вышвырнуть кусок изувеченной кожи, хотя всем нутром желал этого. Внутренний голос, давным-давно замолчавший, вдруг очнулся и запротестовал, приказав сложить «визитку» вдвое и спрятать во внутренний карман куртки.
Следующая неделя превратилась для парня в нескончаемый ад. Он практически перестал спать. Едва глаза закрывались, как тело проваливалось в холодное пространство, пропитанное запахом хвои и мха. Казалось, огромные лапы хвойных деревьев, извиваясь, словно змеи, тянутся к нему. А где-то вдалеке слышалось отчётливое «бум... бум... бум...», будто исполинское сердце ритмично качало кровь земли. Запах хвои постепенно смешивался с тошнотворным ароматом сырого мяса и железа. И вот он, скрученный, стоя на коленях на сырой земле, рвёт голыми руками кусок парного мяса, с хрустом отгрызая от него жилы.
Тяпкин просыпался в холодном поту, пытаясь кричать, но ни единого звука не выходило из сдавленного горла. Он вроде бы бодрствовал, но запах в квартире стоял странный: гнилостная плесень и... алкоголь. Антон вскакивал и судорожно метался по всей квартире, пытаясь найти источник хотя бы плесени. Спиртного в его доме не водилось уже очень давно.
Однажды утром, когда Антон чистил зубы, он, прополоскав рот, выплюнул в раковину сгусток чёрной земли вместо белой зубной пены. Остолбенев, парень не моргая уставился в белоснежный фаянс, по стенке которого медленно стекала жирная грязь. Антон зажмурился, потряс головой, и наваждение исчезло. Раковина была чиста, но мерзкий земляной привкус во рту никуда не делся.
— Я схожу с ума... Просто схожу с ума. Ничего этого нет и быть не может, — шептал Антон, остервенело оттирая раковину от невидимой грязи.
Аппетит почти покинул парня. Всё, что попадало в рот, казалось на вкус как пластик — мёртвый, лишённый вкуса, отвратительный пластик. Антон начал стремительно худеть, под глазами залегли фиолетовые тени, которые с каждым днём становились всё темнее, превращаясь во впалые мешки. Кожа постепенно делалась серой, сухой и безжизненной.
Коллеги на работе начали замечать, что с аналитиком творится что-то неладное. Слухи рождались один за другим, каждый изощрённее предыдущего. Одни шептались, что Тяпкин связался с наркоманами, другие — что подхватил неизлечимую болезнь, непременно венерического характера, а третьи считали, что парень просто допился. Офис шушукался, хихикал, тыкал пальцами в спину, но Антону было абсолютно плевать.
Данные на экране рабочего монитора с пугающей скоростью теряли для него всякий смысл. Совещания превратились в пустой брёх собравшихся людей, не несущий никакой смысловой нагрузки. Единственной вещью, которая оставалась для Антона важной и существенной, был кусок кожи с приглашением на фестиваль. Он так и не смог его выкинуть; более того, он упорно таскал его с собой, то и дело нащупывая во внутреннем кармане. Эта «визитка» стала для него единственным предметом, в котором, как казалось Тяпкину, билась настоящая жизнь — пульсирующая и многообещающая.
Антон перерыл весь интернет в поисках информации о грядущем событии. Десятки часов он убил, просиживая на тематических сайтах и форумах, вчитываясь в тонны бесполезного, как выяснялось позже, текста. В сети ничего не было. Ни-че-го. Ни единого упоминания о фестивале «Корни». Более того, парень даже не смог вычислить, где находится эта чертовка станция «73-й километр». В цифровом пространстве этого мероприятия просто не существовало.
В четверг Тяпкин впервые познакомился с таким понятием, как паническая атака. Вечером он стоял у окна, глубоко погрузившись в свои мысли, и смотрел на засыпающую Москву. Внезапно парень всем телом ощутил, что стены комнаты начали сужаться, сдавливая его со всех сторон. Потолок медленно двинулся вниз, обещая пригвоздить Антона к полу. Квартира давила, лишая кислорода. Антон ломанулся к двери, но тут же замер: бежать было некуда. Он рухнул на колени и вцепился пальцами в горло, широко разевая рот в тщетных попытках глотнуть воздуха. Ему казалось, что он вот-вот умрёт — прямо сейчас, так нелепо и глупо.
По уже выработавшейся привычке Тяпкин сунул дрожащую руку во внутренний карман и сжал карточку. В то же мгновение тело вернулось в нормальный ритм, а под ногами снова появилась твёрдая почва. Стены отступили. Дыхание постепенно начало выравниваться, сердце — успокаиваться.
Утром в пятницу Антон встал по звонку будильника, но собираться на работу не стал. Он отключил рабочий телефон и равнодушно бросил его в ящик стола. Натянул тёплые вещи, достал с антресолей походную штурмовку, к которой не притрагивался уже долгие годы, обулся в тяжёлые ботинки и вышел на улицу. Он не взял с собой ничего, кроме кожаной карточки с приглашением.
Метро. Площадь трёх вокзалов. Резкие запахи мазута, поездов и дешёвых беляшей. Шумные пригородные кассы. Антон обошёл два вокзала, и только на третьем кассирша признала существование станции, и парень всем нутром понял: ему надо именно туда и никуда больше.
— Вам до куда? — монотонно спросила женщина в окошке.
— Станция... Станция семьдесят третий километр, — голос Антона предательски дрогнул.
Кассирша нахмурилась, её пальцы зависли над клавиатурой.
— Семьдесят третий? Молодой человек, вы ничего не путаете? Там нет платформы. Точнее, есть, но она давным-давно заброшена. Там никто не останавливается, поезда мимо идут.
— Мне нужно туда, — упрямо, почти со злостью чеканя каждое слово, сказал Антон, глядя ей прямо в глаза.
— До шестьдесят восьмого могу пробить, — пробормотала она, поспешно отводя взгляд. — А дальше пешком по путям пойдёте, если вам так приспичило.
Антон оплатил билет и направился к турникетам. Ему, честно говоря, было абсолютно плевать, останавливаются там поезда или нет. Он доберётся до семьдесят третьего километра, чего бы ему это ни стоило.
Электричка была полупустой. Люди старательно расселись подальше друг от друга и уткнулись в телефоны. За окном мелькали индустриальные пейзажи, склады, бетонные заборы, расписанные граффити. Но с каждой оставленной позади станцией город постепенно начал сдавать свои позиции, уступая природе. Сплошные куски бетона сменялись осенними полями, перелесками и дачами.
Постепенно начало смеркаться. Небо наливалось тёмно-серым, маслянистым цветом, готовясь пролиться очередным холодным дождём.
Чем дальше электричка уезжала от Москвы, тем меньше оставалось людей в вагоне. К платформе «68-й километр» Антон остался один. И без того тускловатое освещение внезапно заморгало и практически исчезло. За окном не было видно ровным счётом ничего. Сплошная темнота и стена непроницаемого сосново-елового леса. Электричка мчалась как будто в самую чащу. Антон же буквально прилип к стеклу, усиленно всматриваясь в непроглядную картину за окном.
Неожиданно по радиосвязи сквозь рвущий уши треск и помехи раздался голос. Машиниста, скорее всего, как  подумал Антон.
— С-с-следующая... остановка... с-с-семьдесят... — слово «третий» провалилось в небытие, но голос, казалось, этого и не заметил: — В-в-выходи-и-и...
Электричка резко дёрнулась. Антон больно ударился о стекло, едва не слетев с сиденья. Затем раздался оглушительный шипящий скрежет тормозов. Во тьме за окном от снопа искр, вылетевших из-под железных колёс, на мгновение осветился унылый пейзаж. Поезд начал сбавлять ход, пока совсем не остановился с тяжёлым вздохом.
Антон подскочил и в нетерпении выбежал в тамбур. Двери с шипением разъехались, открыв путь в сырую пустоту лона природы.
Прямо перед ним стояла погнутая табличка, на которой едва читалась надпись «68-й километр», а вовсе не семьдесят третий, как утверждал голос в электричке. Не было ни фонарей, ни асфальта, ни людей. Только старая, растрескавшаяся от времени бетонная плита, сквозь которую уже  умирали  молодые побеги.
Антон стоял у раскрытых дверей и никак не решался сделать шаг вперёд. Живот крутило, а ноги наливались мгновенно застывающим цементом. Всё его нутро требовало остаться в вагоне, доехать до конечной станции в каком-нибудь небольшом городишке и пересесть на первую же электричку, идущую в обратную сторону. Но рука опять юркнула в карман и мёртвой хваткой вцепилась в пригласительный кусок кожи. Уже знакомое, неестественное тепло тут же разлилось по пальцам, подавляя природный инстинкт самосохранения и придавая решимости.
Антон спрыгнул на разбитую, пустую платформу. Двери электрички за его спиной тут же с шипением захлопнулись, и поезд рванул вперёд, даже не дав привычного гудка. Не прошло и минуты, как красные огоньки последнего вагона скрылись за поворотом, утаскивая за собой  шум цивилизации.
Тяпкин постоял с минуту в полной тишине, а затем так же решительно зашагал вперёд, всё ещё сжимая в руке «визитку». Он шёл прямо по путям, почти ничего не видя перед собой в кромешной тьме, то и дело спотыкаясь о гравий и скользкие шпалы. Шёл долго, упорно. Потихоньку начал накрапывать мелкий, колючий дождь, и Антон плотнее затянул шнурки на капюшоне штурмовки.
Спустя полтора часа ходьбы Антон остановился, увидев перед собой старую, поросшую мхом и практически полностью разрушенную платформу. На облупившемся бетонном столбе криво висела проржавевшая табличка: «73-й километр».
Вокруг стояла мёртвая тишина, давящая на барабанные перепонки. Даже дождь утих. Шелест листвы исчез. Все звуки леса погрузились в пучину абсолютной немоты. В нос ударил до боли знакомый запах гниющей хвои и мокрой, древней земли.
Тяпкин стоял, словно на краю бездны, и никак не мог сделать шаг в сторону леса, куда уводила едва заметная тропинка.
Внезапно он услышал звук. Тот самый, который преследовал его всю последнюю неделю, когда он проваливался в небытие, лишь отдалённо напоминающее сон. Низкий, глухой, вибрирующий под ногами удар.
БУМ...
Затем пауза — и снова тишина. Теперь лес казался напряжённым, будто в засаде выжидающим чего-то.
БУМ...
Звук шёл из самой глубины чащи. Барабаны, но не обычные. Их звучание было столь мощным, что Тяпкин физически почувствовал, как вибрирует земля под подошвами ботинок.
«Следуй за звуком...», — тут же всплыла в памяти строчка с пригласительного куска кожи.
Антон сглотнул вставший в горле ком, едва не ободрав стенки пересохшего пищевода, сошёл с разрушенной платформы и сделал первый шаг в чернеющую пасть леса.
Густая чаща мгновенно проглотила маленького человека, стоило ему отойти всего на несколько метров от путей. Тьма сгустилась, хотя ещё минуту назад казалось, что темнее быть просто не может.
Было ли Антону страшно? И да, и нет. Помимо естественного ужаса перед ночным лесом, парень ощущал давно забытый прилив адреналина и странного предвкушения. Наконец-то в его жизни что-то меняется, что-то происходит! Что-то, от чего не тошнит. Наконец-то серые будни впустили в себя иные, густые и забористые краски. Жизнь впустила в себя движение.
Тяпкин достал из кармана телефон и нажал кнопку разблокировки. Экран мигнул бледным светом. Лицо Антона исказилось от досады — всего 11% заряда. Как такое могло случиться, если ещё в электричке индикатор показывал полную батарею? Но делать было нечего, и парень нажал на иконку фонарика.
Впереди узким лучом выхватило из темноты извилистый коридор. Голые ветви орешника, скрюченные и артритные, возвышались из влажной земли, похороненной под гнилыми листьями. Антон сделал шаг вперёд, но не успел занести ногу для следующего, как фонарик замерцал, тускло мигнул и погас.
Телефон выключился, превратившись в кусок бесполезного пластика — мёртвый артефакт цивилизации в царстве живого, многотысячелетнего леса. Тяпкин снова остался в кромешной тьме.
БУМ...
Очередной удар барабана, казалось, прозвучал ближе, пустив волну вибрации прямо по грудной клетке. Тяпкин шагнул и двинулся вперёд, пытаясь руками ощупать пространство перед собой.
Путь вёл под уклон. С каждым шагом Антон ощущал, как земля становится всё более мягкой. Тяжёлые ботинки вязли в чавкающей грязи. Воздух в низине должен был стать ещё холоднее, но вопреки законам физики он сменился на душное тепло, густо пахнущее грибницей, прелой листвой и первобытной сыростью.
Деревья вокруг казались огромными исполинами. Тяпкин то и дело налетал на их стволы, покрытые влажным, густым мхом. Кора каждого из них словно пульсировала в неком утончённом ритме. Казалось, ветви нарочно цепляют Антона за одежду и царапают лицо, пытаясь сдержать его прыть, а толстые корни, извивающиеся толстыми змеями по земле, то и дело норовят схватить его за ноги.
Тяпкин потерял счёт времени. Минуты растянулись в часы, проведённые в сомнамбулическом мороке. Теперь звуки барабана стали сопровождаться и другими инструментами: переливы необычной, резкой флейты органично вплетались в гипнотическую ритмику.
БУМ... БУМ... БУМ...
Ритм ускорился. Сердцебиение Антона вошло с ним в резонанс, заставляя кровь быстрее мчаться по венам, питая тело густым кислородом. Страхи и неуверенность, терзавшие его всю дорогу, словно штаммы вируса, мутировали в дикое, приятное нервное возбуждение.
Постепенно темнота перед глазами начала рассеиваться. Сквозь частокол могучих стволов пробивалось оранжево-жёлтое свечение. Нос почуял запах кострового дыма, смешанного с ароматом жареного мяса, пряных трав и терпких благовоний.
Тяпкин прорвался сквозь густые заросли папоротника и замер как вкопанный. Перед ним открылась гигантская поляна, со всех сторон обрамлённая глухим лесом. На ней пылали десятки огромных костров, чьё пламя вздымалось высоко в чёрное небо, выбрасывая ввысь снопы шипящих золотистых искр.
Между кострами двигалась огромная толпа людей. Они были одеты в странные мешкообразные тряпки, которые даже не полностью скрывали полуголые тела. И несмотря на осеннюю промозглость, им, казалось, было совершенно не холодно. Открытые участки кожи покрывали витиеватые узоры, нанесённые то ли хной, то ли какой-то бурой грязью. На головах громоздились венки, сплетённые из колючих ветвей, сухой травы и пожухлой листвы.
Люди танцевали. Но это не было похоже ни на что из того, что Антон привык видеть. Они дёргались, будто в конвульсиях, подпрыгивали, выворачивали руки и ноги под неестественными, пугающими углами. Падали на землю, извивались в грязи, а затем снова вскакивали и продолжали содрогаться в такт ударам. Их глаза были широко распахнуты, но в них не читалось ни грамма осознанности: казалось, разум танцующих блуждает совершенно в ином измерении.
На небольшом возвышении, сколоченном из грубых, необработанных брёвен, бесновались музыканты. Одни били массивными деревянными колотушками по гигантским барабанам, обтянутым плотной желтоватой кожей. Другие мучили подобия лир и флейт, извлекая из них скрежещущий, первобытный вой. Ритм музыки был гипнотическим, ломаным: он проникал прямо под корку черепа, намертво отключая разум и способность мыслить критически.
Тяпкин стоял на краю опушки. Его дыхание стало тяжёлым. Остаткам рассудка хотелось немедленно бежать, покинуть это проклятое место, но тело жило своей жизнью. Оно совершенно не слушалось, застыв как вкопанное. А затем ноги сами по себе шагнули вперёд — прямо на свет ревущих костров.
Появление гостя не вызвало никакой реакции у толпы. Никто даже не взглянул в его сторону. Безумный хоровод просто на мгновение расступился, пропуская парня внутрь, а затем сомкнулся обратно, поглотив его.
Не прошло и минуты, как около Антона материализовалась женская фигура. На вид ей было не больше двадцати лет. Из одежды на ней была только измазанная землёй льняная рубаха, едва прикрывающая обнажённые бёдра. Её волосы походили на огромный, спутанный колтун — птичье гнездо, в которое были вплетены сухие ветки и травы. Лицо девушки было измазано сажей, сквозь которую, тем не менее, проступала необузданная, дикая красота. В глазах плясал безумный, лихорадочный блеск.
— Добро пожаловать на фестиваль «Корни»! — прокричала она прямо в ухо парню.
Её голос был осипшим и сорванным. Она обхватила шею Антона руками, обдав его густым запахом мускуса, сырой земли и чего-то приторно-сладкого. Затем её ладонь соскользнула вниз и намертво перехватила руку Тяпкина. Её пальцы обжигали, будто девушка горела в страшной лихорадке.
— Поприветствуй мать-землю! — прохрипела она и сунула ему непонятно откуда взявшуюся увесистую, криво вылепленную из глины кружку.
Жидкость внутри тяжело переваливалась. Она была слишком густой и в свете костров казалась почти чёрной. Это была точно не вода и не алкоголь.
В очередной раз внутри Антона дёрнулись почти мёртвые инстинкты, истошно зашептав, чтобы он не смел пить это странное пойло. Остатки разума требовали выплеснуть зловещую жидкость на землю. Но горло невыносимо иссохло. Жажда сводила с ума. К тому же варево невероятно приятно пахло: благоухающими лесными травами и терпкими ягодами.
Тяпкин поднёс тяжёлый глиняный сосуд к губам и решительно сделал большой глоток. Вкус оказался одновременно отвратительным и божественным. Солоновато-сладкая, тягучая масса обожгла нёбо, оставив после себя яркий металлический привкус — тот самый, который ощущаешь, когда разобьёшь губу или прокусишь десну.
— Наслаждайся! — девушка безумно захохотала, запрокинув голову, и мгновенно растворилась в беснующейся толпе.
Антон сделал ещё глоток, затем ещё ещё, пока не осушил кружку до дна. Эффект не заставил себя долго ждать. В его вены словно впрыснули жидкий огонь. Затяжная депрессия и усталость, воспоминания об опостылевшем городе и удручающей работе — всё это в одну секунду сгорело, превратившись в пепел, частицы которого без следа растворились в крови. Мир окрасился в невыносимо яркие цвета. Огонь костров вдруг стал живым, многоруким демоном, вздымающим пылающие конечности к небесам. Звуки обрели физическую форму: Тяпкин почти видел, как удары барабанов разбегаются тяжёлыми, мощными волнами по чёрному небу.
Чувство отвращения исчезло. Антон вдруг почувствовал себя своим среди этих безумцев. Он стал частью чего-то нереального и живого. Они — его семья. Люди, которых он теперь действительно хотел знать.
Теперь Антон бродил между кострами, сам покачиваясь в такт бушующему ритму. Толпа вокруг смеялась, вопила, толкалась. Но это были не привычные агрессивные толчки жителей мегаполиса, а скорее мягкие, зазывные прикосновения.
У одного из костров жарили мясо. Много мяса. На грубо сколоченных, неотёсанных деревянных вертелах шкварчали огромные куски плоти. Жир капал в огонь, с шипением вздымаясь вверх. Люди отрывали мясо голыми руками, обжигались, но никто не обращал на это никакого внимания.
Тяпкин подошёл ближе. У костра сидел на бревне парень. Его подбородок был перемазан кровью, а лицо покрывала сажа. Молча, со звериным оскалом, он протянул Антону кость с огромным куском полусырого мяса. Тяпкин принял подношение и вгрызся в плоть. Мясо оказалось жёстким, солоноватым, с ярко выраженным привкусом золы. Антон жевал и физически ощущал, как по подбородку стекает горячий, жирный сок.
Парень, угостивший Тяпкина, тем временем жадно обгладывал свою порцию. В безумном исступлении он попытался вцепиться зубами в кость, но промахнулся и с нечеловеческой силой вгрызся в собственный указательный палец.
Раздался хруст. Кровь брызнула из разорванной плоти, покрывая сухую грязь на руках. Антон замер, ожидая услышать истошный крик. Но парень лишь шире распахнул безумные глаза и продолжил жевать, перемалывая зубами фалангу собственного пальца, уже совершенно не различая, что именно он ест.
Непрожёванный кусок мяса застрял у Антона в горле. В этот момент пелена эйфории дала трещину. Сквозь гипнотический дурман в сознание вдруг пробился первый луч кристально чистого ужаса. Тяпкин попятился, выронив кость. Оглядевшись по сторонам, Антон вдруг окончательно осознал чудовищную реальность происходящего.
Он оказался в эпицентре не фестиваля, а какой-то нездоровой сходки психически больных людей. Они прыгали через костры и не просто обжигались — пламя лизало их лодыжки, оставляя чёрно-кровавые ожоги, а люди хохотали, пока их кожа шла лопающимися пузырями. В грязи копошились сцепившиеся клубки тел: они вырывали друг другу волосы, расцарапывали лица до мяса, кусались и утробно рычали. Кругом хлестала кровь, кругом царили боль и страдания, которые никто по какой-то немыслимой причине не мог осознать и почувствовать.
Антон перевёл безумный взгляд на музыкантов. Пальцы парня, игравшего на лире, были стёрты практически до костей. Белые фаланги блестели сквозь разорванную плоть, но безумец продолжал перебирать струны с неестественным остервенением.
Наконец Тяпкин почувствовал и истинный запах: душный смрад немытых тел, свежая кровь, палёные волосы, моча и дерьмо стояли вокруг плотной, невыносимой стеной.
Внезапно ритм музыки изменился. Она замедлилась, стала более глубокой, тягучей и тяжёлой. Толпа перестала бесноваться. Люди выстроились, образуя огромное живое кольцо, и принялись монотонно раскачиваться из стороны в сторону. Все они разом начали шептать что-то на незнакомом языке.
Антона затошнило. Желудок скрутило, словно выжатую тряпку; во рту появился отчётливый вкус гнили и ржавчины. Сладкое пойло, которое он выпил, теперь казалось кислотой, разъедающей внутренности.
Единственная мысль, трепыхавшаяся красным флагом в его голове, кричала: свалить из этого проклятого места. Немедленно.
Стараясь не делать резких движений, Тяпкин начал медленно отступать. На него по-прежнему никто не смотрел. Всё внимание толпы было приковано к чему-то невидимому в центре опустевшей поляны. Шаг назад. Ещё один. Жар костров начал постепенно спадать. Тело окунулось в спасительную прохладу чащи. Антон развернулся и, спотыкаясь о корни и хлещущие по лицу ветви, сорвался на бег — прочь от проклятого света в темноту леса.
Он нёсся вперёд наугад, ведомый лишь животным инстинктом, но тишина, которую он так отчаянно искал, всё не наступала.
Музыка с поляны осталась далеко позади, практически стихнув. Антон остановился, тяжело дыша. Он окончательно потерял ориентацию в пространстве. Обернувшись, парень с облегчением убедился, что свет костров полностью исчез. Вокруг снова стояла привычная, сплошная ночная чернота.
Но внезапно Тяпкин услышал это. Влажный, чавкающий звук — будто кто-то шагает в тяжелых сапогах по вязкой трясине. Затем последовал тихий женский стон. Стон, полный одновременно и невыносимой боли, и животного наслаждения. По спине Антона медленно поползли ледяные мурашки.
К странным звукам постепенно добавились новые — музыка. Но совсем не та, что грохотала на фестивале. Это был низкочастотный гул, от которого всё внутри вибрировало, сливающийся с монотонным пением. Хор гортанных, булькающих голосов. Тяпкин был абсолютно уверен, что человеческие связки просто не способны издавать нечто подобное. Внутренний голос снова истошно завопил: «Беги!», но ноги, предательски не подчиняясь разуму, сами понесли тело прямиком на звук.
Заросли расступились, и Антон оказался на краю глубокого оврага. На его дне пряталась ещё одна поляна.
Здесь не пылали огромные костры, лишь по периметру были воткнуты чадящие факелы. В самом центре располагалось подобие алтаря — гигантский плоский камень, густо оплетённый корнями и бурьяном.
Антон стоял не шевелясь, не в силах оторвать взгляда от того, что творилось на дне оврага.
Там тоже были люди. Но занимались они отнюдь не танцами. На поляне происходила полномасштабная вакханалия, оргия, напрочь лишённая какого-либо человеческого эротизма. Голые, перепачканные грязью, кровью и не пойми чем тела сплетались в пульсирующие клубки, подобно гнезду зимующих змей, замирая в немыслимых, изломанных позах.
Они не просто трахались. Они пытались разорвать физические границы собственной физиологии. В женские тела вонзались мужские члены, грязные пальцы и подручные предметы. Женщины впивались зубами в мужскую плоть, всасывая в себя визжащие от желания члены — всеми возможными физиологическими отверстиями: ртами, влагалищами и анусами. Где-то стая грязных мужчин на куски рвала одну женщину, рядом же толпа одичавших женщин заживо терзала одного мужчину. Здесь все лезли друг на друга. Лишённые человеческого удовольствия, но погрязшие в слепой, звериной похоти, они буквально разрывали друг друга, не чувствуя боли и не разбирая, кто, что и с кем делает.
На чёрном алтарном камне извивалась обнажённая женщина. Двое держали её за руки, двое — за ноги, а пятый неспешно, лоскут за лоскутом, вспарывал кожу на её животе ржавыми железными шипами. Девушка же безумно хохотала, изрыгая изо рта густую чёрную пену.
Желудок Антона сжался в болезненный узел. Из горла вырвался сдавленный хрип, и парня вырвало прямо под ноги. Желчь пополам с той самой чёрной жидкостью густо забрызгала траву. Кислый запах собственной блевотины мгновенно смешался с медным смрадом крови, тяжёлым пологом висящим над поляной.
Оставаться здесь было нельзя ни секунды. Он попытался сделать шаг назад, но тело в очередной раз парализовало. Тяжесть схватила его за ступни и медленно поползла вверх, поглощая всё тело: закрывая собой таз, затем грудь и шею. Антон превратился в камень. Единственное, что он ещё мог делать — это дышать. Часто. Поверхностно. С лёгкой, свистящей хрипотцой.
И тут музыка резко стихла. Стонущие и орущие голоса оборвались.
Люди, сплетённые в демоническом соитии, начали медленно отделяться друг от друга. Окровавленные, тяжело дышащие, с разорванной плотью и неестественно вывернутыми конечностями, они с влажным хлюпаньем расцепляли объятия. Опускаясь на колени прямо в месиво из грязи и крови, все они как по команде повернули головы в ту сторону, где стоял Антон.
В их пустых взглядах не было ни единой эмоции. Десятки изувеченных людей просто смотрели на него снизу вверх и не шевелились.
Нечто, завладевшее телом Антона, отдало безмолвный приказ, и парень, словно марионетка, шагнул из-за спасительного ствола дерева. Под тяжёлым ботинком хрустнула ветка. В звенящей тишине этот звук прогремел как пушечный выстрел. Ещё шаг. Ещё один. Прямо к краю оврага.
Толпа внизу беззвучно разверзла рты, обнажая окровавленные, грязные, поломанные зубы. И в этот момент земля под алтарём содрогнулась и вспучилась.
Раздался оглушительный треск, будто под землёй лопнул гигантский гнойный фурункул. Почва взорвалась фонтаном из чёрных комьев, слизи и перегноя. Из образовавшегося разлома ударил столб удушливого смрада — запах гниющего, разлагающегося мяса и забродивших фруктов.
Затем из провала показались рога. Огромные, ветвистые, сплетённые словно из чёрного, обугленного дерева и усеянные острейшими шипами. А следом из-под земли вынырнула голова.
Это было лицо мужчины, но искажённое до богохульных пропорций. Его грубые черты казались высеченными из камня рукой безумного скульптора. Кожа выглядела так, будто сплошь состояла из запёкшейся крови. Вместо глаз в глубоких впадинах пылали два кратера с ярко-жёлтым, болезненным пламенем. Широкая пасть была усеяна неровными клыками, растущими в несколько рядов. Слюна капала с подбородка на траву и со злобным шипением выжигала её дотла.
Существо медленно, с отвратительным хрустом суставов вытягивало своё тело из недр земли. Оно было огромным, больше трёх метров в высоту. Его торс состоял из узловатых мышц, намертво сросшихся с древесными корнями, виноградными лозами и кусками сырой земли. Божество первобытного леса, владыка гнили и плодородия, пробуждённый кровью и безумной страстью. Истинный, не прикрытый мифами лик Вакха, пожирателя сырой плоти
Монстр выпрямился во весь рост, возвышаясь над поляной. Лес замер. Было слышно только его тяжёлое, сиплое дыхание, от которого Антона, стоящего на краю оврага, раз за разом обдавало волнами тошнотворного жара.
А затем толпа сектантов выдохнула единым, оргазмическим стоном.
Они пали ниц, втирая лица в кровавую грязь. Простёрли руки к возвышающемуся над ними божеству и начали скандировать. Сначала тихо, затем всё громче, пока их голоса не слились в оглушительный, пробирающий до костного мозга рёв, от которого у Антона лопнули барабанные перепонки. Тонкие струйки горячей крови потекли по его шее. Парень схватился за уши и скорчился от невыносимой боли, широко разевая рот в немом крике.
Рогатое божество медленно повернуло свою массивную голову. Пламенные кратеры глазниц сфокусировались точно на фигуре Антона, застывшего на краю оврага.
В этом взгляде зияла бесконечная бездна. Хаос, бурлящий под тонкой коркой  реальности.
Антон не выдержал происходящего и закричал. Пронзительно, дико, срывая голосовые связки в кровавые лохмотья, но его крик был жалок и мгновенно утонул в безумном рёве толпы.
— Жертва! Плоть для корней! Кровь для корней! — в исступлении взвыли сектанты, вскидывая изувеченные головы.
Божество раскрыло усеянную кривыми клыками пасть и издало низкий, клокочущий рык. Гигантская рука метнулась вперёд с неестественной для таких размеров скоростью. Жёсткие, как сталь, пальцы с обломанными земляными когтями намертво сомкнулись на торсе Антона.
Хватка была такой чудовищной силы, что мгновенно выбила весь воздух из лёгких. Раздался тошнотворный хруст — рёбра парня сломались мгновенно, пронзая внутренние органы. Боль была ослепительной, белой, навсегда стирающей все мысли.
Чудовище подняло парня в воздух, как тряпичную куклу. Антон болтался на высоте нескольких метров, беспомощно суча ногами и захлёбываясь горячей, солёной кровью, хлынувшей в горло.
Десятки людей, окончательно потерявших последние остатки человеческого облика, карабкались по склону оврага, тянули к божеству скрюченные руки и нетерпеливо клацали зубами. Они выли, словно стая изголодавшихся волков, ожидая кровавой подачки от своего хозяина.
Вакх поднёс Антона к своему лицу. Тяпкин почувствовал смрадное дыхание древнего бога на своей коже. В пылающих глаз монстра не было ненависти. Только холодная, абсолютная констатация факта: пища подана.
Существо перехватило жертву второй рукой за ноги. Антон услышал жуткий звук. Тот самый звук, с которым рвутся натянутые сухожилия и с хрустом ломается позвоночник.
Божество резким рывком развело руки в стороны. Боль мгновенно превысила все мыслимые пределы, доступные человеческому разуму. Сознание Антона моргнуло. Он успел почувствовать, как его плоть с хлюпающим треском рвётся пополам, как кожа лопается и отделяется от мышц, как тёплые внутренности тяжёлым, скользким комом вываливаются наружу, устремляясь вниз, в ночной воздух.
Последним, что зафиксировал угасающий рассудок Антона, прежде чем навсегда погрузиться в вечный мрак, были звуки внизу.
Безумная толпа, воя от невыносимого экстаза, ловила летящие в неё куски тёплого, растерзанного тела. Сектанты немедленно вгрызались зубами в ещё пульсирующее мясо, с рычанием вырывали куски друг у друга, умывая лица горячей кровью под низкий и одобрительный смех рогатого Бога леса.