Надеемся представить её на Санкт-Петербургском книжном салоне. 

Отрывок, открытый для всех: 

...В 18 час. 55 мин. внезапно
раздался сильный взрыв справа за кормой корабля. Я выбежал на мостик и по пути
туда увидел расходящийся дым от взрыва. Была низкая облачность. Первое
предположение – самолёт бомбардировщик сбросил бомбу из-за облаков. На мачте
поста службы и наблюдения и связи, на колокольне городской церкви взвился
сигнал – «Неприятельский самолёт».

Однако шума моторов не было слышно. Взрывы и
всплески повторяются. Падения – кучные. Некоторые повторяются почти в одной
точке и в расстоянии 50–100 м друг от друга. Большое количество осколков
булькают по воде, падает к ногам. Дым – как при взрыве артиллерийского снаряда.
Но эти впечатления накапливаются медленно и постепенно, а первое впечатление –
это взрыв и сигнал на посту «Неприятельский самолёт». Поэтому я утвердительно
киваю головой на вопрос Аксёнова – «Стрелять?». Он даёт несколько выстрелов
почти в зенит – на всякий случай, «На белый свет», что называется. Командир
орудия Иванушкин приносит мне ещё горячий осколок, упавший к нам на палубу. По
радиусу кривизны, по характеру излома металла определяю, что осколок
принадлежит не авиабомбе, а артиллерийскому снаряду калибром 200-мм.

Всплески
на воде и разрывы на берегу ложатся чрезвычайно кучно. Совершенно очевидно, что
даже наиболее плотно сомкнутый строй бомбардировщиков не мог бы обеспечить им
последовательного сбрасывания бомб почти в одну точку.

Итак, «Бурея» под обстрелом 200-мм
орудий. Мы не знаем места неприятельской батареи и не видим противника. Он
где-нибудь километрах в 30–40 от нас ведёт огонь по невидимой цели. Всплески
ложатся вплотную к кораблю вдоль правого борта, осколки стучат, как град,
ударяясь в палубу.

Разнесены шланги на случай
возникновения пожаров. Дали воду в пожарную магистраль. Пипки шлангов направлены
пока за борт. Аварийные группы по отсекам приготовились к борьбе с водой и с
огнём. Личный состав всех боевых частей стоит на своих боевых постах в
вынужденной бездельности.

Четыре дня назад мы дрались с
финско-немецкими батареями, маневрируя среди банок в 10 кабельтовах от неприятельского берега, то
выбрасывая огневой шквал, то скрываясь за дымовой завесой. Тогда у нас были и
раненые, было и прямое попадание снаряда под мостиком. Но там мы видели вспышки
неприятельских выстрелов, мы сами наносили удары, и каждый напряженно работал,
в увлечении боем не думая ни об осколках, угрожающих отдельному человеку, ни об
опасности для корабля. Теперь обстановка была иной: бессильные что-нибудь
сделать, мы могли только ждать удара.

Я пытливо всматривался в лица
своих бойцов и командиров. Люди стояли спокойно и сосредоточено на своих боевых
постах.  Командиры орудий смотрели на
мостик, ожидая команды артиллериста. Трубочные замерли на банкетах у орудий,
держа снаряд в одной руке и ключ – в другой. Наблюдатели левого борта стоят
спиной к разрывам неприятельских снарядов и внимательно наблюдают в своих
секторах. Непоколебимое мужество под огнём, на который нельзя отвечать огнём
же, уверенная власть над собственными нервами, полное внутреннее преодоление
страха смерти – вот, что я прочёл в спокойных позах моих людей, в их лицах и
свободно сложенных пальцах рук.

Снаряды продолжали ложиться по-прежнему
за кормой и вдоль правого борта корабля, в расстоянии от 2 кабельтов до 50
метров от борта. Вместе с осколками на палубу тяжело падала вода от ближайших
всплесков.

Невольно мне вспомнился вход
корабля «Азов» в Наваринскую бухту под перекрёстным огнём крепости Наварин,
батарей на острове Сфактерия и кораблей турецкого флота в день 8 октября 1827
г. Лазарев на корабле «Азов» не открывая огня до тех пор, пока не стал на якорь
по диспозиции. Лишь заняв свое место, он вступил в бой с пятью неприятельскими
кораблями…

«Бурея» на этот раз была под
безрезультатным обстрелом восьмидюймовых орудий около 7 минут. В этот день,
думается мне, корабль сдал свой последний зачёт – труднейшее испытание
дисциплины, спокойного мужества, бестрепетной готовности личного состава отдать
свои жизни за Родину – даже не в упоении боем, не в бешеной динамике движений
орудийных расчётов, без вдохновляющей музыки собственных выстрелов и резкого,
возбуждающего нервы звона падающих на палубу стреляных гильз, а в холодном
упорстве вынужденного бездействия.