В последнее время я занялся своим здоровьем — почему-то мне показалось, что было бы здорово заняться спортом. То ли соседка по подъезду, глядя на меня, перестала здороваться, то ли очередная поясничная боль напомнила, что я уже не мальчик.

Я не горел желанием посещать какие-то фитнес-залы или спортивные мероприятия, поскольку прекрасно понимал, что всё это рассчитано на людей с доходом получше — на тех, у кого есть деньги и кто готов платить за то, чтобы сидеть рядом с фитнес-тренером, который будет расписывать каждый шаг: что есть, что пить, когда и как.

Я по натуре был, скажем так, волком-одиночкой и совершенно не любил, когда мне в очередной раз кто-то начинал рассказывать, что мне надо делать. Достаточно было руководства, которое без конца совало нос в мои дела, всё время что-то критиковало и объясняло, что так, а что не так. Мне ещё фитнес-тренера не хватало, который будет указывать, что я сру не в то время, да ещё и не так.

Пораскинув мозгами и представив себя в фитнес-зале, где ходит толпа потных мужиков, играющих мышцами перед зеркалами, и такие же бабы, неустанно фоткающиеся у зеркал во весь рост, я решил начать с максимально простого и проверенного временем вида спорта, который влияет на все группы мышц и поддерживает здоровье всего организма в целом. Это бег.

И вот в ближайшую субботу я и начал. Начал я специально с субботы, а не с понедельника. Как иногда хочется начинать новые привычки и дела с понедельника, но обычно ведь ничем хорошим это не заканчивается: во вторник уже всё прекращается. Поэтому я начал свои тренировки с субботы. Встал пораньше, и — слава богу — практически перед домом виднелся вход в ботанический сад, ведущий прямиком на территорию ВДНХ. Там можно бегать, перебегать и подыхать, пока бегаешь. Огромное пространство, где воздух казался чище, а по утрам было почти безлюдно. Казалось, идеальное место для меня. Туда-то я и побежал ранним утром. Поставил себе стартовую цель — пробежать пять километров и посмотреть, что из этого выйдет, и как я справлюсь с задачей.

Пробежал. Не быстро, задохнулся, кровь в висках стучала, голова кружилась — но в целом мне понравилось. То была странная, выматывающая, но честная усталость. Тело ныло, но голова стала удивительно пустой и ясной. И пусть приходилось вставать слишком рано, чтобы побегать, я потихоньку начал влюбляться в этот вид спорта.

Мне действительно стали нравиться утренние пробежки, и я уже делал это не потому, что надо поддерживать своё здоровье и мышцы в тонусе, а потому, что мне реально было по кайфу вываливаться из подъезда и бежать.

Я пробовал вечерние — но это не то! Совершенно другие ощущения, больше убивающие, нежели облегчающие. Посему я решил остановиться именно на утренних пробежках.

Я помню, что привычку бегать я начал вырабатывать где-то в начале весны. Пробегал всю весну, пробегал всё лето, невзирая ни на температуру, ни на погодные условия. И я точно помню тот день, который изменил всю мою дальнейшую жизнь.

Это была осень. Прекрасный октябрь, ещё даже не все листья опали. Хорошая солнечная погода, сухо на асфальте, сухо на деревьях, ветра не было — максимально романтичный, приятный осенний денёк, когда золотая разноцветная осень уже окутала часть страны своими владениями. В этот период природа становится особенно красивой, пульсирующей многогранными красками. Уж насколько я мужик и насколько для меня существует всего семь цветов да детская поговорка про фазана — всё равно я отчётливо видел всю эту бесконечную осеннюю палитру в ботаническом саду.

Я бежал по дорожкам, проложенным под чадящим асфальтом, когда мне в голову ударила мысль: а почему бы не свернуть с асфальта на тропинку и не побегать тупо по лесу. Уединиться с увядающей природой на более глубинном уровне. Долго думать я не стал и свернул на первую попавшуюся вытоптанную тропинку и побежал, куда глядят глаза. К этому времени в бег я влюбился уже безвозвратно и выдерживал хорошие дистанции, спокойно бегал по десять километров, нигде не помирал и не задыхался, а просто бежал вперёд.

Внезапно впереди, буквально в нескольких метрах от меня, чуть правее дорожки, я увидел, что прямо посреди тропинки что-то лежит. Я едва успел затормозить — моя нога буквально остановилась рядом с тем, что лежало на земле.

В тот момент меня накрыло огромной волной гнилой вони. Это был запах разлагающегося мяса. Передо мной же лежал труп бездомной собаки. Ужас действительности раскрыл свой мерзкий бутон прямо перед моим лицом: шерсти на теле практически не осталось, кожа была изъеденной, продырявленной, виднелись кости и вылезшие наружу тухлые внутренности, а внутри в полостях копошились мерзкие насекомые, жуки и черви. Кожа на черепе была наполовину съедена, наполовину сгнила и источала зловонье. В некоторых местах её края были обрамлены гнойным и некротическим составляющим. В общем, зрелище максимально отвратительное и крайне неприятное. В нос по-прежнему бил запах гнили, который так любят описывать эпитетом «сладковатый мясной». Хоть я не впервые сталкивался с запахом гнилой плоти (на наших строительных объектах и не такое бывало, когда бомжей откапывали после зимы), я никак не могу понять, какую такую сладость в нём находят.

Я немножко выругался, отступил пару шагов назад и приготовился обойти бедное животное. В голове пронеслась шальная мысль, вопрошающая: «да кто ж это так оставил?» Но я тут же отдёрнул себя. Какая разница, кто? И что это изменит? Неприятно, конечно, такое встречать — отголоски и безусловный результат деятельности госпожи смерти. Особенно когда ты весь бодрый и активный бежишь куда-то по своим делам, а тут перед тобой лежит законченная жизнь — в грязи осеннего парка, никому не нужная, брошенная животина. Такой же ненужный конец.

В общем, дальше я бежал уже с максимально философскими и грустными мыслями. Радоваться мне ничему не хотелось, прежнего удовольствия от бега я уже не получал. Казалось, этот мерзкий запах преследовал меня по пятам, проникая сквозь легкие с каждым вдохом, а перед глазами стояли изъеденные разложением и насекомыми бока и торчащие кости. Бег, который ещё минуту назад был свободой, теперь превратился в попытку убежать от собственных мыслей.

Я завершал утреннюю разминку, утешая себя тем, что жизнь такая, какая есть, и если на это обращать внимание — можно свихнуться. В общем, я побежал домой. Перед работой у меня оставалось ещё полтора часа — как раз успеть привести себя в порядок после пробежки, закинуть в рот варёное яичко с сосиской и выйти на работу.

Мне хватило десяти минут, чтобы привести себя в порядок в душе. Когда я вышел в коридор, то вдруг почувствовал всё тот же трупный запах, что чувствовал в парке, только в этот раз в моей квартире. На секунду я остановился, осматриваясь. Видимо мозг, должно быть, настолько впечатлился увиденным в лесу, что теперь проецирует запах. Это вроде бы рациональное объяснение позволило мне выйти из ступора и продолжить сборы на работу.

Но спустя десять минут, когда я уже отвлёкся от воспоминаний о парке и совсем не думал о разлагающемся трупе на дороге, я вдруг понял: в квартире действительно стоял запах гнили. Он обволакивал, проникал в каждую щель, казалось, оседал на одежде и в волосах. Я чувствовал себя запачканным, хотя только-только вышел из душа.

Я отложил все сборы на работу и принялся внимательно осматривать всё, что попадалось под руку и на глаза, выискивая источник вони. Животных у меня не было — соответственно, сдохнуть в квартире никто и нигде не мог. Гипотетически, конечно, можно было предположить, что у соседей могли жить домашние крысы, хомяки или мыши. Кто-то сбежал из клетки, пролез ко мне, забился под плинтус и там успешно сдох, после чего начал смердеть мне на всю квартиру. Но я исключал такой вариант: я жил в новостройке, полученной по программе реновации, на четырнадцатом этаже, и вряд ли тут могло образоваться естественное крысиное царство и вряд ли соседи держали мелких грызунов.

Я визуально осмотрел всю квартиру, но не нашёл ничего, что могло бы источать этот странный, честно говоря, мерзко-отвратительный запах. Залез под раковину, где стояло ведро с мусором, внимательно осмотрел содержимое, хотя прекрасно знал, что ничего такого туда не выкидывал — да и не было у меня ничего зловонного изначально. Но распространяющийся запах гнили, который я уже отчётливо чувствовал, не оставил мне выбора. Плюнув на незначительное количество мусора, я в итоге собрался, спустился на первый этаж и выкинул пакет — даже не стал спускать в мусоропровод, а вынес на дворовую помойку. Заодно решил проверить: вот выйду из квартиры, а когда вернусь — пропадёт ли запах?

Я вернулся домой, и запах по-прежнему стоял. Значит, подышать свежим уличным воздухом не помогло. Но когда я снимал кроссовки, то заметил, что сбоку на правом кроссовке, на подошве, присох кусочек мяса с шерстью. Видимо, утром, когда я бегал, я задел плоть этой собаки и притащил её в дом. Я принёс смерть, да ещё и не самую лучшую, в свой дом, в свою чистую, новенькую квартиру. От этой мысли по коже пробежал неприятный холодок.

— Твою мать, — прошипел я, хватая кроссовок, и бегом побежал в ванну. Под горячей струёй я сшибал остатки мёртвого животного, собирал на совочек и спускал в туалет, боясь забить водосток мертво плотью. Кроссовок я мыл долго и тщательно, даже пожертвовал свою старую зубную щётку: тёр подошву мылом, хорошенько прочищал складки, вмятины, любые заломы на кроссовке. С помощью щётки я очистил кроссовок так, что он букавльно засиял. Естественно, пришлось сделать то же самое и со вторым.

Я уже практически опаздывал. Рутина, которая обычно спасала меня от лишних мыслей, была нарушена. И теперь мне предстояло идти на работу, чувствуя себя так, будто я с утра принял ванну из тухлятины.

Но в целом я был доволен, что наконец нашёл ту хрень, которая источала вонь в квартире, избавился от неё и, закончив с отмыванием кроссовок, побежал на работу.

Вечером, когда я вернулся с работы, я был ошарашен, как только зашёл в коридор: в квартире снова стоял этот запах.

— Да ну ёб твою мать, — выговорил я, снимая кроссовки и тут же оглядывая их подошву. Вдруг я каким-то чудом не заметил утром ещё один кусок мёртвого пса на обуви, и потому здесь опять смердит? Но нет! Вся обувь, стоявшая в коридоре, была осмотрена, и ничего зловонного — ни на подошве, ни на самой обуви — я не нашёл.

Поиски пошли по новой. Мне пришлось снова облазить всю квартиру с ног до головы и перевернуть всё, что у меня есть. Даже осмотрел плиту и её ящик — думал, что, может пока я готовил, там где завалился кусок мяса и протух. Но всё было стерильно чисто: да и в целом я очень редко готовил. Найти источник зловония я так и не смог. Впервые за много лет я почувствовал себя будто бы беспомощным. Казалось, эта вонь издевательски хохотала над моими попытками, дразнила, продолжая проникать сквозь стены и мебель

Мне ничего не оставалось как распахнуть окна — несмотря на то что день уже клонился к вечеру и на улице становилось прохладно. Я открыл и балкон, устроив сквозняк в квартире, в надежде, что осенний уже промозглый ветер, поднимающийся в вечерней мгле, выгонит из квартиры остатки вони, которая, вероятнее всего, всё ещё держалась после утреннего инцидента с кусочком мёртвой плоти на кроссовке. Я же пошёл в ванную готовитья ко сну.

Разобравшись с вечерним «туалетом» и покинув ванную комнату, я обратил внимание, что открытые окна и свежий воздух помогли — квартира вроде больше не воняла трупом. Мне же оставлось только поужинать и отправиться спать, чувствуя себя немного свободнее.

Утром я проснулся от истошного звука будильника — и от того, что нос выворачивало наизнанку. Всё те же, уже знакомые мне воздушные трупные волны, усиленные в разы по сравнению с теми, когда смердел всего лишь один кусочек на подошве.

Я вскочил с кровати и, недолго думая, побежал по-новой осматривать всю квартиру — хватал в руки банки и склянки, рассматривал их со всех сторон в надежде увидеть, что на них где-то затаилось нечто, что гниёт и источает вонь. Каково же было моё удивление, когда, добравшись до коридора, я поднял те самые кроссовки, в которых бегал и наступил на кусок падшего животного, — и снова увидел на правом кроссовке, на том же месте, остаток гнилой плоти, размазанный по подошве. Я почувствовал, как желудок скрутило. Это... это было невозможно. Мозг отказывался принять очевидное, но глаза видели, а нос ощущал.

— Да как же такое может быть?! Неужели я спятил? Подбросил себе сам? Или это чья-то злая шутка? — вырвалось у меня, когда я поднёс кроссовок ближе к глазам. Снова испачканный в мёртвой плоти кроссовок.

Я ведь никуда в этих кроссовках после вчерашнего вечера не выходил. Я часто разговариваю сам с собой, да, частенько, поэтому не удивлялся, и вряд ли пространство вокруг меня могло бы этому удивиться. Но то, что на моих кроссовках снова появился кусок трупа, — вот это было по-настоящему удивительно и страшно одновременно. Страшно, когда ты понимаешь, что ничего не делал, а в твоих вещах или пространстве что-то изменилось. Стало не по себе — нет, «не по себе» это не совсем верно. Стало настолько жутко, что захотелось выйти из квартиры и больше сюда не возвращаться, — вот это больше подходило под описание того, что я испытывал.

Медленно, едва двигаясь, не отрывая глаз от мёртвой плоти на кроссовке, я двинулся в ванную — отмывать. Честно говоря, я уже даже не знал, что и думать, как мне жить дальше и что со всем этим делать. И точно ли я не тронулся умом.

Проверить, тронулся ли я умом, можно было только одним путём — позвонить Серёге. Это школьный мой друг. По программе реновации мы удачно переехали в один и тот же дом, как и раньше жили в одном доме — только я оказался на четырнадцатом вместо четвертого, а он на пятом вместо второго. Я решил, что надо позвать Серёгу в гости, посмотреть на его реакцию — почует он или не почует, а заодно рассказать обо всём происходящем.

Ещё пока я был на работе, я написал своему другу с предложение зайти вечерком. Сергей практически сразу же ответил, что совершенно не против, поскольку и сам давно хотел, да ноги не доходили.

Уже вечером в дверь моей квартиры раздался стук. То был Серёга, по привычке стучавший, в то время как в новой квартире у меня появился звонок. Я же в тот момент как раз в очередной раз отмывал кроссовок, на котором опять был приличных размеров шмат мёртвой тухлой плоти. Я уже не понимал, как эта плоть появляется на моём кроссовке, но с каждым разом вонища в квартире распространялась всё больше и больше.

— Заходи, — я открыл дверь и запустил друга в квартиру. Серёга в тапках прошёл в коридор, а затем и в кухню. Он поднялся со своего этажа как обычно в домашних тапках и без верхней одежды. Не успел он войти в квартиру, как тут же скривился. Я и сам чувствовал тухлятину и её обволакивающий, едкий смрад, который, казалось, уже въелся в стены и мебель, несмотря на все мои попытки его выветрить.

— Фу, Валер, что у тебя за вонь? — спросил он.

«Ага», — подумал я про себя, чуть ли не потирая руки от счастья. Значит, вонь чует, значит, вонь — никак не плод моего воображения. С одной стороны, это хорошо, а с другой — посмотрим дальше.

— Да у меня тут, знаешь ли, такие дела творятся, что и не описать.

— В каком плане? — не понял Серёга.

— Да я про вонь про эту. Я тут позавчера вроде наступил, пока бегал, на труп собаки. Пришёл домой — кусок этого мёртвого говна у меня на кроссовке. Так с тех пор и воняет по всей квартире трупом, а я каждое утро смываю всё больше и больше куски трупа со своих кроссовок.

Серёга молча смотрел на меня, я — на него, и мы как будто оба понимали: то, что я сейчас сказал, звучало максимально странно и мало походило на реальность.

— Ага, — сказал Серёга. — А ты бухать не начал, на всякий случай уточню?

— Да нет, ничего я не бухаю, не курю и не наркоман. Всё как обычно. Поэтому и говорю тебе, что чудеса какие-то творятся.

— Слушай, может, ты просто бегаешь и всё-таки наступаешь на этот труп, или другой какой, поэтому и приносишь каким-то образом всё это на кроссовках?

— Да чего ты, Серёг! — отмахнулся я, потирая лоб. — Я же говорю, мистика какая-то. Вонь из квартиры никуда не уходит, потому что каждое утро я просыпаюсь — а кроссовки снова грязные.

— Да, действительно мистика. Если ты ничего не употребляешь, — на всякий случай добавил Серёга.

— Отвечаю тебе, я на пробежку каждое утро хожу. Ну какой «бухать»? Я что, сдохнуть, что ли, хочу, пока бегаю, и лежать, как этот труп собаки, на который я наступил?

— Ну да, чёрт его знает, — ответил Серёга и пожал плечами. — Ладно, давай чаю попьём. Окна открой что ли, чтобы вонь выветрилась.

В глазах друга я видел не просто недоумение, а тень какого-то смутного беспокойства. Он ничего больше не говорил, но то и дело морщился, когда запах становился особо удушливым. Я пошёл же пошёл ставить чайник и проверять окна — все ли было открыто из того, что можно было открыть.

Стоит ли говорить, что следующим утром я проснулся, и меня чуть не вырвало: в квартире уже не просто стоял какой-то отголосок трупного запаха — я как будто проснулся внутри самого трупа, настолько сильно смердело. Я быстро вскочил с кровати и тут же побежал в коридор, прекрасно зная, что мои кроссовки опять испачканы трупом. Было ощущение, что эти кроссовки сами по себе ходят куда-то гулять без меня. Я схватил обувь и побежал в ванну, чтобы скорее смыть с них тухлятину.

Закончив дело, которое стало уже почти инстинктивным, я взглянул на себя в зеркало — и в тот момент сильно ужаснулся. Кусок этой плоти был размазан у меня по щеке: бордово-коричневая тухлая кровь с собачьими волосками и кусочками кожи вперемешку блестела на моей скуле.

— Блядь, — проскрипел я и тут же принялся отмывать лицо от этой мерзкой блевотной консистенции. — Ну надо же быть таким неловким мудаком, — тихо причитал я, намыливая руки и лицо. — Ну как же так?..

Видимо, пока я смывал плоть с кроссовка, я задел эту дрянь рукой да ещё и провёл себе по лицу.

— Дебил, — костерил я себя почём свет стоит.

Ведь трупные выделения и вообще всё, что связано с трупами, мне совсем не нравилось, а уж на моём лице — тем более. Да я даже фильмы ужасов и треш не смотрел именно по причине брезгливости и отвращения. Мне необходимо было проявлять максимальную осторожность, а я, дебил, махал руками так, что испачкал себе всю рожу.

Закончив водные процедуры, я побежал на кухню, где у меня хранились медицинские принадлежности, и протёр всю щеку спиртовой салфеткой. Хотел ещё и хлоргексидином попшикать, но остановился на спирте.

Утром следующего дня я открыл глаза уже в привычной вонище. Единственная, но существенная, разница была в том, что на этот раз трупный запах концентрировался у меня в спальне, а не в коридоре, как раньше. Я сонными глазами обвёл комнату — ничего странного не увидел, кроссовок в комнате, к счастью, не нашёл.

Я поднялся с кровати и пошёл в коридор за кроссовками, готовясь снова их отмывать, — и застыл в леденящем холоде: кроссовки были чистые.

— Откуда же тогда вонь? — повторял я сам себе, оглядывая коридор.

Источник я нашёл где-то через полчаса. Он был на моём лице. На скуле — там, где вчера я случайно потёр себе лицо мёртвой плотью.

Только теперь на скуле не было чужой мёртвой плоти — там разлагалась моя собственная. Я пялился на своё отражение, и это было хуже любого кошмара. Чужой труп — это одно. Но моя собственная плоть, превращающаяся в гниль прямо на лице, без видимой причины... Этого не могло быть. Мозг отчаянно искал объяснений, но их не было.

Верхний слой кожи был будто сорван, исчез — я не знаю. Открытая обширная поверхность на коже с белёсыми кусочками омертвевшей ткани, где кровь уже превратилась в коричневый цвет и сгустками забивала рану. Воняла именно эта рана.

Я осторожно прикоснулся пальцем вокруг раны, и кожа тут же раскрылась полностью — изнутри хлынул зеленовато-белый вонючий гной.

— Блядь, — прошипел я и тут же схватил салфетку, вытирая хлынувший гной. Я снова начал умываться, промывая рану: мылом, спиртом, мылом, спиртом. Затем аккуратно обработал, положил йод и дегтярную мазь, чтобы вытянуть гной, который там остался. Рану я залепил хирургическим пластырем — слава богу, таковые у меня имелись дома, разных размеров. А после работы помчался к хирургу в городскую поликлинику.

Хирург особо не удивился тому, что увидел, особенно когда я ему сказал, что случайным образом размазал себе по лицу шмоток мёртвой плоти. Сказал, что я дебил и будем надеяться, что нет заражения крови. Я пытался объяснить про мистическую повторяемость, про то, что кроссовки каждое утро были измазаны трупными соками и плотью, но он лишь отмахивался, мол, «всякого насмотрелись». Его спокойствие было одновременно утешением и пугало, ведь он явно не понимал, что происходит. Сказал, что сейчас всё вскроет, почистит, положит мазь — и всё будет хорошо. Сказано — сделано. Лицо мне обкололи обезболивающим, вскрыли рану, почистили, весь некроз убрали — и домой я пришёл как новенький, за исключением того, что пол-лица было раскурочено. Уже дома я убедился в том, что что рана была идеально чистая, прямо свеженькая, кровь и ткань приобрели естественный оттенок — все эти бледно-зелёные, белые мёртвые ткани хирург из раны убрал.

Я хотел бы успокоиться на этом и подумать, что всё, с этим трупом покончено. Но на следующий день кошмар гнилостной вони распространился с новой силой. Я уже знал, куда мне надо бежать, — прямиком в ванную к зеркалу. И вот: гнилая рана на моём лице стала сильно больше и шире. Теперь это была не только скула, а практически вся правая часть лица, а мёртвая ткань постепенно подбиралась к глазу и поднималась вверх, к правой брови.

Я заорал дурниной, глядя на себя в зеркало, и тут же вызвал скорую. Меня увезли в больницу, в отделение гнойной хирургии. Там меня снова ковыряли, потрошили, скрывали, снова ковыряли, снова вскрывали, иссекали. На седьмой день, кажется, выписали — сказали, всё чисто, всё хорошо и прекрасно, иди домой заживать.

Я боялся смотреть на себя в зеркало, поскольку врачи всю неделю то и дело что-то резали на моём лице, вытаскивая оттуда гниющую ткань. Но я всё же посмотрел — специально, чтобы увидеть, как я выгляжу теперь. Как выглядит рана? А рана выглядела прекрасно — чистая, как и должна быть после хирургического вмешательства. Я прекрасно знал, как должна выглядеть чистая рана, и был рад, что она выглядела именно так. С этим я и поехал домой. В тот вечер я даже позволил себе немного расслабиться, впервые за долгое время почувствовав подобие облегчения. Как же я ошибался...

Утром я проснулся — и гниль снова была на месте. На всей правой части лица, покрывая лоб, и уже захватив левую часть лица, и опускаясь ниже. В некоторых местах оголились кости, испещренные гнилью. И — к моему ужасу — когда я обрабатывал собственные раны, естественно, дотрагиваясь до них, в то утро я увидел разложение плоти на своих руках. От отчаяния и охватившего меня ужаса, я схватился за голову, и в этот момент понял, что у меня в руках остаются мои собственные волосы. И не просто волосы, а вместе с мясом, частично снятым с кожей головы. Это был какой-то пиздец.

Я носился по врачам, не зная, что мне делать. Врачи тоже не знали, что со мной делать. Я видел в их глазах не только растерянность, но и страх, который они старались скрыть. Они боялись меня, боялись того, что происходило с моим телом, так же, как и я. Они таскали меня на посевы, таскали на операции, я был весь изрезан. Но не успевали хирурги вычистить от гноя очередную часть моего тела, как утром я просыпался и понимал, что ещё одна, только что неповреждённая часть уже повреждена и тоже находится в стадии гниения. Причём гниения не такого, когда ты подцепил инфекцию и рана только начала нарывать, а именно в стадии трупного гниения и разложения.

Я отчаивался уже до такой степени, что в конечном счете перестал ходить к врачам, потому что всё это было бесполезно: мне с каждым разом становилось только хуже и хуже, и я не знал, что мне делать. Я был в потоке тотального отчаяния. За всё то время, сколько меня оперировали и сколько раз оказывали мне первую помощь, я уже прекрасно знал, как и чем мне следует себя обрабатывать, поэтому справлялся сам — стоя каждое утро дома у зеркала, накладывал на себя очередные повязки с различными мазями, протирал хлоргексидином и перекисью кровоточащие гнойные раны. На мне уже не осталось ни одного живого места.

Пока я находился на больничном — слава богу, доблестные врачи соизволили выписать мне больничный лист, — так что хотя бы вопрос с работой был решен. На улицу я старался выходить как можно реже, потому что врачи предполагали, что у меня слишком сильно ослаблен иммунитет, который не реагирует ни на одну инфекцию, которую я мог подцепить.

Серёга поначалу был уверен, что я занёс инфекцию, случайно подхватив её от дохлой псины во время пробежки. Хотя потом он сам говорил, что никогда в жизни с таким не сталкивался и знать не знает, что такое вообще может быть. Факт остаётся фактом: помочь мне никто не мог. Оказать первую помощь при гнойной инфекции — могли, а остановить её — никто не мог.

Я потратил практически все свои деньги на перевязочные материалы и обработку ран. Я совсем облысел, тело почти полностью сгнило, с пальцев отвалились все ногти — и на ногах, и на руках, — да и сами пальцы начинали чернеть и отваливаться, буквально как сухие веточки. Чертовски всё это болело, ныло, и я не знал, как мне лечь, как мне встать. Я не мог справляться с этой адской, ноющей, дёргающей болью, потому что каждый новый нарыв — внутри или снаружи — сопровождался характерной дёргающей болью в нерве, отвечающем за поражённую область. Тело раздувало, кожа краснела, нагревалась, у меня постоянно поднималась температура. Мне кажется, я так в жизни не страдал. Единственное, чего я хотел, — чтобы всё это прекратилось. Но оно только развивалось и развивалось. Мой мозг, казалось, превратился в сплошной нарыв, пульсирующий в такт с остальным телом. Я пытался считать вдохи, концентрироваться на далёком звуке машин, но всё было бесполезно. Боль была единственной реальностью.

Иногда я закрывал глаза и снова видел тот кусок собачьей плоти на кроссовке. Неужели всё началось с этого? Неужели я подхватил не инфекцию, а что-то что не могу объяснить ни я, ни врачи, никто другой?

Своего друга, Серёгу, в гости я больше не звал, да и вообще говорил людям, что я очень заразен, — чтобы меня, не дай бог, никто не трогал, чтобы потом человек не ощутил всё то, что ощущал я. Я представлял их лица, их ужас, и понимал, что закрыться в квартире — это моё лучшее решение. Лучше, чтобы последним воспоминанием обо мне у людей, которые меня знали, был я прежний, а не это гниющее ублюдство.

Мне же остаётся только догнивать и забыться в этом бренном мире. Догнивать я ещё не знаю сколько буду — пока что отваливаются пальцы, но гнилостная инфекция бодрыми шагами ползёт вверх по моим конечностям и подкрадывается к жизненно важным органам.

Мне осталось не так уж и долго.